Омут

      Над деревней, зажатой в тиски вековых лесов, догорало багряное лето. Солнце медленно скатывалось за окоемом, окрашивая небо в цвет спелой брусники. В этот час, когда скотина была уже пригнана с пастбищ, а в избах затапливали печи, вся молодежь собиралась на выгоне.       В центре, на широкой завалинке, сидел Сынмин. Ладный, ликом светлым, в чистой льяной рубахе с затейливым красным узором по подолу. В руках его звонко пела балалайка, а голос – чистый, точно родниковая вода – разливался по округе. Девки в расшитых сарафанах краснели, стыдливо бросая на него взгляды из-под ресниц, шептались, что такого жениха, как Сынмин, во всей округе не сыскать. Но очи Кима оставались холодны к девичьей красе. Он смотрел мимо хороводов, туда, где за густым ельником блестела сталь озера и лепилась к самому краю покосившаяся изба.       – Сынмин-ко, – раздался глухой бас.       Юноша вздрогнул. К нему шел отец – местный священник, Батюшка. Его высокая фигура в черной рясе внушала трепет. Он только вернулся из храма, и от него пахло ладаном и старым воском.       – Полно тебе, сын, струны терзать. Завтра день важный. К вечеру староста с племянницей в гости придет. Девка она справная, кроткая, лицом румяна. Пора бы тебе, свет мой, о семье помыслить, а не в лес глядеть, аки леший.       Сынмин почувствовал, как к горлу подкатил липкий ком. От слова «семья», от мысли о «правильной» жизни в светлой горнице с девицей его охватила тошнота.       – как скажешь, Батюшка, – тихо ответил он, опуская голову, чтобы скрыть вспыхнувшее в глазах упрямство. – Только схожу до леса, коня стреножу.       Он не пошел к конюшне. Как только сумерки сгустились и стали сизыми, Ким, прижимая к груди узелок с пахучими яблоками из отчего сада и еще теплым, только из печи, караваем, бросился в сторону озера.       Там, где туман наползал на берег серыми змеями, стоял дом Чонина. Тот жил бобылем самом отшибе, и в деревне о нем говорили шепотом – мол, нелюдим, бледный, будто луной умытый. Ян сидел на пороге, поджав под себя длинные ноги. Его серая рубаха казалась почти белой в наступающей тьме.       – Опять пришел... – раздался голос, от которого у юноши по загривку пробежал мороз.       Это не был человеческий голос в привычном понимании. Он вибрировал где-то под ребрами, низкий, утробный, словно звук камней, перекатывающиеся водой на дне.       – Я принес тебе… гостинцев, – Сынмин подошел ближе, опускаясь на колени в росистую траву. – Яблоки сладкие, Батюшка говорит – благословенные.       Чонин медленно повернул голову. Его лицо было узким, скулы – острыми, а кожа – лишенной всякого румянца, блеклой, как кость. Он не принял узелок, лишь носом потянул воздух, и на губах его мелькнула странная улыбка.       – Благословенные, – повторил он, и в этом звуке послышалась усмешка. – А сам-то ты, Сынминушка, не боишься тут в сумерках сидеть? Чую, тоска в тебе бродит.       – С тобой мне не боязно, – выдохнул Ким, завороженно глядя на то, как лунный свет играет на зрачках Чонина. – Спой, Чонин. Прошу тебя, спой.       И Чонин запел. Без слов, одной лишь мелодией, которая казалась стоном самой земли и шепотом глубинных вод. Этот звук гипнотизировал, тянул жилы, заставлял забыть и про волю отца, и про завтрашнюю невесту, и про весь мир, оставшийся там, за лесом. Сынмин слушал, чувствуя, как сердце его бьется в такт этому жуткому, но при этом дивному зову, и понимал: он уже не принадлежит себе. Он принадлежит этому хладному юноше и той черной воде за его спиной.              Зима сковывала деревню лютыми морозами, а после умыла весенними паводками, но для Сынмина время словно замерло в одном бесконечном мгновении. Каждую свободную минуту от церковных служб и домашних хлопот с будущей невестой, он бежал в лес.       Батюшка хмурился, замечая, как сын бледнеет и осунается лицом.       – Что ж ты, Сынминушка, аки тень бродишь? Уж и в баню со мной не идешь, всё один да в потемках, – ворчал отец, поправляя тяжелый крест на груди.       Сынмин тут же затягивал ворот рубахи, скрывая под плотным льном багровые отметины и следы зубов, что украшали его плечи и ключицы. Синяки на его коже расцветали темными цветами, словно клеймо. Он не мог признаться, что эти «укусы лешего» – единственное, что заставляет его чувствовать себя живым.       