Письма мертвого человека

***

      Енджун продолжает быть никем среди гнилых хрущевок. Продолжает считать, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Всегда ненавидел быть слабым. Кости его обволакивают спину. Любит стихи Пастернака, иногда предпочитает Бродского.       Плюгавые на вид пальцы нервно перебирают подол футболки, хотя сидит безмятежно.       Екклесиаст писал: «Бог знает нужное время, нужное место, нужного человека и ответ на ваши молитвы». Но Енджун знает, что ведь есть много любви в человечестве, почти подобной Христовой любви.       Не о Чхве Субине эта афоризма.       Тот смеется так коротко, и так низко, кашляя на окончании сладкого звука. Темные волосы с каштановым оттенком подсвечиваются под солнцем, и кольцо его серебряное на пальце отбрасывает блики.       Говорит он долго и сумбурно, словно сочиняет тюремную исповедь.       Любить его больше Бога — не искупаемый грех. Хотя дерзкий клошар из соседнего подъезда никогда бы не подумал, что о нем пишут стихи ночами напролет, стирая графитовый стержень в ноль.       Снова смех.       Енджун не улавливает смысл длинного рассказа. Он больше увлечен тем, кто говорит и как.       У Субина голос хриплый, низкий, то тихий, то громкий, прерывающийся на смех, доносящийся до ушных перепонок соседей сидящих за столом.       Вроде ничего, но для одного этот смех звучит так, словно рвет кожу и плоть в клочья, а каждый клык заточен.       Чхве Субин с детства связался не с теми ребятами. Один дал бутылку дешевого пива, второй дал белый пакетик. Был осужден государством и лишен родительской любви, но выглядит властно и гордо. Хотя кладбище тоже пестрит цветами, но не вызывает восторга.       Все очаровательные люди испорчены, в этом-то и есть секрет их привлекательности.       Обвить бы его шею нежными руками, а затем нацепить петлю на шею. Да только не может он. Слишком озабочен.       Это и пугает.       Встретились они как-то раз в местном магазине. Субин тогда стоял так близко. Высокий, что не дотянуться, если стоять не на носочках. Ощущалось его горячее дыхание на макушке, затем едва заметное прикосновение плечом к плечу, когда нагнулся ниже.       В тот момент Енджуну казалось, что он разденется догола, сядет на краю прилавка, раздвинет чресла, и отдаст свою ранимую душу.       А тот засмеялся тихо, как делают школьники на последних партах, и потрепал нежно-розовые волосы человека, которого видел сотни раз, а так ничего и не понял.       На его могиле никаких цветов не будет.       Импринты — это жесткие психологические программы поведения, впечатанные в психику людей в моменты уязвимости. Это своего рода условные рефлексы, которые лежат в основе всех видов поведения человека и закладывающиеся в раннем детском возрасте.       Так вот. У Енджуна тоже есть пара тройка рефлексов, когда объект обожания сидит в радиусе вытянутой руки.       Как сейчас.       Тот смеется — Енджун улыбается. Тот движется — Енджун наблюдает застывшими глазами. Тот говорит — Енджун опускает голову, хотя кончики ушей краснеют.       Он готов позволить Субину разорвать свою оболочку плоти, чтобы почувствовать прикосновение его ладони к своему сердцу, зная, что если сделает это в ответ, то собственные ладони мгновенно заледенеют.       Но не хочется заключать трагический распад близости, когда же он пленен стремлением к сохранению контакта.       Енджуна злит, когда Боги падают смертным в ноги.       Одни получают все с рождения, другим же приходится пытаться выжить в гневном обществе, в окружении босоты, которая заложила концепцию в свой мозг, что любовь — это навязчиво и противно.       Победить или умереть?       Он скоро будет сам, влюбленный, гнаться по моим следам.       Енджун не страдает (хотя знает, что острая боль приходит лишь в последствии). Но любовь как бегство от разврата. Заебался он объяснять одно и то же триста раз. Сколько можно кровь из-под кожи растирать на шрам?       Субину снова подали бутылку с пивом. Четвертую за вечер. А тот, снова тихо смеясь, принял, как родную, открывая крышку с помощью зажигалки, как давно научился.       Дьявол напился в хлам.       Аж кровь сворачивает, когда взгляд падает на кадык, движущийся при каждом новом глотке.       Где-то внизу, внутри, растекается, как мед, жаркое и острое чувство, мешающее сосредоточиться на зрелище. Чувство незаконной сделки с собственным телом. Если ему позволить растечься ниже, то обратного пути не будет. Он станет тем, кого презирает: мокрым, умоляющим, готовым размазать себя по полу ради одного косого взгляда.       Бутылка пива тем временем уже стоит на краю стола, допитая до дна.       Субин поднимает одну руку, прислоняет палец к уголку губ, стирая влажность, которую оставил на нем алкоголь.       Жест казался интимным. Енджун не признает сам себе. Соврет в собственных мыслях. Потому что правда в горле костью застряла. Правда в том, что он запоминает каждое движение ресниц, каждый выдох, каждое то, как Субин облизывает нижнюю губу, когда история доходит до кульминации.       Кульминация у Чхве Субина всегда одна: он снова всех наебал. Или себя. Разница стирается после четвертой бутылки.       Лучше тебя никого нет, но лучше б тебя и не было. Все, что закопали, не выроем. Теперь только одна беда…       Тот поднимает карие, искрящиеся глаза. Взгляд проходит насквозь.       Я ненавижу людей с твоим именем.

Конец.

В главных ролях:

Бог — Я.

Дьявол — Ты.