Преступление без наказания

Они ведь были вполне себе нормальной семьёй, так что произошло? На крики посетителей сбегались охранники и персонал, пытаясь всех вывести из здания. Всеобщая паника создала очень громкую и плывущую картину. Самым ярким пятном на нём было – подросток, обнимающий полуживое тело своего братца, которого самолично и подтолкнул к такому состоянию. Его объятие было крепким, он долго смотрел на плиточный чёрно-белый пол, который видимо и создавался, чтобы ввести в транс. Лишь затем он очнулся, когда чужие руки в одноразовых виниловых перчатках забирали тело, а чужие тёплые руки (не костлявые, как у отца) приобнимали его за плечи, шепча что-то успокаивающее. Голос попросил встать и пойти к выходу. Майкл послушался, но подняв голову увидел, как один фиолетовый силуэт разговаривает с двумя синими. Подросток снова вжался в себя, будто бы это спасло бы его от ответственности. Руки аккуратно провели его, следя за тем, чтобы Майкл не свалился со своими дрожащими коленями. Его оставили прямо возле входа и лишь тогда фиолетовый силуэт обратил на него внимание. Только сейчас Майк разглядел собственного отца, и ему снова захотелось рыдать. Суровый взгляд отца был подобен взгляду разгневанного Бога, когда его создание его ослушалось. – Иди в машину. Дома поговорим, – этот тон был настолько холоден, что по коже Майкла разбежались мурашки. Но он послушался. Создание не имеет права не слушаться Бога. Даже из окна машины он смог разглядеть тело Эвана на носилках, перед тем как задняя дверца машины скорой помощи захлопнулась, увозя его прочь. Он не доживёт, Майкл знает. Никто не живёт с такими травмами, особенно десятилетние дети. Даже если он каким-то чудесным образом выживет, то точно будет овощем. Поездка была оглушающе тихой, и Майкл ощущал себя лишним. Он украдкой глянул на отца, который, видимо, был где-то вдали. Майк бы сейчас пожелал разбиться на этой машине, но это означало, что он заберёт ещё одну жизнь с собой. Возможно он позволит какому-нибудь водиле сбить себя чуть позже. Он не заметил момента, когда отец вытащил зажигалку и раздражённо выдохнул. – Дай сигарету, – Уильям не глядя протянул руку, и Майкл опешил. – Я забыл свои в офисе и знаю, что ты куришь с друзьями за школой. Он нащупывает пачку у себя в карманах. Несколько мгновений он сверлит надпись "Marlboro" на упаковке, будто бы она сдала его отцу. Майкл вытаскивает сигарету и кладёт отцу между пальцев. – Можешь тоже закурить, мне всё равно, – после того, как он зажёг сигарету, он отдаёт зажигалку Майклу. Она красивая, металлическая, блестящая. Самое главное, что она работает как надо. Не то что Майкл. Остаток поездки также прошёл в тишине. Машина остановилась у двора. Уильям несколько секунд пялился на вид из лобового стекла, постукивая костлявыми пальцами по рулю. Затем он сжал его и сжал зубы, видимо, погрязнув в секундом раздражении. А на сына, или на себя, уже непонятно. – В комнату, – отчеканил тот, и спустя секунду Майкл был уже дома. Комнаты ещё никогда не ощущались настолько пустыми и заброшенными. Спальня родителей хоть никогда не запиралась, но после смерти Розали потеряла свой уют. Комнатушка Элизабет была слишком прибранной, ей не свойственно. Конечно, ведь она давно пропала. А спальня Эвана стала ещё темнее. Он не любил свет, но без кучки ночников и фонаря под подушкой ему было страшно засыпать. Теперь ему предстоит видеть только пустоту. Хотя Майкл бы отдал всё, чтобы Эван, Элизабет и мама были в Раю. Он не был верующим, однако бабушка и дедушка по маминой линии всегда верили в Бога, и пытались приучить внуков к этому. Лишь благодаря одному конфликту с Уильямом они вообще перестали заезжать в гости. Не то чтобы кто-то скучал. Вроде корень конфликта был в том, что Уильям настрого запрещал крестить сыновей и дочь. "Нечего им всякую бурду с детства прививать". Мать, неожиданно, встала на сторону мужа. Они не раз пытались как-то упречь их в этом. "Вы сына в честь архангела назвали, так это дьявольское развлечение будет – искушать мальчика." – вздыхала бабушка, когда