В лесной чаще, укрытой от чужих глаз исполинскими папоротниками, их страсть была подобна лесному пожару – такой же беспощадной.       Чонин никогда не звал его. Сынмин приходил сам, ведомый невидимым поводком. Солнце едва пробивалось сквозь шатер еловых веток, рассыпаясь по земле редкими желтыми пятнами. Здесь, в низине у болота, воздух стоял вязкий, как кисель, пропитанный запахом разложившейся листвы и дурманящим ароматом болиголова.       Сынмин сбросил вышитую рубаху прямо на землю. Его грудь тяжело вздымалась, кожа пылала – не то от быстрого бега, не то от лихорадки, что сжигала его изнутри всякий раз, когда он оказывался подле Чонина.       – Ты опоздал, Сынминушка, – прошелестел голос из тени деревьев.       Ян отделился от ствола старой сосны, словно соткался из самого тумана. Он подошел вплотную, и Сынмин невольно вздрогнул: от парня веяло могильным холодом, какое бывает в глубоком погребе даже в самый знойный полдень. Бледная ладонь легла на горячую щеку Кима, и тот судорожно выдохнул, подаваясь навстречу этому касанию.       – Батюшка… запер в молельной, – прохрипел Сынмин, пальцами нащупывая завязки на портках Чонина. – Требовал, чтоб я каялся. В чем каяться, если ты – мой рай?       Чонин не ответил. Он толкнул Сынмина навзничь, на мягкое ложе из мха и раскидистых листьев папоротника. Ким вскрикнул, когда его голая спина соприкоснулась с влажной, холодной землей, но тут же затих, захлебнувшись поцелуем. Губы Яна не грели. Они были гладкими, скользкими и неподвижными, словно Сынмин целовал мертвеца, но внутри него все взрывалось.       Чонин навис над ним, придавливая своим весом. Его движения были лишены обычной человеческой суетливости – они были медленными, неотвратимыми. Когда он вошел в Сынмина, тот выгнулся, вонзая ногти в бледные предплечья Яна, оставляя на них белые борозды, которые тут же затягивались.       – Больно…– выдохнул Сынмин, закидывая голову. – Боже, как же хорошо…       Чонин молчал. Он смотрел в лицо Сынмина широко открытыми, немигающими глазами, в которых отражались верхушки сосен и серое небо. В его взгляде не было страсти как обычно – лишь холод. Он жадно вдыхал горячий воздух, вылетающий из легких Кима, ловил губами капли пота на его лбу, словно впитывал саму жизнь, что била в юноше ключом.       Сынмин чувствовал, как с каждым толчком его собственное тело уходит в Чонина и растворяется в его плоти. Это было похоже на медленное утопление в ледяной реке: сначала страх, онемение, а после – блаженная пустота. Ким чувствовал, как его пальцы холодеют, как сердце замедляется, подстраиваясь под чужой ритм.       Чонин наклонился к его уху. Его зубы, острые и мелкие, прикусили мочку, а затем скользнули по шее. Резкий рывок – и Сынмин вскрикнул от острой боли, когда клыки прокусили кожу. Он чуял, как Чонин присосался к ранке, не столько выпивая кровь, сколько забирая саму волю к жизни.       – Твое сердце… – прошептал Чонин против его кожи, голос проникал в кости Кима, – оно такое громкое.       Сынмин вцепился в его плечи, находясь в судорожном экстазе. Его тело билось в конвульсиях под безжалостным напором Чонина. Синяки на бедрах парня наливались черным цветом там, где их сжимали длинные пальцы. В этот миг Сынмин готов был умереть прямо здесь, на этом мху, лишь бы это чувство не прекращалось.       Когда все закончилось, Ян отстранился мгновенно. Он сел рядом, поправляя рубаху, и снова стал похож на обычного, пусть и болезненно бледного юношу. Сынмин лежал неподвижно, глядя на небо затуманенным взором. Его кожа была покрыта пятнами – следами рук и зубов.       – Тебе пора, – Чонин даже не взглянул на парня. Он потянулся к принесенному Сынмином узелку, развязал и просто вдохнул аромат свежего хлеба. – Батюшка будет гневаться.       Сынмин приподнялся на локтях, ощущая тяжесть в теле, словно в его жилах был свинец. Он знал, что завтра ему придется лгать, прятать шею под высоким воротником и терпеть взгляды невесты, но сейчас, глядя на тонкий профиль Чонина, он знал только одно: он вернется.       

