Любимый брат

— Слушай, я не хочу обидеть тебя или твоего старшего брата, чувак, но… Это пиздец как стремно. Мы собирались потусоваться, а теперь ты говоришь, что никуда не идешь? Серьёзно? — раздраженно кидает в лицо Чанбин. Он выпрямился, отдергивая руку, которую до этого схватил Хёнджин. — Ну извини, я не могу ему отказать. Я просто забыл про этот гребанный вечер, а мы каждый год отмечаем его, чтобы не обидеть родителей… — устало выдохнул высокий брюнет, скрещивая руки на груди. Они стояли за школой, точнее Чанбин туда убежал, когда услышал слова Хёнджина о том, что тот никуда с ними не пойдет. Парню надо было сбросить стресс, а курение отлично разжижает его мозг. Присев на корточки, старшеклассник затянулся, чтобы взглянуть куда-то вперед, где была только пустая спортивная площадка, забор и одинокий учитель физкультуры, который о чем-то препирался с другим учителем. Рядом стоящий Хван расстегнул надоедливую рубашку — на дворе жара, лето было невыносимым, особенно для такого, как Хван, что предпочитает зиму и холод, нежели потеть круглыми сутками под палящим солнцем, прижимаясь к какому-то вонючему мужику в автобусе. Его волнистые длинные волосы постоянно липли ко лбу, из-за чего приходилось завязывать их в низкий хвост — это вызывало дискомфорт, ведь резинка стягивала голову так, что начинали болеть мозги, а как известно, у спортсменов их не так уж и много. — Я помню, что это день смерти ваших родителей, но ты не задумывался о том, что твой брат буквально везде? Он следит за каждым твоим шагом, проверяет твои переписки, с кем ты виделся, гуляешь, ешь, трахаешься? — Чанбин по привычке щурится, когда дым попадает в его нос, но не кашляет, привыкая к колющему чувству. — Он очень сильно беспокоится, ты же знаешь. Когда родители погибли, он остался один в девятнадцать лет, приплюсуй к этому еще тринадцатилетнего спиногрыза. Получается какое-то лютое комбо. Он много работает, у нас нет практически времени провести его вместе, этот день особенный. — Всё равно мне кажется это странным. Он же контролирует всю твою жизнь! — И имеет право. Осталось совсем немного — закончить школу, поступить в университет, и тогда начнется моя лучшая студенческая жизнь, — расплывается в широкой и слишком довольной улыбке Хван, сжимая губами фитиль сигареты. — Обещай, что в следующие выходные ты точно пойдешь с нами! Блять, эти девчонки соглашаются куда-то с нами идти только потому что там будешь ты — чёртов принц! — кривляется Чанбин. — Им даже мои мускулы нравятся не так сильно, как твоя холёная рожа! — Завидуешь, свинка? — хихикает Хван. — Ладно, обещаю выбраться из заточения. Их дружба была крепкой и долгой, из всей компании они были единственными, кто общался с ранней младшей школы. Отношения были проверены не только ссорами, но еще и кулаками — нередкие драки, конфликты, недопонимание. Они со временем поняли, что их связь куда сложнее и крепче других, скорее всего, единственное, что сможет разрушить её это смерть, или Феликс. Стоило вспомнить о старшем брате, как лицо помрачнело. Школа и друзья были глотком свежего воздуха для Хёнджина, ведь Феликс — чёртов идеал старшего брата — всё чаще и чаще душил его своей опекой. Безусловно, брюнет любил его, любил его смех, его глаза и улыбку, любил веснушки, любил ласковые мягкие прикосновения, любил сказки на ночь и проверка на наличие монстров в шкафу. Феликс был идеальным — так казалось со стороны. Каждый, кто когда-то видел их вместе, подмечали, на сколько старший заботится о своем младшем: новая одежда, вкусная еда, учебники, секции, пока сам Феликс покупает себе штаны в сэконде, а на работе перебивается уцененкой из магазина. Хёнджин пытался устроиться на подработку, это случалось неоднократно, но провально. Стоило об этом каким-то чудом узнать Феликсу, перед глазами представал образ злого, расстроенного блондина, который пристально и осуждающе смотрит на младшего. Его нос-кнопка забавно морщится, брови хмурятся, а щеки так смешно надумаются, как будто у белки. Бросив ключи на столик под зеркалом, Хёнджин скинул портфель с плеча, а сам направился прямиком в кухню. Аромат, витающий в воздухе, был такой притягательный и сладкий, и это означало лишь одно — Феликс вновь готовит любимые брауни. Старший брат работает в ресторане практически безвылазно, и естественным стало перенимать у коллег рецепты, которые хотелось довести до совершенства. Самым ярким и вкусным стало пирожное, которое уплетали все, кто когда-либо приходили к ним в гости. Хёнджин стягивает чуть влажную школьную рубашку и кидает в стирку, оставаясь в черной майке. Его цепкий взгляд хватается за белёсую макушку, что суетилась около духовки. Феликс, несмотря на старшинство, выглядел таким крошечным и нежным, что абсолютно не сходилось с его характером диктатора. — Привет. — О, уроки закончились? Кажется, я не смотрел на время, — Феликс отложил прихватки и обернулся, чтобы мягко улыбнуться младшему. Его блондинистые волосы так же были стянуты в низкий хвост, чтобы она не мешались и не попадались в еде. Забавный желтый фартук с мордой цыпленка смотрелся на тонкой фигуре довольно гармонично. Хёнджин помнит, как подарил эту вещь своему брату на день рождение — с того раза Феликс приклеил фартук к себе. — Очень странно, — кидает младший и подходит, чтобы набрать себе воды. Феликс удивленно поднимает брови и смотрит на брата так, словно тот — приведение. — О чём ты, Джинни? — Ты же помешан на контроле, странно, что ты не проследил за моими уроками. Мне казалось, это твоё любимое занятие, — фыркает парень. — Я беспокоюсь за тебя, вот и всё! И о чем вообще речь, когда ты постоянно таскаешься со своим этим… дружком, — от последнего на лице блондина вырисовывается явное отвращение, которое было невозможно скрыть за маской идеального брата. — У него есть имя, и он мой лучший друг с младшей школы. — Да. Но мне не нравится, когда ты общаешься с такой сомнительной компанией. Ты думаешь, я не знаю, что ты куришь? Это из-за него, да? Директор мне