Майкл сидел на полу, разыгрывая сценку со своими плюшевыми Фокси и Бонни. "Если поддастся искушению, то эго какое будет, да из-за собственной гордыни в Ад попадёт!" "Чушь не несите. Это у меня называется нормальная самооценка." Потом запретили крестить Эвана и Элизабет. А родители Розали, видимо, не желая видеть то, из-за кого умерла их дочь, окончательно оборвали с ними связь. Уильям в тот день хотел напиться от радости, но вспомнил о новорожденной девочке на руках. Зайдя на кухню, он всё ещё видел образы обычного, нормального утра. Уильям, неумело заплетающий своей дочери косички, Майкл, почти сопящий за столом, Эван, во всём этом хаосе мирно поедающий яичницу, и Розали, которой давно нет, но в этом образе она наливает себе и мужу по чашке кофе. Возможно, именно такое утро у них могло быть, если бы не ошибка врачей, если бы Розали была чуть сильнее, если бы кто-нибудь из них успел. По пути в комнату, он борется с желанием перевернуть все семейные фотографии лицом к стене. На них они всё ещё счастливы. На них он чувствует, как их глаза медленно следует за ним. На них он чувствует чужой шёпот. Оборачиваясь, он не замечает ни шёпота, ни взгляда, ничего, но ощущает их, будто бы специально издеваются над его глазами. Сейчас ему кажется, что даже своему телу он не может доверять. Кто знает, может сейчас он смеётся во всю глотку или надрывно рыдает? Пройдя, казалось бы, бесконечную лестницу, Майкл толкает свою облепленную плакатами дверь. Он даже до кровати не доковылял, как падает на колени лицом в матрац. Сейчас бы ему хотелось, чтобы пружина из него выпрыгнула и проткнула ему глаза прямо до самого мозга. Майк спустя секунду снимает маску и отбрасывает в другой угол, не заботясь о следующем треске. Теперь она лишь напоминала об издёвках, о слёзах Эвана и о том больном удовольствии, которое следовало при виде этих слёз. – Я отвратителен, – он повторяет себе, прячя лицо в руках. – Блять, Майкл, ты уёбище, – шепчет он самому себе сквозь слёзы. Руки сами тянутся к шее, и пальцы сами её сжимают. Достаточно, чтобы стало труднее дышать. Недостаточно, чтобы закончить это. – Отвратителен, лучше бы ты умер вместо него. Он жалеет, что у него не хватает смелости покончить с собой. Он успокаивает себя тем, что совершит единственный мужской поступок в своей жизни, приняв последствия своих действий, а точнее наказание от отца. Возможно его выпорят, хоть отец нечасто применял насилие (по крайней мере физическое). Но вероятнее его отправят в колонию для несовершеннолетних, где и место неудавшимся содомитам. Что угодно было бы лучше этой давящей тишины, где Майкл прокручивал сотни, если не тысячи вариантов своей кончины. Самым предпочтительным вариантом был тот, где отец самостоятельно его убивает. Уильям отомстит за своего младшего сына, а Майклу не придётся корить себя за "слабость". Заместо него пусть это делают черти в Аду. Проходит час, два, а может и все три. Майкл мало сменил своё положение, так и сидя на полу на коленях. Возможно он всё это время прорыдал, глаза ужасно болели, свет из окон, казалось, выжигал глазные яблоки. Со временем слёз просто не осталось, он высушил себя настолько, что только спустя несколько минут смог встать. Всё ради того, чтобы увидеть, как отцовская машина подъезжает к дому? Куда он уезжал? Он видит как Уильям выходит из машины, слегка пошатываясь. Это совсем не похоже на прежнюю, уверенную походку отца. Обычно он ходил так, будто бы землю расстилали лично для него: шаг большой, уверенный, колено прямо, а руки за спиной. Сейчас же Уилл еле стоит на ногах. Он не свалился только потому, что успел опереться на капот машины. Ещё несколько секунд он стоит, глядя в точку перед собой, поправил очки, висевшие набекрень и пошёл в сторону дома. Напился. На самом деле нормальная реакция. Он потерял уже двух детей из-за ошибок старшего, тут любой нормальный человек взялся бы за бутылку. Проблема в том, что Уильям Афтон никогда не был нормальным человеком. Майкл слышит хлопок входной двери и уже готовится оправдываться, молить о пощаде