***

      Над деревней нависла предсвадебная душная суета. Батюшка Сынмина, сияя насыщенным крестом, объявил во всеуслышание: венчание назначено на утро после Купальской ночи. Сынмин внимал этому, стоя в тени церковного притвора, и мнил, как земля уходит из-под ног. Для всех это был праздник, для него – приговор.       Он бежал к озеру, не разбирая дороги, хлестая лицо ветвями плакучих ив. Его колотило, словно в лютой лихорадке.       – Чонин! – задыхаясь, выкрикнул он, едва завидев блеклый силуэт у кромки воды. – Они венец готовят! Завтра… завтра я венчаюсь. Скажи мне уйти! Скажи – и я сбегу в леса, в болота, только скажи!       Ян сидел на поваленном стволе, глядя, как на водной глади расплываются круги от упавших листьев и насекомых. Он медленно обернулся. Лицо было неподвижным, словно высеченным из камня.       – Так будет правильно, Сынминушка, – тихо проговорил тот. Голос звучал ровно, без единой нотки обиды и ревности. – Тебе место в светлой горнице, среди своих. Тебе – солнце и детский смех. Мне – тина да мертвая тишина. Ступай.       – Ты… ты просто так меня отпускаешь? – Ким замер, пораженный в самое сердце. Эта покорность, пугающая тишина в голосе Чонина ранила сильнее, чем если бы тот ударил его наотмашь. – Я душу тебе отдал, а ты велишь мне под венец идти?       – Нельзя отдать душу тому, у кого её нет, – Чонин поднялся и, не оглядываясь, ушёл в тень своей избы, оставив Сынмина один на один с нарастающим воем ветра в камышах.       

***

      Ночь Ивана Купала накрыла округу безумным багрянцем костров. Вся деревня высыпала на берег реки, что текла в миле от заветного озера. Воздух дрожал от смеха, песен и треска пламени. Девушки, смеясь, плели венки из полыни и марьина корня, пуская по течению. Молодцы, хвастая удалью, прыгали через огонь, и искры взмывали к черному небу.       Сынмин стоял в кругу, его крепко держала за руку невеста – румяна девица с тугой косой. Она что-то весело щебетала, но Ким не слышал слов. Он чувствовал себя чужим на этом празднике. Его кожа горела от жара костров, а сердце требовало лишь холода.       Внезапно звуки гармони и девичьего визга подернулись пеленой. Сынмин вздрогнул.       Из глубины леса, со стороны озера, донесся звук.       Это был не крик, не было призывом. Это был тот самый голос. Высокий, вибрирующий, он прорезал шум толпы, проникая прямо в мозг, в самую подкорку. Чонин пел. Песнь была тоскливой, как зимняя вьюга, и тягучей, как озерная глубь. Она звала его.       Сынмин медленно разжал ладонь невесты.       – Ты куда, Сынминушка? – встревоженно окликнул его Батюшка, заметив странный блеск в глазах сына.       Ким не ответил. Он сделал шаг в тень, а затем бросился бежать. Прочь от костров, от крестов, прочь от жизни, которая так и не смогла его принять. Он бежал на зов, и с каждым шагом за его спиной затихали людские голоса, уступая место торжествующему шепоту ночного леса.       