стабильно названивает каждый месяц, потому что ты получаешь выговоры! — упреки летят один за другим, а такое пренебрежительно отношение к лучшему другу бьют в самое сердце. — Не смей говорить о нем так, — возразил брюнет и громко поставил стакан, заставляя Феликса чуть вздрогнуть и обратить внимание на напряженные руки младшего. — Ты только и делаешь, что говоришь что мне делать, а что не делать, с кем мне общаться, с кем дружить, как дышать! Может хватит вести себя как мамочка?! Это заставляет меня задыхаться, как ты не понимаешь? Блондин молча стоял, выслушивая нескончаемый поток слов. Хёнджин менялся на глазах, а в его глазах, казалось, пылали бесконечные поля в огне. Его ноздри раздулись от ярости, которая внезапно накатила на парня. Казалось, будто бы Феликс мог услышать даже скрип его зубов. Внутри неприятно трепещет и сжимается, будто бы сердце стискивают острыми когтями, медленно переходя на легкие, прекращая доступ к кислороду. Слова больно режут, от чего лицо старшего дрогнуло. — Не разговаривай со мной так, — спокойно, стараясь не сорваться, говорит Феликс, встречаясь с нескрываемой злостью. — Ты под домашним арестом — твой лимит это школа и внеурочные занятия. — Что? — чуть наклонился вперед Хёнджин, словно не расслышал сказанного, будто бы ему померещилось. Его пальцы сжимают стекло стакана с такой силой, что оно начинает дребезжать. — Ты не посмеешь. У меня вечеринка. — Нет. Ты меня слышал, ты никуда не пойдешь. Никаких вечеринок, алкоголя, сигарет. Да, кстати, жду все твои заначки на столе. Не заставляй меня рыскать по комнате, тебе явно не понравится, если я это сделаю, — словно поставив жирную точку, блондин показательно отворачивается от брата и смотрит за стекло духовки. Хёнджин не ответил, лишь с громким хлопком двери удалился с кухни, оставляя брата в полном одиночестве слушать тиканье таймера. Напряжение в комнате было ощутимо даже на коже, а щеки неприятно обожгло слезами обиды — Феликс терпел, старался, пытался сделать всё ради младшего брата, ведь именно он остался в его жизни после смерти родителей. Все эти недопонимания между ними, ссоры — заставляли внутри блондина что-то ломаться с треском костей. Остается только тоскливо взглянуть на пейзаж за окном. Парень упал на стул, устало потирая лицо. Телефон на столешнице засветился уведомлением — внимание блондина лишь на секунду притянулось к гладкому экрану.

***

Хёнджин мёртвым грузом приземляется на кровати, пряча лицо в подушке. Несмотря на брошенные слова своему брату, он ощущал себя разбитым, стыд чуть-чуть пробирает его сердце — Феликс был идеальным братом, он помогал и заботился, обеспечивал и любил, но его контроль действительно затягивал петлю на шее. Как вообще он мог накричать на Феликса? Телефон завибрировал. — Да? — Алло, Джин, ну что там? Сегодня в семь, ты же помнишь? — раздался голос Чанбина. Хотелось поморщиться, настроения не было, сил тоже, поэтому звонок друга, каким бы близким он не был, оказался больше раздражающим. Проглотив горький ком, брюнет смело перевернулся на спину, устремив свой взгляд в ровный белый потолок. — Я… Не знаю, Бин. Я же говорил, что ничего не выйдет, еще и домашний арест нарисовался. В общем, день откровенное дерьмо. — Что?! — голос собеседника перешел на ультразвук, от которого брюнета передернуло. — Ты не можешь, друг. Мы заранее все договорились, а сейчас ты готов все послать в пизду только из-за своего нудного старшего брата? — Нет, — голос слабый и совсем без энтузиазма. — Мы с ним повздорили, поэтому… — Так, слушай меня, Джин, я приеду в шесть под твой дом, уж выбраться то сможешь без лишнего шума? Джи и Крис заедут за мной, потом мы за тобой. Договорились? Хватить ломать комедию, ничего не произойдет от одного вечера. — Ты подбиваешь меня на месячное заключение дома, — ухмыльнулся брюнет и поднялся на локтях. — Ладно, Бин. Твоя взяла! Нарушать правила Феликса было опасно, последствия самые ужасные, как для подростка — домашний арест, лишение карманных денег, телефон тоже мигом оказывался в «черной коробке». Но Хёнджина это редко когда останавливало, если вообще останавливало — всё ли это дурное внимание компании или просто период бунтарства. Тяжелое время взросления, которое переворачивает юный мальчишеский мозг, заставляя совершать необдуманные поступки. Быт устроен так, как требует того жизнь: Хёнджин учится, иногда с проблемами, но всё-таки старается хорошо окончить школу, чтобы поступить в университет, а Феликс работает, чтобы прокормить их обоих. Хёнджин правда хочет видеть своего брата счастливым, видеть его широкую ослепительную улыбку, хочет видеть его вечно солнечного, но ничего поделать с бунтарством просто не может. Это словно часть его самого — свобода зовет. Зовут тусовки, выпивка, сигареты, зовут драки за школой, одноразовые половые связи, зовёт адреналин и поездки на мотоцикле друга, зовут долгие посиделки в студии ребят, чтобы послушать их новый трек. Джин хочет жить там, за пределами братской решётки. Дождавшись вечера, как и сказал Чанбин, брюнет выскользнул из комнаты, перед этим внимательно вслушиваясь в звуки по ту сторону двери. Обычно Феликс какое-то время проводит на кухне, готовит ужин, но ввиду их ссоры, скорее всего, он закажет доставку, оставит часть для брата, а сам уйдет в свою комнату. Хёнджин знает, что Феликс проводит остаток вечера в наушниках, слушая музыку, или за просмотром фильма, поэтому, решил просто закрыть дверь и тихо выйти из квартиры. Он не оставил записки, ничего, только свой легкий аромат парфюма, по которому текут все старшеклассницы параллели. Улица встречает Хёнджина прохладным освежающим ветром, а так же свежим табачным дымом. По вкусу мяты он легко узнает своего школьного друга, а затем целится на остальных ребят компании — Джисон и Кристофер были еще двумя его лучшим друзьями, только учились в другой старшей школе. Братское рукопожатие. — Рад видеть, что ты не стал пародировать принцессу в заточении злобного дракона. Иначе, вся вечеринка точно бы