Штора

По Хогвартсу часто ходят слухи, кажется, даже сами стены передают их, подобно сломанному передатчику, и в итоге новость меняется до неузнаваемости. Ученики привыкли к этому, но сплетничать не перестают — наоборот, с новой силой они берутся обсуждать, кто с кем держался за ручку, кого заперли в оранжерее профессора Стебель наедине с мандрагорами, как прошла тренировка у ловцов, и кто в этом году будет принимать участие в матчах от факультетов. Кто поспорил с преподавателем, кто получил наказание на отработку, что сказала Минерва Макгонаггал опаздывающим первокурсникам… В общем, тема могла быть любой. Главное — интересной, запоминающейся и хотя бы с ноткой скандала. Том обладал отличным пониманием, как и куда следует надавить, чтобы новость разлетелась, как горячие пирожки с повидлом в Хогсмиде. Сегодня у них с Гарри ночное дежурство старост, а пунктуальный Реддл уже стоит у портрета Полной Дамы, ожидая, когда покажется растрепанная очаровательная макушка гриффиндорца. Минуты тянулись… и тянулись… — Опоздал, — без упрека произнес Том, видя запыхавшуюся фигуру. — У меня… кх… была тренировка… в боку болит. — Переживёшь. Поттер посмотрел на него так, будто планировал уничтожить одним взглядом. Реддл ухмыльнулся, и в ухмылке этой напоминал кота, позарившегося на сметану. — Мы на равных тут, — напоминает гриффиндорец, — так что прекращай себя вести как… — Да? — Вот так. — За это ты меня и любишь, признай. — Ты невыносимый. — Тебе нравится моя невыносимость. Выдохнул? Пошли. Кажется, староста Слизерина специально передвигался по знакомым коридорам медленнее. Гарри внутренне был ему благодарен. Мерлинова печень, представьте, бладжер прилетел в самое ребро! Когда Гарри почти поймал снитч, его обломали внезапным ударом. Разумеется, он не собирался говорить об этом Реддлу. Зачем жаловаться? Тем более тому, кто может высмеять его за любое слово. Хотя именно эта ирония порой и нравилась Поттеру. Не всегда она была к месту, и все же от нее на душе становилось теплее. Приходило понимание, что ты кому-то нужен. Ладно, не просто кому-то — а именно ему, Тому. Грело сердце. Но Гарри никогда не благодарил его вслух. Они шли молча и рассуждали о своем. Том думал о том, что ждал эти тихие минуты весь день, просто чтобы пройтись рядом с ним. Нависнуть над очередным нарушителем-младшекурсником, пугая улыбающейся маской и забавляя Поттера. Видеть улыбку и понимать, что этот мир еще не совсем безнадёжен. А сам Гарри… вспоминал все их встречи, вплоть до сегодняшнего дня. Каждый раз инициатором был Реддл: именно он предложил совместное дежурство, чтобы «укрепить дружбу факультетов». Том приходил иногда на тренировки Гарри и делал вид, что учится, на самом деле следя за тем, как ловец Гриффиндора совершает уверенные трюки в воздухе, а потом ему прилетает от капитана. Слизеринца ведь никогда не интересовал квиддич, но тот все равно приходил и смотрел. Иногда в дождь, слякоть и снег. Еще Том говорил ласковые вещи. Он мог сделать что-нибудь из ряда вон выходящее с совершенно бесстрастным выражением лица. Например, гладил настолько осторожно и с благоговением тыльную сторону ладони на прорицании, что Гарри утыкался носом в стол и прятал взгляд. Проводил по позвоночнику сверху вниз указательным пальцем, заставляя вытянуться по струнке от приятных ощущений. А на немой вопрос отвечал с усмешкой: «держи осанку». Реддл мог приносить вкусности. Гарри обожал сладкое, и иногда волшебным образом находил на своей кровати коробку шоколадных лягушек или сахарные перья. Каким образом подарки Тома попадали в гостиную Гриффиндора, он понятия не имел, но подозревал, что тот подкупил домовиков. Или уговорил. Скорее, уговорил. И лишь представляя эту картину, как ради него Тому пришлось взаимодействовать с не самыми уважаемыми им существами, ему становилось легче. Реддл потихоньку оттаивал к окружающим. Не считал