***

      Ветви боярышника рвали кожу, цеплялись за льяную ткань, словно сама природа пыталась удержать его, спасти от неминуемого. Но Сынмин не ощущал боли. Он на бегу срывал с себя опостылевшую одежду: расшитый ворот, пояс, освященный Батюшкой, порты – все летело в грязь. Лапти завязли в прибрежной тине, и дальше Ким шел босым, чувствуя, как холодный ил просачивается между пальцами.       Озеро предстало пред ним безмолвным исполином. В свете полной луны вода казалась не мокрой, а плотной, отливающей расплавленным серебром. Пение Чонина смолкло, сменившись едва слышным плеском.       В самом центре лунной дорожки, уходя в воду по пояс, стоял он. Сынмин, не раздумывая, шагнул вперед, в озерную гладь. Холод обжег бедра, перехватив дыхание, но молодец упрямо шел вперед, пока воды не коснулась его груди.       – Чонин… – выдохнул он, протягивая дрожащую руку.       Парень обернулся неторопливо. В этот миг морок, который Чонин носил в деревне, осыпался, как сухая листва. Ким замер, но не от ужаса, а от восторга. Лицо Яна стало еще острее, по бокам бледной шеи приоткрылись узкие щели жабр, подрагивая в такт подводному течению. Между длинными пальцами, что так часто ласкали Сынмина, натянулись тонкие, прозрачные перепонки. Но самым дивным был хвост – мощный, порытый чешуей цвета темного изумруда и серебра, он лениво изгибался под водой, поднимая со дна песок.       – Ты пришел, – пророкотал Ян. Теперь его голос звучал так, словно шептала сама бездна. – Обратной тропы не будет, Сынминушка. Твой Батюшка не отмолит, солнце больше не согреет.       – Мне не нужно солнце, – Сынмин шагнул вплотную, прижимаясь своим горячим телом к ледяной чешуе и скользкой коже. – Забирай меня. Всего забирай.       Чонин улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого – лишь бесконечная и древная тоска. Его руки, холодные, словно лед, обхватили лицо Кима. Парень заглянул тому в глаза и не увидел там зрачков – только бездонная черная глубина, в которой отражалось его собственное лицо.       Чонин потянул его вниз.       Как вода сомкнулась над головой Сынмина, мир исчез. Остался только поцелуй. Ян впился в его губы, жадно вытягивая последний воздух. Сынмин широко открыл рот, и вместо живительного кислорода в его легкие хлынула ледяная, тяжелая, мутная вода.       Сначала грудь обожгло невыносимой раздирающей болью. Тело инстинктивно дернулось, требуя жизни, но Сынмин лишь крепче обхватил плечи любовника, вплетая пальцы в его мокрые, путанные волосы. Он отдавал себя по капле, по последнему вздоху. Боль внезапно отступила, сменившись небывалой легкостью и эйфорией. Перед глазами заплясали золотые искры, похожие на искры от костров, но они быстро гасли, погружая сознание в блаженный, вечный покой.       В этой немой глубине не было ничего. Ни венчания, ни греха, ни воли Батюшки. Только ледяные руки Чонина, баюкающие его, как колыбель.       

***

      Рассвет поднялся над деревней неохотно, увязнув в тумане. Купальские костры догорели, оставив после себя лишь черные пятна на прибрежной траве и горький запах золы. Праздник кончился, пришло время венчания.       Отец Сынмина, облаченный в торжественные одежды, первым вышел к берегу, ведя за собой сватов и заплаканную невесту. Он звал сына, надеясь, что тот просто уснул в стоге сена, захмелев от праздничного веселья. Но ответом была лишь тишина.       На самом краю берега, там, где камыш расступался перед водой, нашли их. Белая льяная рубаха Кима была аккуратно сложена, а сверху покоились плетенные лапти. Ни следов борьбы, ни крови – только сброшенная оболочка земной жизни. Материнский крик разорвал утренний покой, а Батюшка лишь безмолвно опустился на колени, глядя, как тяжелый золотой крест на груди тянет его к земле. Озеро не отдало тело. Оно поглотило молодца целиком.       Старая травница, наблюдавшая за горем родителей из-под густых бровей, лишь перекрестилась сухой рукой.       – Не ищите его, – прошамкала она, качая головой. – Ушел он к тому, кто его долго звал. Много лет назад, когда я ещё девкой была, жил в деревне юноша – волосом светел, душой чист, аки ангел Божий. Чонином звали. Только не принял его мир: за инаковность корили, за холодный взор проклинали, от любви единственной отвадили. Прикипел он тогда к дружку своему, такому же красному молодцу, как сын твой. Повесне они в мшистых сосняках хоронились, клялись друг другу в верности до гроба. Да только прознали в деревне. Ох, и лютовали тогда! Дружка того за третье село увезли, силой на вдове женили, а Чонина на площади прилюдно позорили, шептали, что бес в него вселился, раз девки ему не милы. Не выдержал он гнета человеческого, камнем в воду ушел. Да только вода таких только бережет, чтоб они себе ровню нашли.       Старуха посмотрела на темную воду, где в тумане промелькнуло что-то, похожее на серебряный плавник.       – Теперь их двое. Сплелись-таки.       С тех пор в деревне многое изменилось. Батюшка со временем ослеп от слез, невеста вышла за другого, а изба на окраине окончательно вросла в землю и сгнила. Но одно оставалось неизменным.       Старики-рыбаки, что выходят на лодках в самый ранний час, когда солнце еще не пробило марево тумана, часто бросают весла и замирают, боясь пошевелиться. Из самой глубины, из-под толщи озерной воды, поднимается звук. Это больше не одинокий и тоскливый зов. Теперь это идеальный унисон.       Голос Чонина – глубокий, рокочущий, словно гром – и голос Сынмина – чистый, звенящий, как весенняя капель. Они поют вместе, переплетаясь мелодиями, которые не под силу повторить живому. В этой песне звучит бесконечный покой.       Сынмин перестал быть «завидным женихом» и «послушным сыном». Он стал горькой молвой, застывшей в поцелуе хладного озера, рядом с тем, чей голос когда-то навек отнял у него покой.