скатилась в очередное уныние, — усмехнулся Со, крепко похлопывая друга по плечу. — Вы еще говорите что я драма квин. Посмотрите на этого героя, — закатывая глаза, вяло обвивает Хёнджин и залезает в новую БМВ. Он тут же оценивает свежий салон, диффузор ели и забавный брелок на зеркале. — И за какие такие заслуги родители тебе в очередной раз подарили тачку? — За то, что я иду на красный диплом, — усмехается Крис и заводит двигатель. — А, вечно забываю, что ты еще и ботаник, — морщится Чанбин, за что получает чуть укоризненный взгляд в зеркало заднего вида. — Тебе бы тоже не помешало хоть немного задуматься об учебе, иначе тебе придется остаться на второй год. И с кем мы тогда будем праздновать поступление в университет? — насмешливо тянет Кристофер, вызывая у остальных одобряющие смешки. — Эй! Я не тупой! — Ага, поэтому ты набрал 40 баллов по корейскому на пробном экзамене, — к слову подметил сидящий рядом Хван, скрещивая руки. Он мерзко хихикнул, когда друг пихнул его локтем. — Меня отвлекла короткая юбка училки, это не считается, — отмахнулся парень. словно сдача итоговых экзаменов было не самой важной целью его жизни в школе. — Лучше скажите, как долго мы будем сидеть еще в тишине. Тухло, как на похоронах. Черный БМВ подъезжает во двор одного из элитных домой Сеула, сразу же привлекая внимание уже прибывших. Громкие голоса — хмельные и накуренные — сразу же приветствуют компанию, вручая им по иронии дешёвый пластиковый стакан с выпивкой. Ребята не отказываются, принимают объятья, позволяя толпе увести себя куда-то внутрь коттеджа. Музыка била по ушам, а алкоголь развращал мозг, запах травы тут же уносил куда-то в другую вселенную, оставляя лишь умиротворение и спокойствие. Хёнджина тут же утаскивает какая-то группа девчонок, не забывая трогать его мышцы, кокетливо хихикать на ухо, а так же обдавать своим пьянящим сладким ароматом туалетной воды. Парень не сопротивлялся, лишь махнул друзьям рукой в успокоительном жесте, позволяя волне унести себя в глубь дома, а конкретнее в гостиную, где собралась основная тусовка. — Джинни, ты сегодня такой сексуальный, — тут же раздается рядом, на что парень хмыкает. пригубляя пиво. — Я разве не всегда такой? — Сегодня особенно, — щебечет тонкий женский голосок. На самом деле Хёнджин даже не запомнит их имена, эта игра закончится уже на утро, когда его повезут пьяного и разморенного домой. — У нас есть вообще шансы, Джинни-оппа? — вторит уже другая девушка, которая явно была младше на пару лет. Она выглядела как зефирка, сминаясь на другой стороне от него. Её робкий взгляд смотрел на Хвана так, будто бы та сейчас расплачется и убежит. — Всё возможно, — размыто отвечает парень и зачесывает свои темные волосы назад, открывая идеальное лицо. Окружающие его девушки с жадностью смотрят на него как на своего бога, и Хёнджин сгорит в аду, ведь ему это все нравится. Когда пиво в стакане заканчивается, ему неожиданно — слава Крису — вручают уже бутылку. Хван и не против, благодарственно улыбаясь другу. Окружающая атмосфера его уже слегка расслабила, он даже забыл про Феликса, про последствия своей выходки, не заметил он и того, что теперь в месте, где он сидел с девушками, начали собраться другие ребята, явно готовясь о чем-то поболтать в хорошей компании. За разговором Хёнджин не следил, отвлекался от собственных мыслей лишь тогда, когда его легонько пихали в бок девичьи руки. Как болванчик кивал, но не сочинял сложные предложения. Ему было достаточно просто отвечать «да» или «нет» — люди сразу же отставали. — Родители хотят, чтобы после окончания школы я уехал за границу. Образование, всё такое, — слышит отрывки фраз. Кажется это был Чан, который иногда осекался в повседневной жизни о том, что его предки намерены отправить его в штаты. Однако, всё это оставалось лишь в рамках коротких разговоров. — Зато получишь достойную профессию, найдешь себе там иностранку, заведешь красивых детишек, — пихнув друга, говорит Джисон и залпом допивает пиво. — А мы тут как-нибудь сами проживем свою унылую скучную жизнь. — Ничего еще не решено, я не давал им ответа, пока что. — Твои родители знают что делать, и они не душат тебя своим контролем, как некоторых из нас, — махает руками Чанбин, а потом быстро кидает взгляд на Хёнджина, который дернулся от сказанного. Брюнет медленно опустил глаза, чтобы посмотреть на развалившегося хмельного Со, и проскрипел зубами. — Прекрати, — закатывает глаза брюнет, поднося бутылку к губам. Так он хочет показать, что явно не настроен это обсуждать сейчас, особенно в таком окружении и пьяным. Это выглядело ненадежным. — Ах, точно, ты же живешь со старшим братом, — вдруг охнула девушка, сидевшая рядом с Чанбином — тот не упускал возможность по-свойски обнять тонкую талию. — Я как-то видела его, — чуть скромнее добавила она, прикрывая ладошкой покрасневшие щеки, — он действительно красавчик… — на сказанное Хёнджин закатывает глаза. Да. Феликс был чертовски, нет, ангельски красив, но это лишь его небесная оболочка, за которой скрывается дьявол. — Правда характер не сахар. Пилит Джина как… — Можно не говорить о моем брате? Это напрягает, я хочу отдыхать, — перебивает брюнет, буквально шипя на Чанбина. — Эй-эй, всё норм, успокойся, — вмешался Джисон и похлопал в ладоши. — Просто тебе надо показать, что ты не тряпка. Что тебя нельзя юзать, как мальчика, ты уже взрослый парень, — деловито сказал один из парней. — Сделать то, что ему не понравится, переступить его запрет. — Ты можешь сменить стиль, — вдруг щелкнул пальцами Чанбин. — Феликс с ума сойдет, если увидит. Когда ты сделал татуировку, помню, он тебя лишил карманных денег на два месяца и запер дома, забрав телефон. Но тогда тебе было пятнадцать. — Нахуя мне менять стиль? Мне и так нравится, — в доказательство своих слов Хван ерошит пальцами свои черные кудри, ухмыляясь. Девочки запищали. — Ты же хотел волосы покрасить, думаю, этого достаточно, чтобы свести с ума твою «мамочку». — Я и так уже заработал себе арест. — О, я могу