или наказании, в зависимости от настроя отца. Шаги медленно, с паузами, но приближаются к его комнате. Майкл никогда не чувствовал себя настолько ничтожным, как сейчас; будто бы крольчонок, загнанный волком. Уильям открывает дверь – взгляд стеклянный, затуманенный алкоголем, но Майк всё равно ощущает оценивающий холод серых глаз. – Ты не спишь, – голос, на удивление, ровный, лишь с небольшой хрипотцой. – Идём вниз. Он чувствует, как ноги подкашивают, отказывают слушаться. Тело молит его не идти туда, в раскрытый капкан. Но Майкл, если и животное, то уже давно подстреленное или погрызанное. Подобным им незачем волочить своё существово – убиться легче, быстрее и менее больнее. Хотя Майклу бы помучиться часика два точно в качестве наказания. Уильям шёл куда быстрее сына: в то время, как Майк только зашёл на первый этаж – Уильям уже стоял у столешницы, разливая что-то по стаканам. Даже с такого расстояния определить природу жидкости было нетрудно: виски из заначки из-под дивана для "особых случаев". Майкл знал об этой заначке ещё давно, хоть и обнаружил случайно. Однажды с друзьями он открыл эту самую бутылку, но выпили они совсем немного, и даже так они избивали друг друга подушками до посинения, чтобы привести в чувства. Алкоголь был хорош и неплохо подействовал на парней, а те ещё не были заядлыми выпивохами. Естественно, чтобы скрыть факт вскрытия бутылки, они купили новую, которая влетела им в копейку, но благо они были не из бедных семей. Отец, завидев сына, жестом пригласил его присесть на стул прямо возле него самого. Как только Майкл сел, Уильям любезно придвинул стакан с янтарной жидкостью, отчего у первого лицо как по рефлексу сморщилось от воспоминаний, но лишь на мгновение поймав взгляд отца, он его тут же быстро расслабил. – Пей, – коротко сказал ему Уильям, отпив уже из своего стакана. Поза и взгляд были абсолютно нечитаемы. Майк боялся лишний раз поднять взгляд или сказать лишнее слово в этот момент, поэтому послушался. Сначала фруктовые и медовые ноты приятно щиплют язык и горло, чувствуется даже что-то похожее на сухофрукты. Парень подавил кашель от неожиданной крепости напитка, заместо этого глаза начали неприятно слезоточить. – Ты так похож на меня, – начал Уильям. Когда как Майкл выпил свой стакан, в стакане отца осталась примерно треть алкоголя. – Все вокруг это подмечали: соседи, прохожие, Розали. Даже сраные родственники твоей матери. Мужчина рассмеялся, будто бы родня по маминой линии была какой-то шуткой. – У тебя нет представления того, как они меня достали. Вечно со своей набожностью, будто бы это их спасёт от смерти, – он прикрыл верхнюю половину лица рукой, а потом зачесал свои тёмные взлохмаченные назад, чтобы не лезли на глаза. – Розали эта сраная набожность не спасла. Каким бы светлым и хорошим человеком ты ни был, как бы ты не отсиживал колени на этом коврике или в церкви – исход всё равно один. Смерть рано или поздно заберёт нас. Майкл... Частично понимал, куда ведёт разговор. Понимал, в каком отчаянии находится его отец. Несколько лет назад казалось, что всё хорошо, но жизнь дала под дых сначала смертью (или убийство, расследование давно прекратили) Винсента, брата Уильяма. Затем гибель жены на родах дочери. Пропажа этой самой дочери. Теперь же старший сын решил удивить и отправить младшего к остальной семье. Просто чудо, а не семья. – Я боюсь смерти, Майкл, – признаётся тот. Голос потерял прежний стержень, будто бы Уильям сейчас разрыдается. – Мысль о том, что в один день моё тело будет гнить под землёй, вымораживает меня. А ваша смерть тем более меня пугает. В конце концов, я ведь обещал ей, что буду защищать вас. Ему захотелось блевать. От ненависти, отвращения к самому себе, от жалости к отцу. Майк видел человека, который был в самом низу своего существования, жалуясь на жизнь оставшемуся ребёнку. Руки чуть не потянулись к ножу в желании перерезать себе глотку. – Но ты же знаешь, я у тебя гений, – тон резко изменился. Надрывность пропала, заместо неё появилась полная, пьяная уверенность. – Я смог оживить эту