врагами всех — лишь девяносто восемь процентов находящихся рядом учеников и некоторых учителей. Но будто бы… Гарри он воспринимал на равных. И, опять же, всегда делал первый шаг. А что Гарри давал в ответ? Ну, он мог закатить глаза на очередную колкость. Нахмуриться на слишком пристальный взгляд Тома. Еще мог задерживать дыхание во время чего-то смущающего и молчать, как рыба. Замирать, когда Том пытался чуть-чуть его расшевелить. Не подходить к нему после тренировки и делать вид, что ничего не происходит. А еще молчать во время дежурства, которое Реддл с таким трудом вытянул у Слизнорта. Внутренности скрутило неприятное осознание себя овощем рядом с Томом, который действительно пытался пробиться сквозь алмазную броню в течение многих месяцев (Гарри боялся думать, что лет). Поэтому сегодня… да, ребро, конечно, болит. Ну и что с того? Вечно можно находить обстоятельства, которые будут мешать добиваться самого главного. И Гарри хотел переродиться из кабачка в аппетитное рагу. Точнее, стать коктейлем с фисташковым мороженым, а не сухим молоком. …Видите? У него огромные проблемы с тем, чтобы выражать свои мысли, как подобает. Поттер выдыхает медленно. Они как раз идут мимо больших длинных штор холла, вокруг тишина, ни души. В груди бешено колотится сердце. Гарри облизывает пересохшие губы, сжимает похолодевшие руки в кулаки. Сейчас — или никогда! Давай! Ты — не тряпка, ты целая стальная швабра, Гарри! Будь ей! Резко разворачивается к Тому, берет его за плечи и вжимает в штору. Честно говоря, Реддл на пару секунд растерялся. Не понимая, что происходит, он во все глаза уставился на гриффиндорца, приоткрыв рот от удивления. И Гарри решает этим воспользоваться. Целует резко, загнанно, выдыхая жарко воздух, пересчитывая языком чужие зубы, оттягивая нижнюю губу. Том даже не успевает ответить — он пытается осознать происходящее, когда его собственнически берут за бедра и прижимают ближе к себе, укутываясь в шторе поглубже. Из Реддла вырывается нечто, похожее на удивленный стон, и замирают оба. Слизеринец от того, что впервые, кажется, издал подобное. А Гарри от понимания: он хочет услышать это еще раз. Аккуратные черты лица Тома выглядят ужасно живыми, в противовес его обычной каменной маске. Лихорадочный румянец — тоже. Точнее, воображение Гарри очень четко дорисовывает то, чего не видно в темноте, но он точно знает, что оно есть. Поттер кладет руки на чужие плечи, нажимает немного, просто чтобы ощутить — он рядом. Не сбегает. Кажется, еще не понимает, что это просто попытка проявить инициативу. У Гарри плохо получается говорить, поэтому он будет показывать действиями. Наклоняется к слизеринцу и целует уже спокойнее, наслаждаясь, смакуя каждый чужой выдох. Пальцы потихоньку расстегивают его мантию. Самое необычное — Реддл молчит. Не подтрунивает, не смеется — в абсолютной тишине слышны только его рваные выдохи. Но он и не говорит остановиться. Гарри наклоняется к его шее. Немного оттягивает мантию, чтобы увидеть шелк нежной кожи. Касается ее губами. И чувствует, что пальцы Тома впиваются в его руки: не чтобы остановить, а для удержания равновесия. Мысль ударяет пьянящим током: ему настолько нравится, что подкашиваются колени? Как ни удивительно, Гарри был прав. Том был в шоке. Нет, он буквально стал самим понятием шока на какое-то время. Его твердолобый, неподступный, правильный, нечитаемый и одновременно очаровательно предсказуемый Поттер первым зажал его в коридоре. Как будто они — хах! — обычные влюбленные школьники! Поттер явно поступился своими моральными принципами в тот момент. Реддлу ничего не стоило проявлять знаки внимания по отношению к Гарри, и он догадывался, что гриффиндорец не может в силу своего характера отвечать на них, и довольно быстро привык к правилам игры. Или убеждал себя, что привык, потому что сейчас всё существо Тома трепетало от восторга. Но Поттеру