помочь вам с этим! Я прохожу курсы парикмахера, поэтому смогу помочь вам с волосами. Идея была откровенно сомнительная. Особенно на вечеринке, в доме малознакомых людей, под синькой и травой. Но кого вообще волновало то, что происходило по пьяни? И как только Хёнджин оказался на высоком стуле в одной из свободных комнат, прикрытой каким-то пакетом или это была пелёнка — чёрт ее разберет — с фольгой на голове, с бутылкой в руках. Он сам не понимал, что вообще происходит вокруг и с ним, но беспрекословно выполняет указание девочки, что вызывалась помочь с прической. Дальше — полный туман. Перед глазами лишь пелена из смазанных лиц, гогот, запах чужого пота и духов, море алкоголя, чьи-то прикосновения. В последний раз Хёнджин так напивался на свой день рождение, за что конечно, получил выговор от старшего брата. По ощущениям, его куда-то кидают, он говорит несвязные вещи, шум перекатывается волнами, а в нос бьет ароматические масла — почему-то в голове сразу возникает образ Феликса, ведь он любит вешать подобные диффузоры в машине. Кожа Хёнджина горела огнем, в из горла почему-то вырывается громкий то ли стон, то ли рык. Картинки сменяют друг друга, чужие руки ловко освобождают его от одежды. Неужели, кто-то смог залезть к нему в кровать на этой вечеринке? Или это сон? Хёнджин пытается открыть глаза, сфокусировать внимание на партнере. Ничего не видно, но тяжесть чужого тела ощущается остро и явно. Глухие звуки-стоны, мягкие руки проходят вдоль его груди, по прессу. Лёгкость тела такая обманчивая, это было как состояние полета, сладкий сон. Собрав все силы, парень открывает глаза, чтобы попытаться распознать лицо той девчонки, что осмелилась так нагло пользоваться его телом. Впереди только кляксы и разводы, белый потолок, чей-то блонд… Блонд… Но на той вечеринке не было блондинок, или… Феликс. Почему его лицо так явно собирается из фрагментов трипа? Теперь это кажется не сном, это кажется кошмаром, ведь мокрые сны приятны когда на тебе красивая девушка модельной внешности, а не родной старший брат. Это аморально и противно. Почему лицо брата такое удовлетворенное и довольное? Ему нравится? Хёнджин совершает попытку дотянуться до чужого лица, чтобы развеять этот образ, но руки не поднимаются. Его пригвоздило к кровати, а тело сотрясается в возбуждении.

***

Утро наступает в сопровождении головной боли. Окна были плотно закрыты, а лицо сминало родную подушку. Казалось, лицо опухло от укусов насекомых, а тело ломало как будто чужое. Перевернувшись на спину, Хёнджин резко осознает, что находится дома. Кто его привез? Как он добрался до сюда? Как разделся? В голове не было ни единого куска воспоминаний, как его сажают в такси или подобное. Вряд ли кто-то бы сел за руль в искаженном состоянии. Рука проходится по лицу, пытаясь сорвать усталость от прошедшей ночи. Парень приподнял одеяло, убедился, что был в нижнем белье, но раздетый. Он смог и такое провернуть? Вопросов становилось всё больше, но главный — видел ли его Феликс? Вероятнее всего — да, наверняка трудно не услышать покачивающееся пьяное тело, которое встречает каждый угол квартиры, сбивает каждый предмет мебели и слишком громко дышит. Стоит ли подобрать пару оправдательных предложений прежде, чем он выйдет из ванны? Хотелось побыстрее смыть всю прошлую грязь, смыть чужие прикосновения и… смыть ночное недоразумение, мокрый постыдный сон, который его больной накуренный мозг спроецировал. Говорить об этом точно никому не стоит, даже косо. Нет, забыть и всё, его извращенная фантазия должна быть заперта под десятью замками навечно в воспоминаниях. Главное, это не оговориться перед самим братом, вести себя естественно. Хёнджин же может быть просто обычным парнем с легким недотра… стойте, но секс у него был постоянно. Невозможно списывать всё на недостаток вагины. Ванная встречает его холодом кафеля, одинокими редкими каплями воды и тишиной. Было еще слишком рано, Феликс, вероятно, отсыпается в свой выходной, поэтому Хёнджин будет первым, кто займет душ. — Твою мать… Стоило встретиться глазами с отражением, как частичка воспоминаний дырявит голову. Предложение, довольные крики, покраска. Всё это смешалось, и теперь на Хвана смотрит он сам, только вот не с потрясающими черными кудрями, а чертовыми алыми, как его собственная кровь, волосами. Это было так ярко, практически до тошноты, но ему шло. Или же просто Хёнджин на столько пиздатый, что даже лысым по нему будет сохнуть весь район. Подлецу всё к лицу, как говорится. Даже душ не спасает от липкого возбуждения, которое все еще было на коже. Мочалка словно не способна стереть чужие фантомные прикосновения и поцелуи, которые с каждой секундой всплывают в голове вновь и вновь. Признаться честно, Хвану не хотелось бы видеть сейчас лицо своего брата, а еще не хочется, чтобы он видел его новый потрясающий имидж. Безусловно, проблемы у него будут и в школе за неподобающий вид, но с этим разобраться куда проще, чем со строгим старшим братом. Тяжело вздохнув, Хёнджин хватается за влажную от пара ручку двери из ванны, собирается с мыслями, и тянет ее вниз. Шаг за шагом Хёнджин приближается к кухне, откуда доносится тихая музыка, которую Феликс включает, чтобы спокойно приготовить завтрак. «Он меня точно прикончит,» — проскальзывает шальная мысль, стоило выглянуть из-за угла. Внимание притягивается к растрепанной светлой макушке. Было видно, что Феликс сам только проснулся, еще совсем несуразный, мягкий, он еще не натянул маску правильности и контроля, казалось, его можно принять за самое милое создание на земле. Зевает как крошечный цыплёнок, такой растерянный, несобранный, ленивый. — Доброе утро. Блондин оборачивается и медленно опускает нож, которым нарезал овощи для яичницы. Старший внимательно всматривается в покрашенные волосы, потом цепляется за глаза, его губы дрогнули в подобии улыбки. — Доброе утро, завтракать будешь? — не было воплей, упреков, не было угроз. Вообще ничего. Просто мягкая улыбка, тихий голос, словно не Хёнджин вчера