полюбившуюся всем груду шестерёнок на сцене. Я сумел создать искусственный интеллект, способный подсчитывать количество детей в комнатке. В конце концов, я веду один из самых успешных бизнесов в этом городе, если не во всём штате! Что для меня, гения, есть смерть? Уильям снова рассмеялся, откидываясь назад. Парню удалось лишь на секунду взглянуть на его глаза под очками, но даже так в них чувствовался безумный блеск, не предвещающий ничего хорошего. – Я не позволю сожрать себя червям..! Изначально я желал найти способ остановить деградацию тела, хоть и контроль над старением каждой клетки тела и заманчива, но требует слишком много времени: начни я эти исследования лет 20 назад и с медицинскими познаниями моего отца, то возможно и пришёл к чему-нибудь. Мне нужен был более... Механический способ. Так я и пришёл к ремнанту – сплаву души и металла. Спасибо Чарли, моей первой, случайной жертве, за эти познания. Понятия не имею, как бы я без неё сейчас был! – Чарли..? – Майкл впервые подал голос, из-за чего он кое-как выговорил имя давней подруги. – Что ты имеешь ввиду под "жертвой"? – Ох, сын мой... – голос Уильяма внезапно понизился на несколько тонов. – Зачем мне говорить то, о чём ты и так догадываешься? Ты ведь умный, весь в меня. Парню сейчас очень хотелось, чтобы все слова отца, сказанные в эти минуты, были плодом его больного воображения вперемешку с алкоголем. Но глядя на Уильяма, на его взгляд и лицо, ему приходилось мириться с тем, что его отец – больной человек. Убийца и псих с манией величия, как бы не хотелось в это верить. – Когда её тело нашли, я не ожидал увидеть там Марионетку. Должно быть, один из протоколов Генри, который отвечает за сохранность его дочурки, – мужчина прыскает насмешкой в адрес друга. – Вот только нихрена её это не спасло. Я подошёл, воткнул нож в область с лёгкими и сердцем, ушёл – готово! Бедная девочка, она так звала папу на помощь. А папа-то её в этот момент находился в тёплом кабинете, работая над новыми игрушками, пока маленькая Шарлотта мёрзла под дождём из-за других детишек, – он допивает свой напиток. Лёд в стакане успел растаять, пока Уильям вёл свой монолог. – Они довольно жестоки. Иногда более жестоки, чем взрослые. Детям в жестокости нет равных, в особенности когда эта жестокость направлена на совсем слабых, забытых и беззащитных. Майк вспомнил как издевался над Эваном. Как он чувствовал это больное удовольствие, видя, как он плачет навзрыд из-за "безобидной шутки". Будь у него возможность, он бы дал самому себе под дых за каждую слезинку младшего брата, параллельно проклиная себя за потакание своей мудацкой части. – Пока Генри сидел и пробухивал время, я заметил странность в Марионетке. Ты же знаешь о чувстве, когда замечаешь как двигается то, что не должно? На периферии зрения я увидел, как что-то пытается за мной следить. В итоге, Марионетка напала на меня. Хоть она и называется "Охранной Марионеткой" всё, что она может сделать – включить сигнализацию. Нападение не предусмотрено. Тогда-то я и понял, что Чарли никуда не уходила: она теперь и есть Марионетка, и по-видимому очень зла на меня. С другой стороны, я ей дал вечную жизнь: она не постареет, ей не будут страшны человеческие болезни. Вечный ребёнок, иными словами. Чувствуя сухость в горле, Уильям отпивает прямо из горла. – Но на этом нельзя было останавливаться, мне нужно было изучить этот феномен. И прямо сейчас я этим и занимаюсь. Я соорудил Фантаймов для похищения детей; красивые, блестящие, привлекательные и достаточно огромные, чтобы поместить в своё брюхо ребёнка, – на секунду даже показалось, что он взгрустнул, но Уильям усмехается от следующих слов. – Элизабет не пропадала. Она там, в животе у Бэйби. – Т-ты знал? Ты знал, что она не пропадала всё это время? – Майк хотел было сорваться на крик, поднявшись, но суровый взгляд отца, приказывающий снизить тон, заставил его снова сесть. Вместе с этим его захлестнуло ещё одно осознание. – То есть... Эван не просто нёс бред..? Отвращение к себе нахлынуло с новой силой. Его младший брат просто