необязательно об этом знать — загордиться может. Дорожка поцелуев ведет ниже. Реддл сдавленно, обрывисто и тихо ахает, тут же закрывая ладонью рот. Спина ощущает холодную опору, их со всех сторон скрывает штора, вокруг полная темнота. Он пытается нащупать рукой хоть что-нибудь, за что можно зацепиться, но ничего, кроме самого Гарри, нет, потому пальцы сжимают тяжелую ткань. Гарри расстегивает мантию до конца и дотрагивается до брюк, оглаживая их, ладонью тягуче медленно проводя по внутренней стороне бедра Тома. Слышится звук расстегиваемой молнии. Том понимает, что Гарри спускает его брюки вместе с бельем. «Да ну… да ну?...» В голове заело что-то бестолковое. Темнота обостряет все чувства. А язык наглого гриффиндорца проходится по обнаженному члену, от мошонки до самого кончика головки. Гарри впервые пробует Тома подобным образом. Уши ласкают сдержанные выдохи. И староста Гриффиндора заглатывает полностью, немного давится, старается убрать зубы, создавая во рту вакуум. Первые секунд тридцать ощущения не самые приятные, однако Реддла дико возбуждает сама ситуация, потому на качество предоставляемых услуг ему глубоко плевать. Но потом Гарри начинает приноравливаться. Дракон его побери, почему он настолько обучаем в этом деле, а на предметах балду пинает?! — Мгх, — откидывает голову Том, чувствуя, как на лбу проступает испарина, а всё тело напряжено. Гарри не прекращает ласковую жаркую пытку ни на секунду. Шершавый горячий язык считает каждую венку, облизывает поступательно, а затем вновь Поттер берёт всем ртом. Реддл теряется в ощущениях. Голова идёт кругом, а в ноги отдаёт спазм. Он кончает, и только после понимает, что не предупредил. Блять. Гарри… Он… Всё проглотил. Том дышит загнанно, на щеках едва заметный румянец: впервые он возбудился настолько сильно, что потерял контроль. Из теплых объятий шторы сначала выходит именно Поттер. Весь взмокший, но довольный. Даёт Тому минутку надеть штаны и прийти в себя. Стоит рядом, молчит. Реддл выходит. Очищающим заклинанием так же молча стирает возможные следы их преступления с ткани. Сам, видимо, тоже успел наложить на себя пару невербальных очищающих. И на Гарри. Взглядами они не встречаются, идут вперед. Слышны только их шаги. Том медленно перевёл взгляд на перешептывающиеся хитрые картины. Как говорится, в Хогвартсе даже у стен есть уши, однако… ничего страшного. Так даже лучше. Пусть каждая собака… нет, каждая сова, кошка и жаба в школе знает — Гарри его. Мерлиновы кальсоны, Гарри вжал его в штору и действительно сделал… Сделал!.. Даже Том не уверен, хватило бы ему самому смелости повторить это. Теперь надо проверить как-нибудь… обязательно. Не только вжать, но еще и помять эти аппетитные ягодицы. Зайти дальше. Может, наложить скрывающие чары на штору, и попробовать сделать это, когда вокруг будет много народа? Какое тогда чудесное злое выражение лица будет у Гарри? Нет, ладно, это уже слишком. Преподаватели вряд ли оценят, если обнаружат. Том не хотел проблем Поттеру, хотя осознавал, что тот и так ходячая проблема. Его размышления прерывает тихий шепот. — Тебе… понравилось? Том не смотрит в ответ. Сжимает губы, чтобы не улыбнуться слишком радостно. Его хватает на легкий кивок. — Хорошо. Хочется расцеловать Гарри всего, каждый миллиметр. Но надо держаться. — Прости, если это слишком внезапно получилось. Ты… ведь знаешь, я, ну… иногда веду себя, как мозгошмыг. То есть. Кхм. Я говорю о том, что!.. эм… — Не мучайся, я тебя понял, — спокойно отвечает Реддл, — да, ты как мозгошмыг, кто бы это ни был. И меня всё более чем устраивает. — Какие мы официальные. — Да. Я стану министром магии. — И сейчас тренируешься на мне? — Да. — А если запрещу? — Не запретишь. — Когда-нибудь я тебя съем, — выдает Гарри и обгоняет Реддла на несколько шагов. Не видит счастливый блеск в глазах у Тома. А Том чувствует, что опасно влюбляется по уши.