нарушил запрет и ушел на вечеринку, напился как свинья. — Буду. Хёнджин не стал выпендриваться, кивнул и тихо сел за стол, продолжая смотреть на то, как Феликс неспешно готовит две порции, заваривает чай себе и варит кофе для Хёнджина, нарезает овощи для легкого перекуса, и делает бутерброды. Хотелось верить в нормальность данного дня, в нормальность этой семьи. За окном шумит тонкий ленивый дождь, но солнце все равно пробивается через одинокие небольшие тучки. — Как твоя голова? Не болит? — спрашивает брат, ставя тарелку напротив. Рядом тут же приземляется кружка с кофе, а посередине нарезка овощей и бутерброды. Хван-младший дрогнул от такого спокойного тона. — Всё в норме, — кивнул Джин и исподлобья кинул быстрый взгляд. Но Феликс выглядел обычным, как все другие дни, когда в их отношениях не было место ссорам и конфликтам. — Как прошел твой вечер? — блондин садится напротив и сразу же принимается за еду. Его зеленый чай пыхтит рядом, словно зазывая себя выпить. Хёнджин не знает куда себя деть: он надеялся на громкие крики, но никак не на спокойную беседу. Словно что-то поменялось. — Я… — слова будто бы вылетели из красной головы, Хван сжал вилку сильнее. Он ощущает что-то неприятное и тупое в груди — это стыд? — Прости, я просто хотел отдохнуть, я обещал ребятам… — Ты прекрасно знаешь правила, но все равно поступаешь по-своему, — говорит ровно, отпивая немного из кружки. — Я до этого думал, что твоё вот это увлечение со временем прекратится, что ты образумишься, когда окончишь школу, поступишь в университет. Мы даже выбрали тебе специальность — так здорово, что ты с ранних лет знал, куда направить свои силы. Но, видимо, придется решать все сейчас, — в голосе не слышалось ничего, кроме пустоты и уверенности. — О… О чем ты говоришь сейчас, Ликс? — непонимающе спрашивает Хёнджин, приподнимая брови. — Я переведу тебя в другую школу. Думаю, я могу сдать эту квартиру и найти что-то подходящее в другом районе. Там ты так же сможешь найти нормальных друзей, секции, хобби. Получишь аттестат, мы подадим документы в университет. Будет лучше, если ты займешься еще чем-нибудь, помимо спортивных секций — так ненужные мысли и личности перестанут тебя отвлекать и поганить, — Феликс говорил слишком уверенно, будто бы уже решил всё. — Ты не сделаешь этого, — говорит Джин. — Я тебя не спрашиваю, Хёнджин. В понедельник мы сходит к директору в твою школу и заберем документы. — Я не буду переводиться — там вся моя жизнь, все друзья! Ты не посмеешь! — на эмоциях, красноволосый бросает вилку, которая тут же пружинит и стремительно встречается с полом. Хёнджин вскакивает на ноги, чтобы нависнуть над столом. — Потом ты будешь мне благодарен, поверь. Да, в начале будет тяжело привыкнуть — новое место, новые люди, но это все мелочи, крошечная жертва для светлого будущего. — Не переходи границы, Феликс. Я могу стерпеть твой контроль, но явно не то, что ты буквально забираешь жизнь. Мою жизнь! — Не драматизируй. Твой юношеский максимализм сейчас ни к месту. Сядь и ешь. Ни о каком завтраке речь уже не шла — кусок в горло не лезет после сказанного старшим. Неужели он думает, что так сможет отгородить его от друзей? От ребят, с которыми он вырос, развлекался, гулял, курил за гаражами. Пусть они переедут в другой район, да даже в другой город — дело не в этом, а в поведении самого Феликса, это похоже на какое-то помешательство. — Ты не можешь решать за меня, с кем мне общаться и что делать. Я взрослый человек и сам решу, а ты только и делаешь, что диктуешь какие-то свои правила. Да надо мной пацаны смеются, говоря что у меня брат — ненормальный. Поехал кукухой, словно какой-то безумец. Я вырывался вчера на вечеринку, чтобы провести время с друзьями, а ты что? Сидишь дома, как затворник, только и делаешь, что работаешь, а когда ты дома — то просто запираешься в совей комнате. Ты не ходишь куда-то развеяться, повеселиться, словно твоя жизнь сузилась до пределов комнаты. У тебя нет друзей, нет девушки, ты одинок! — на одном дыхании говорит парень. — Прекрати строить из себя не пойми кого — ты не моя мать, не мой отец! Так какого… Хёнджин осекся, прикусывая себе язык. Он сказал то, что не должен был, и это осознание пришло слишком поздно. Пелена сползла с глаз, словно сознание прояснилось. Невидимые лапы ушли с горла, прекращая душить и вырывать из глубины грудной клетки все эти слова. А Феликс смотрит, смотрит долго, сквозь фигуру младшего брата. Его глаза такие блестящие, карие, как шоколад, и вместо искры он видит только обиду и печаль, то самое, что принесли ему чужие слова. Младший нервно облизывает губы, как делает это постоянно и сильно сжимает край стола. Лицо вспыхивает как лесной пожар — быстро и резко. Ноги сами ведут его куда-то в комнату, главное подальше от потухшей фигуры старшего брата, который, кажется, осел, стал куда ниже из-за опущенных плеч. Хёнджин чувствует себя козлом, уродом, который заслуживает только пощечину, тысячу ударов, но никак не прощение. Он наговорил столько гадостей человеку, который вез на себе груз взрослой родительской ответственности, когда мог бы веселиться и гулять, действительно строить свою жизнь. «Что же я наделал?» — захлопнув дверь за спиной, парень осел на пол, плотно прижимаясь затылком к холодной поверхности. Он смотрит куда-то вперед, без конкретной цели, словно ищет ответы на мировые вопросы, которые терзают многие умы человечества. «Теперь я даже посмотреть в глаза не смогу ему, он меня ненавидит… Я сказал так много, что точно не заслуживаю его прощения, ведь… Я неблагодарный?» — глаза щипет от собственной безысходности, но еще больнее делает то, как он слышит тихий скрип ванной, а затем шум воды, которая должна была заглушить всхлипы. Да, должна, но не успела, Хёнджина режут без ножа. Оставаться в квартире было нереальной задачей для младшего, поэтому наспех собравшись, парень вылетает из квартиры, чтобы не встретиться с Феликсом в коридоре. Видеть его заплаканные красные глаза, распухшие щеки, укрытые