Об апрельских ветрах и тёплых ладонях.

Все еще холодный апрельский ветер мерзотно дует в лицо, когда тяжелая дверь местной шараги для районных "гениев" со скрипом открывается, выпуская Данилу Кашина, студента второго курса, на улицу. Он засовывает татуированные руки в такие же холодные карманы, в попытке согрется, и шаркает вансами не по погоде по грязному асфальту, чтобы выйти за территорию. Только древняя калитка открывается, как он снова видит его. Руслана. Школьника из неблагополучной семьи, который, почему-то, одним днем за ним увязался. И сколько бы Даня не уговаривал Тушенцова отвязаться, даже нахуй слал! Толку от этого все равно, что в тупую биться головой об стену. Снова эти блядские рваные джинсы, блядские вансы, чуть по новее моделью, чем у Кашина. И, сука, снова заложенный нос, как у айпад кида. — Тебя мамаша не научила прогноз погоды смотреть? Очко отморозить - не особо приятное чувство. — А твоя мамаша манерам не учила? — Руслан закатывает глаза и отлипляется от забора, на который все то время типа "пафосно" облокачивался. — Блять, ну, кисуль, заметь - не я таскаюсь за какими-то деградантом из шараги для долбаебов уже пол года и не я слезно просил его юз в телеграме, чтобы потом позорно игнорить. — Тушенцов теряет уверенность в сегодняшней перепалке и десятый раз, за последние пару минут, шмыгает носом. — Бля, заебал, реально. — Даня натягивает на парня тонкий, но хотябы капюшон чужой куртки и неосознанно заправляет за ухо выбившуюся прядку темных волос. — Ты реально как мамка моя. — От действия у Руслана в груди что-то предательски ноет, но он продолжает с невозмутимым видом строить из себя язву. — Ебальник откроешь - еще и подзатыльники начну отвешивать за такие словечки, школота ебаная. — У пенсии ебаной не спрашив.. Ай, блять, не пизди! — По шапке все же прилетает, причем не хило. — Не выебывайся потому что. Пошли, раз уж очко продрогшее свое сюда притащил. — Кашин разворачивается на пятках и, не думая дожидаться, идет в сторону остановки. Тущенцов почесал ушибленное место, скривил рожу, сплюнул на землю, но все равно пошел хвостиком, как верная псина. На остановке злоебучий ветрище усилился, из-за чего Руслан бесяще пускал сопли еще чаще, пока Даня думал, какую из своих теплых шмоток всунуть этому бездарю по приезде домой. Автобусы в их "очке страны", как выражалась большая часть населения, ходили раз в пол часа, а то и сорок минут. Кашин в очередной раз закрыл ссылку с расписанием транспорта и глухо пнул небольшой камень. Тушенцов продолжал трястись, как мокрая собака, смешно переступая с ноги на ногу. — Заебешь. — Рыжий глухо выругался и шагнул ближе, забирая чужие ладони, больше похожие на ледышки, в свои, почему-то значительно теплее и наперекор злому тону дыхнул на них горячим воздухом, растирая между собой. Пока Руслан глупо хлопал своими большими, щенячьими и пиздец красивыми глазами, Даня продолжал греть его культяпки, невзначай поглаживая "дурные" татуировки на костяшках. — Хуйню всякую бьешь, пожалеешь же потом. — От чего-то нежно прошептал он почти в кромешной тишине, нарушаемой только звуком подъезжающего автобуса. В транспорте воняло чем-то мерзким и одновременно ужасно знакомым. Мешанина из чужих ядерных духов, старческого пота и пакетов с продуктами на коленях у старых бабулек. Руслан сморщил нос, но все же заплатил за себя и Кашина, хотя тот сильно этому противился. Они встали на полу, рядом с открывающимися дверьми, ведь выходить им было всего через пару остановок. Автобус качнулся и тронулся, заставляя серый пейзаж за окном начать плыть перед глазами. Но Тушенцову было абсолютно плевать: на бабулек, занимающих почти все сидящие места; на чей-то громкий разговор по телефону, явно не на русском языке; на то, что салон был забит людьми чуть ли не до потолка и все пихали друг друга локтями. Он бы стерпел все, когда Даня крепко держит его за плечо, чтобы они продолжали стоять рядом, пока в двери заходят новые пассажиры. Стерпел бы даже вонючего деда на сиденье рядом, когда тот же Кашин не дает ему упасть на резких остановках и невзначай прижмает ближе, согревая своим теплом. Если бы Руслана не дёрнули за рукав куртки, когда нужно было выходить, тот бы провел в своих сопливых мечтах еще двадцать минут и приехал бы на какой-нибудь вокзал, который был конечной остановкой. — Пошли, школота, отогревать тебя будем. А то опять завтра прогуляешь, я же все о тебе знаю. — Тушенцов закатывает глаза, но топает к чужому подъезду, пока Даня набирает нужный домофон. Квартира у Кашина съемная, общежитие его клоповник не предоставляет, и схуяли вообще должен, если большая часть студентов - местные? В ней пахнет нихуевыми сигаретами (которые непонятно, откуда берутся, ведь Даня работает непостоянно), дешёвым