не мог врать о том, что видел, как Элизабет "съедает огромная кукла". Майкл списывал это на бредни и фантазию, даже издевался над этим. Но дети не врут. Особенно такие, как Эван. – А? – Уильям склонил голову на бок, вопросительно выгнув бровь. – Эван видел? – Н-наверное, он пытался что-то рассказать и- – И ты ему не поверил? – Мужчина снова ухмыляется. – И начал издеваться. Какая же глупая удача мне улыбнулась. Полагаю, это люди и называют "белой полосой жизни". – Я жалею об этом, пап! Я был тупым, жестоким и злым! Разве дядя Винсент когда-нибудь использовал твои страхи ради забавы? Он ведь защищал тебя, верно? Заботился. Я тоже должен был защищать Эвана, а не издеваться над ним, – Майкл спрятал лицо, а его пальцы вцепились в свой же отрощенный маллет, будто бы желая вырвать какой-то клочок тёмных волос. Уильяма, кажись, только позабавила истерика сына. – Это он тебе так сказал? Ну конечно, Винсент первее нас троих адаптировался к человеческой морали и учил меня скрываться. Хотя он ничем от меня не отличался внутри, я уверен, – мужчина плавно, с отцовской нежностью заставлял сына опустить руки и поднять голову. Спустя пару секунд рассматривания чужого заплаканного лица, он притягивает его к себе, перебирая чужие волосы. Майкл нередко баловался краской для волос, но такой, чтобы было непонятно с первого взгляда. Совсем пара прядей были чёрного цвета, а так натуральные волосы были такими же, как у Уильяма. – Майки, ты же знаешь, что я хочу только хорошего для тебя, да? Ни один родитель не тронет своего ребёнка специально, ты же помнишь, что твоя мать об этом говорила? Майкл не верит в эту ложь. Родитель может навредить своему ребёнку. Родитель навредит своему ребёнку, если ему что-то не понравится. Уильям иногда давал пощёчины, лгал. Мать Марка нередко вставала на сторону его отчима. Отец Фредерика бил того по рукам. Родители Саймона игнорируют слова своего сына. Но Майкл не хотел вспоминать об этом. Ему хотелось забыть те вечера, когда Уильям приходил напряжённый с работы, срываясь на старшем, а затем заботливо прикладывая лёд к его щеке, где красовался след от удара. Ему хотелось думать, что все его слова про бессмертие и убийства – ужасный, пьяный бред, в который он поверил от горя (отец всегда был хорош в самомотивации и самовнушении). Ему хотелось проснуться, лишь бы всё это был лишь кошмар, а там его пытается разбудить Элизабет, которую послала мама, а сама Розали шутливо спорит со своим мужем о количестве соли в яичнице. И там Эван будет жив. Розали жива. Дядя Винсент не был убит. Все живы и всё хорошо. Он прижимается щекой к ключице отца, обнимая его в ответ. Запах перегара ударил в нос так, что глаза заслезились ещё больше. – Мы будем куда больше, чем все они. Ты поможешь мне закончить исследования. Мы вернём и Розали, и Элизабет, и Эвана. Всех. И мы тоже будем бессмертны, – Уильям шептал в макушку сына обещания. – Я ведь был таким же. Ты боишься наказания? Правильно, я тоже боялся. Все мы боимся быть наказанными, осуждёнными, непонятыми. К сожалению, не всем дано осознать истинную сущность наших действий. Но скоро они поймут, я им покажу, а ты мне будешь помогать. Мы возродим нашу семью, будем вместе вечно и мы никого больше не лишимся. Последние слова отца казались смазанными. Возможно Уильям из-за пьянства начал проглатывать окончания слов, возможно это алкоголь клонил Майкла в сон. Скорее всего второе. Майкл ужасно хотел спать. Глаза жутко чесались, а веки так и норовили закрыться. – Я так горд тобой. Ты сделал свои первые шаги к нашему взаимопониманию. Я даже не толкал тебя – ты сам обо всём догадался. Мой умный мальчик, – Майк не знал, верил ли отец собственным словам. – В один день ты поймёшь. Ты поймёшь и ты перестанешь плакать над мелкими неудачами и потерями. Когда ты всё осознаешь, мы сможем продолжить работу. Тогда мы все объясним нашей семье, и они тоже поймут. Мы простим друг друга. Мы будем вечными. Майкл хотел спать. Перед тем, как поддаться пьяному сну, он услышал: – Завтра будет другой день. Я соберу вас снова. Обещаю.