веснушками, безучастность во взгляде и бледность кожи — несмотря на всю строгость, его старший брат был действительно ранимым человеком, который явно заслуживает чего-то лучше, чем такого неблагодарного младшего брата. Не обращая внимание на прохожих, что снуют среди улиц, Хван скользит дальше, игнорируя мерзкие капли дождя. Он бесстрастно смотрит вперёд, игнорирует заинтересованные взгляды девушек, иногда даже парни оборачиваются, толкают друг друга, чтобы обратить внимание, лучше рассмотреть, полюбоваться. В другой день, не такой мерзкий, грустный и липкий, Хёнджин точно улыбнулся в ответ, откинул бы голову чуть назад, стряхивая налипающие пряди на глаза, он бы красовался для всеобщего любопытства. Сейчас же — только дорога дальше, в неизвестность и пустоту. В голове только обрывки, обвинения и слезы брата, которые хоть и не увидел сам, но четко ощущал. Можно было бы позвонить Чанбину, может быть Крису или Джисону, да кому угодно, чтобы снять с себя напряжение, выговориться по душам, спросить дружеского совета, на крайний случай подцепить какую-нибудь девчонку из бесконечного телефонного справочника. Нет, всё казалось чужим и ненужным. Когда Хёнджин был младше, когда родители только покинули их, то он часто болел. Буквально каждый месяц его одолевала простуда, из-за чего Феликс кружился как заботливая пчелка, пытаясь вылечить младшего брата — он сам еще был слишком юн, неопытен, он даже не знал, что делать, когда болеет ребенок, а сейчас ему надо было заботиться о Хёнджине. Рядом был всегда был только Феликс — заботливый взрослый, единственный родной человек, который остался в этом мире и кому было не похуй на его существование. Когда вообще его забота стала выходить за рамки разумного? Почему Хёнджин не уловил этого, а только сейчас заметил, как Феликс буквально погряз в заботе о ком-то, кроме себя. Хёнджин ощутил себя обузой, тем грузом, который тянет человека назад, заставляя вечно оборачиваться и закрывать дверь в своё будущее. Да, у Феликса была хорошая высокооплачиваемая работа в ресторане, но и проводит он там времени немерено, отдавая свои силы полностью без остатка. Он буквально сгорает в свои двадцать пять, упускает жизнь, которая словно песок утекает сквозь пальцы. И Хёнджин действительно думает, что у его брата никогда не будет полноценной собственной семьи: в его мире будет только он — Хёнджин — и его возможная будущая семья, его дети, внуки. «Я не должен был срываться на нём, не должен был говорить те слова,» — взгляд тухнет, а сам Хван цепляется руками за перилла моста, чтобы взглянуть на гладь воды. «Теперь в его глазах я кажусь уродом, который только может забирать, но не давать ничего взамен. Он столько вложил в меня, заботился обо мне, давал всё, что я попрошу, а я вот так… Еще и думаю всякую хуйню, я болен, определенно. Нормальные братья так не поступают, они не срываются на друг друге, они не фантазируют в пьяном трипе, они поддерживают друг друга. Да, он иногда перегибает, но возможно он просто не знает, как иначе это сделать…» Возвращается красноволосый только под вечер. Страшно было даже открывать входную дверь, думалось, стоит только отпереть замок, в него тут же полетит чемодан и вещи, с громкими криками о том, чтобы тот уходил из дома. Это было бы неправильным — со стороны взрослого человека, но оправданным со стороны Феликса — Хёнджин скотина. Квартира находилась в полумраке, как обычно коридор наполнялся приятным диффузором сирени, а где-то издалека слышалась расслабляющая ненавязчивая мелодия. Переступить порог собственного дома оказалось сложным ментальным испытанием, он хотел ворваться, подбежать к брату, заключить его в объятья и извиниться, может быть даже упасть на колени и расплакаться как ребенок, начать причитать о том, на сколько он был бессовестным и аморальным ублюдком, что он не заслуживают всю ту любовь, что дарил ему старший. Хёнджин скинул кроссовки, чуть влажную куртку и двинулся вперед: что сделать первым? Пойти умыться, чтобы взбодрить себя, или же сразу подойти к Феликсу? В кухне был тусклый свет, а в нос ударил пряный аромат ужина. Стол был украшен любимыми цветами Феликса — он часто покупал их или заказывал в местном цветочном магазине, чтобы украсить квартиру. Парень стоял и раскладывал приборы, а когда заметил младшего, замер, смотря так, словно сейчас расплачется. — Прости меня, — выдавил из себя красноволосый и одним движением оказался возле старшего. Он обнял брата, прижимая его лицо к своей груди — на столько тот был крошечным и беззащитным, хотел казаться сильным и независимым. Сначала Хёнджин думал, что блондин оттолкнет его, пытается прижаться в его макушке носом, вдохнуть чужой шампунь с сиренью, чтобы вдоволь насладиться теплом, пока его не оттолкнули. Проходит десять секунд, минута, две, но ничего не происходит, только слышно спокойное сопение и то, как вздернутый носик-кнопка утыкается ему в грудь. Феликс не отстраняется и не отталкивает самого Хёнджина, а наоборот, ластиться, как котенок, обнимая за торс. Он будто бы вслушивается в нервное сердцебиение, подмечая какие-то вещи. Тонкие маленькие пальчики ухватываются и комкают футболку на спине Джина, притягивая младшего ближе. — Я не хотел говорить тебе того, что… что уже сказал утром. Я очень сильно сожалею, что так поступил — ты заслуживаешь благодарности, заботы и любви, которую я не мог дать в силу своего возраста, — парень сильнее сжимает тонкое дрожащее тело, которое не сопротивляется, а только сильнее жмется к нему. — Ты меня тоже прости, — шепотом говорит блондин и мотает головой в стороны, сильнее втирая в себя запах Хёнджина. — Не извиняйся, пожалуйста. Это только я должен делать, я должен просить у тебя прощенье. Ты столько сил вложил в нашу жизнь, столько сделал для нашего благополучия, для меня, и я… я не имел права говорить тех слов. Ты заменил мне и маму, и папу, ты мой старший любимый брат. Я сожалею, я хочу чтобы наша жизнь стала еще более счастливой, я буду стараться и делать всё, что ты