мужским одеколоном и чем-то своим, что Руслан бы не описал даже сотней слов. Хата, очевидно, постсоветская, ведь в какой-то из комнат рыжий уже снял пыльный ковер со стены, ведь "нахуй он мне нужен, пылесборник". Тушенцов вяло стягивает вансы, кидая их у порога, пока Кашин уже копашится на кухне, шустро заваривая две кружаи чая. Шатен проходит на кухню, оглядывается, будто в первый раз. Дверца того кухонного шкафчика противно скрипит, когда ее открываешь; на холодильнике прилеплены какие-то нелепые магнитики, которые здесь оставила еще бабушка-хозяйка; пепельница на подоконнике переполнена, но вычищать ее, видимо, никто не собирается. — Пей, пока горячее. Я схожу найду тебе шмотки, потом в душ сходишь, вода есть. — Руслан помнит, что горячую воду недавно отключали. Устало кивает и провожает Даню взглядом, отпивая жидкость. И всё-таки, Тушенцов ему никто. Просто какой-то унылый школьник, ученик выпускного класса без амбиций и будущего. С нестабильной ситуацией дома и постоянными ночными вылазками "проветриться". Кашин, очевидно, в курсе о его чувствах и постоянно за это Руса стебет, но ведь не прогоняет же. Хотя иногда хочется, чтобы обняли, в щёку звонко чмокнули и сказали что-то ванильно-сладкое, типа «все будет хорошо». И эта неопределённость Руслана расстраивала больше, чем возможная не аттестация. Больше, чем все его вместе взятые проблемы. Странно, что Даня продолжает с ним возиться и домой к себе водить под ручку, как будто он немощный. Хотя, может, оно так и есть. — Блять, не ебу, если честно, твои размеры. Выглядишь как труп и на этом мои предположения заканчиваются. Нашел какойто худак и спортивки старые. — Кидает сложенные вещи в руки и Тушенцов с опозданием, но ловит. — Трусы свои не дам, не смотри так. Свои постираешь и высушишь. — Руслан хмыкает и Дане кажется, что это самый милый отвратительный звук в мире. Когда дверь в ванную щёлкает, Кашин устало падает на тот же стул, где до этого сидел Руслан, и зарывается пальцами в ржавую копну волос. Как бы он не язвил, не подкалывал, но мальчонку то правда жалко. Трется около этой обосанной шараги пару раз в неделю, с лицом побитой собаки ходит. Общаться пытается, да что толку. То у Кашина завалы, то у Тушенцова новые синяки под ребрами. Иногда Руслана приласкать хотелось, в действительности как мать. По голове погладить и к себе прижать, чтобы выплакался, или что там обычно уставшие от жизни люди хотят делать. Но Даня, наверное, никогда не решится в слух это все сказать. Не похож он на супергероя, особенно работая в общепите пару раз в неделю и с горем пополам сводя концы с концами. Кашин в раздумьях глотает уже остывший чай, когда Тушенцов вываливается из ванной комнаты. Раскрасневшийся, со смешно торчащими волосами. Не знал, что мокрые так сильно вьются. В чужих балахонах, которые велики на пару размеров точно. Зато в тепле, зато не на улице. У Дани в груди что-то тёплое разливается, но он игнорирует это чувство, как и все предыдущие. — В комнату пошли, обогреватель включу. — И Руслан, смешно шаркая штанинами по полу, поплелся за ним в так называемую "спальню". От спальни там была только скрипучая кровать и две тумбочки рядом. Кашин, как обещал, включает обогреватель на почти самую высокую мощность и хлопает по постели рядом, чтобы шатен сел. Тот слушается и рыжий укладывает его голову на свое плечо, прилизывая к голове мокрые пряди большой ладонью. — Ты чего притащился то опять? У меня скоро нервный тик начнётся от твоей кислой мины каждый раз, как я домой собираюсь идти. — Грубые слова совсем не сочетаются с нежными прикосновениями к макушке. И их Даня почти шепчет, чтобы не испортить атмосферу громкими разговорами. — Мать опять в запое, не хочу в этом притоне сидеть. — Бубнит Руслан в его шею, почти мурча от неожиданной тактильности. — А у меня не притон? — Кашин хмыкает, невесомо касаясь губами мокрой головы. — У тебя нет. У тебя тепло. — Тушенцов задумывается и резко поднимает голову, заглядывая в два чужих океана напротив — И совсем не страшно.. — Почти шёпотом добавляет. Рыжий совсем тает от всего: от внезапной искренности, от чужих бездонных глаз, смотрящих почти что в душу и, наконец, от безысходности в чужом голосе. Он хватает парня за впалые щеки, нежно впиваясь в сухие губы. Надо будет гигиеничку, что ли, подарить. Руслан, ожидаемо, целоваться совсем-совсем не умеет, но очень старается, нелепо сминая Данины губы своими. Когда поцелуй заканчивается, Тушенцов продолжает глупо-глупо и по детски хлопать своими длинными ресницами, выжидая признания, но вместо красивых слов получает только звонкий чмок в кончик носа. — Завтра в школу все равно пойдешь, это плата за твою дурацкую романтику. — И треплет по голове татуированной рукой. — Да блять, ну Даня!