скажешь. — Джинни, — шмыгнул носом старший и приподнял голову вверх, упираясь подбородком в чужую грудь. Он смотрит своими огромными оленьими глазами, которые поблескивали на одиноких огоньках ламп. — Извини, всё равно прости, что я такой — очень дотошный и надоедливый, просто я очень переживаю, правда. Стараюсь находится всегда в твоей жизни, слежу, проверяю — я знаю, что иногда моя забота выходит за рами разумного, это может показаться диким, но… я не знаю как мне поступить иначе. У меня остался только ты, Джинни. — Я плохой брат, — шепотом говорит красноволосый парень, глотая горький ком. — Обещай, что никогда не бросишь меня. Я так боюсь остаться один, без тебя… — Никогда, Ликс, ни за что. Тёплые слова и мягкие объятья — кажется, именно это и нужно было двум братьям. Несмотря на трудности, они смогли вновь переступить ссору, недопонимание, отдаться родственным связям. Хёнджин сглотнул, прикрывая глаза и чуть откидывая голову. Он хочет верить, что всё действительно наладится вот именно сейчас, всё плохое забудется, а мерзкое вылетит из головы и развеется вдалеке. — Давай кушать, я приготовил твою любимую пасту с курицей, — бухтит блондин и с неохотой вылезает из цепких объятий. Он лишь коротко проходит пальцами по ключицам младшего, словно проверяя на реальность происходящее. — О, это так мило, — усмехается парень и принимает приглашение. Взгляд то и дело цеплялся до ровных и нежных черт лица старшего брата, и Хёнджин несколько раз за ужин задумывался — почему такой красивый, умный и трудолюбивый парень всё еще одинок. Конечно, подъём младшего брата требовало много сил и денег, но всё равно, за всё время Джин не видел и намека на отношения с кем-либо. Его брат словно сам зацикливался лишь на работе и доме, уверяя себя, что должен посвятить жизнь исключительно другому человеку. Феликс боится остаться один, а Хёнджин боится, что произойдет, если вдруг, рано или поздно, у самого парня найдется вторая половика. Это не значит, что он забудет обо всем, что связано со старшим, но точно несет с собой ограничения: меньше слов, прикосновений, времени вместе. Хёнджин съедет, будет жить отдельно, строить отношения и семью, а Феликс загонит себя в депрессию. Или всё будет хорошо? Почему всё так резко появилось в голове? Этот вечер должен был закончиться иначе: в мягком уюте, вкусном ужине, тёплых «спокойной ночи». На удивление, Хёнджин заснул быстро — стоило голове коснуться подушки, его тут объяла неизвестная до сих усталость. Он даже не помнит, сходил ли в душ, пожелал ли спокойной ночи брату, закрыл ли дверь и поставил ли телефон на зарядку. Сон укрыл его тяжелым одеялом, заставляя закрыть глаза и отдаться. Было невыносимо жарко, — это первое, что пришло на ум, когда сознание возвращалось к Хёнджину. Сквозь призму ночи, он ощущал себя в цепких оковах духоты, желание открыть окно стало таким непреодолимым, что тело само дернулось с кровати, но его прижало обратно. Тяжесть на груди, на шее, голова раскалывалась, а зрение все еще было затуманено. Через пару минут невидимый купол спал, лопнул, как мыльный пузырь, а до ушей донесся скрип кровати, его кровати, прямо под ним. Волосы прилипли ко лбу, лезли на глаза, от чего рука сама полезла убрать надоедливые пряди, но сделать этого не удалось. Хёнджин осознал, что его кисти зафиксированы над головой и привязаны к изголовью кровати. Паника тут же овладела парнем, и он решительно попытался встать, вырваться из захвата, но тело не слушалось, а на грудь вновь надавили, вынуждая замереть. Что происходит? Глаза метались по тёмной комнате, за окном глубокая ночь, в горле пересохло, но он точно сможет закричать, позвать на помощь, хоть кого-то. Феликс услышит его? — Тш-ш, — слышится сверху, и Хёнджин нерешительно переводит туда размазанный взгляд. Его словно прошибает током, когда над собой, в смутном силуэте, он видит брата. Феликс, изящно выгибаясь в пояснице, плотно утроился на чужих бедрах. Его ночная рубашка была чуть приподнята одной рукой, позволяя Джину, неосознанно, заметить плоский подтянутый животик, тонкую талию, идеальные изгибы. Если спуститься еще ниже, туда, где два тела смыкаются в один организм, то парень смог бы заметить небольшой, но ровный член, который сочился смазкой и призывающе дергался от размеренных толчков. — Ч-что происходит? Феликс, какого чёрта? — голос прозвучал сипло, слишком низкой и поломано. Хёнджин был в шоке. Нет, он был в ужасе от происходящего. — Ты так хорошо спал, Джинни. Можешь еще немного подремать, еще рано, — покусывая губы, шепчет его брат. Блондин будто бы был где-то в другой вселенной, в той самой, где трахаться с родными братьями — в порядке нормы. — Слезь с меня! Немедленно! — Джинни, всё было так хорошо, пока не пришел в себя. Такой податливый и отзывчивый. Зачем ты портишь все? — угрюмо шепчет Феликс. Его движения бедрами не прекращали свои причудливые плавные движения, он довольно настойчиво и плотно прижимался кожей к коже, садясь на Хёнджина до конца. — Феликс, ты…! Мы братья, что ты творишь?! — загнанно дышит младший. Он всё еще предпринимает попытки выбраться из плена, но ленты стягивали кисти слишком плотно и сильно. — Мх. Мой младший братик пытается прекратить всё это, но посмотри, твой член стоит, он во мне, и ему точно нравится, — от особо глубокого движения Феликс дрожит прямо на бедрах Джина, запрокидывая голову, чтобы показать идеальную длинную шею. — Взгляни, Джинни, ты так глубоко во мне, — словно под чарами, Феликс приподнимает края рубашки, прикусывая их зубами. Блондин чуть отклоняется назад, чтобы руками упираться в накаченные бедра брата, а самому выгнуться. Хёнджин не хотел смотреть, правда, не хотел видеть, как испорчено и вульгарно его собственный член выпирает у брата в животе, сквозь тонкую светлую кожу. То, как Феликс двигал бедрами, указывало на то, что он занимался нечто подобным не раз. Его покачивания казались довольно искусными и плавными, умелыми на столько, что Хёнджину казалось — он вот-вот кончит. — Умоляю, Феликс. Хватит. Это аморально — трахаться с братом. — Милашка, — хихикает блондин и отпускает край рубашки, чтобы вновь вернуть ручки на грудь младшего. — Ты опять хочешь кончить, не так ли? — слово «опять» врезается в голову как нож, от чего Хван-младший дергается. — Это будет второй раз, как ты наполняешь меня за ночь, Джинни. Такой ненасытный и грязный мальчишка. Руки Феликса оказываются прямо по сторонам от головы Хёнджина, а сам парень начинает совершать более резкие и быстрые движения бедрами, чтобы довести младшего до очередного оргазма. Губы проходятся по скулам, щекам, прикусывают хрящик с серьгой, чтобы оттянуть чуть в сторону. — Давай, Джинни, ты хочешь наполнить меня своей спермой? Такой большой, просто идеальный для меня, только для меня, — шепчет в самое ухо, облизывая ушную раковину. — Твоё тело уже привыкло к такому, ты довольно быстро приходишь к оргазму, стоит мне прыгнуть на тебя. — Я не могу! Слезь, Феликс! Я не могу держаться! — О, не надо себя сдерживать, малыш, — мягко успокаивает его блондин. — Я так боялся, что из-за таблеток у тебя не встанет, но что мне надо было еще делать? У тебя такой чуткий сон, это расстраивало меня каждый раз, когда я хотел взять тебя. Но иногда ты сам провоцировал меня на безумные поступки. Все твои гулянки и вечеринки, твои глупые друзья, — каждое слово сопровождалось глубоким проникновением, от чего голос Феликса подрагивал, — но это давало и плюсы, ты был в таком состоянии, что я мог без лишних препаратов трахать твой член. Джинни, прости меня, правда. Это я плохой брат, но я так люблю тебя, безумно. — Это не-еправильно, Ф-феликс… Смотря на раскрасневшееся лицо, Феликс улыбнулся и поцеловал щеку парня. Его губы мягко оглаживали кожу, а потом накрыли чужие — более пухлые, немного сухие из-за сна. Этот поцелуй скрывал в себе боль, горе, желание, страх, любовь. Феликс жил во грехе, он был поглощен им, и затягивал в бездну своего брата. Возможно, в Хёнджине уже было это порочное семя, никто не знает, но смогло бы оно прорости, не поддавшись парень искушению? Язык младшего неосознанно полез в чужой рот. Вот оно — падение. Хёнджин был слаб, особенно когда его тело так охотно принимает чужие ласки, даже если это от собственного брата. Слезы падают на подушку, но его пробирает возбуждение и оргазм, тело сотрясается, а член начинает неистово извергать накопившуюся сперму прямо внутрь сидящего на нем парня. — Молодец, такой хороший мальчик для меня, такой умница, — оторвавшись от губ, шепчет Феликс. Он оттягивается назад, разрывая тонкую паутину слюны между ними. — Позволь своему хёну немного кончить, ладно? Просто не двигайся. Он не приказывает, это просьба, мольба, пока рука тянется к напряженному члену под рубашкой. Его животик — худой и ровный — чуть округлился, совсем незаметно, но не для Хёнджина, который видит его прямо перед собой. Смотреть на то, как его брат мастурбирует — было странным, а смотреть на то, как его брат мастурбирует, держа в себе расслабленный член и сперму — уже извращенно-возбуждающе. Маленькие пальчики водят по стволу ровного члена, пытаясь довести владельца до оргазма. Он — член — был идеальный для такой маленькой ладошки. Он хорошо умещался, смотрелся гармонично, а еще лучше, если его накроет чья-то более грубая и широкая ладонь. Хёнджин нахмурился, ведь только что он подумал о том, как дрочит брату. О том, как его ладонь перекрывает блестящую розовую головку, о том, как Феликс дрожит под его прикосновениями. Это приносит Хёнджину какое-то извращенное удовольствие. То, как кончает Феликс — должны написать книги, зафиксировать силуэт на картине, чтобы любоваться годами, чтобы именно это доводило людей до экстаза. Кадык нервно дергается, а тело покрывается мурашками. Хёнджину даже наплевать на то, как его пачкают чужой спермой, как капли достигают даже его лица, это все не имело значения. Только Феликс. Только его образ и стон, раскрывающийся больше в глубокой тишине комнаты. Хёнджин уже упал, его поглощают без остатка, потому что это то, чему хотелось поклоняться.

***

Несколько дней спустя…

— Мы с ребятами решили, наконец, создать группу, писать треки, — голос из динамика был громким, радостным. Чанбин говорит так, будто бы находился в закрытом помещении — Хёнджин слышал это. — Мы несколько месяцев думали, у нас уже готов трек. — Поздравляю, я рад за вас, — улыбается Хёнджин. — Ты должен услышать это, чувак. Как на счет этих выходных? У Криса дома, его предки сваливают на отдых, — слышится хохот. — Навряд ли я смогу, — спокойно отзывается Хван. — А-а, только не говори, что всё из-за Феликса, — хлюп. — Хёнджин? — М-м? — словно ни в чем небывало, вопросительно мычит парень. — Частично, мы с ним хотели поехать за город. Тётя пригласила на пикник, — «мх». — Жаль, чувак, — больно тихо произнес собеседник, словно вслушивался. — У тебя всё в порядке? После того- — Да. У меня всё замечательно, друг, — хлюп. — Просто убираюсь, Ликс попросил отмыть кухню, пока он занят. Наказание, понимаешь? — Понял. Ну ты знаешь, если что — звони. Я всегда на связи. — Без проблем, пока. Звонок был сброшен, а телефон брошен на гладкую поверхность столешницы. Руки Хёнджина тут же оказались на тонкой талии, буквально впиваясь в нее пальцами. Он вытянулся, напрягая своё пресс. — Ты был таким тихим, хён. Не хотел, чтобы Чанбин услышал, чем мы занимаемся? Бедра младшего стали лениво оттягивать удовольствие, совершая неспешные долгие толчки. Перед Хёнджином был Феликс — парень упирался руками в столешницу, прикрывая свой рот ладошкой. Его широкое укороченное худи болталось где-то на уровни груди, позволяя младшему лучше разглядеть изящную спину, лопатки, поясницу с ямочками и аппетитные пухлые ягодицы, которые плотно прижимались к чужим бедрам. — Именного этого ты хотел, хён? Хотел, чтобы я трогал и трахал тебя каждый божий день? — Д-да! Мх-а, еще, Джинни. — Очень милый. Любящий член своего младшего брата? Ты такой испорченный, Феликс. Такой грязный. Но точно любимый. Любимый брат.