«Гроза над Городом Ангелов»

На краю пропасти, где когда-то был Саннидейл, воздух пах озоном и отчаянием. Дон стояла рядом с сестрой, глядя на огромную рану в земле. — Это сделал Спайк, — тихо сказала Баффи. Тогда эти слова показались Дон просто фактом. Спайк что-то сделал. Спайк снова спас день. Она привыкла, что он был рядом — тенью, раздражением, защитником, частью мебели в их доме. Он всегда возвращался. Даже когда он уехал за своей душой, он вернулся. Даже когда Баффи выгоняла его, он ждал за порогом. Понимание не пришло мгновенно. Оно подкрадывалось медленно, пока автобус катился по шоссе в Лос-Анджелес. Оно прорастало сквозь усталость в глазах Уиллоу и молчание Ксандера. Они остановились в ЛА в каком-то дешевом отеле на окраине, чтобы просто помыться и поспать несколько часов перед тем, как решать, что делать дальше. Вечернее небо над городом затянуло тяжелыми, почти черными тучами. Дон сидела на подоконнике узкого номера. Баффи спала на кровати рядом — тяжелым, мертвым сном человека, который смертельно устал. А потом ударил гром. Первый грохот расколол тишину, и именно в этот момент Дон осознала: Его нет. Он не зайдет в комнату, жалуясь на дешевое пиво. Он не подмигнет ей, когда Баффи снова начнет поучать. Не будет запаха его дешевых сигарет и кожаной куртки. На этот раз он не просто «куда-то уехал». На этот раз он рассыпался в пепел в том аду, чтобы они могли дышать этим влажным воздухом Калифорнии. И тогда пришла злость. Она закипела в груди, горячая и разрушительная, как огонь в пещере под школой. Дон сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она злилась на Баффи за то, что та позволила ему это сделать. Она злилась на Уиллоу, Ксандера и Джайлза. Но больше всего она злилась на саму себя. Перед глазами возникли воспоминания последних месяцев. То, как она смотрела на него после того, как узнала о «той самой ночи». То, как она кривилась, когда он пытался заговорить с ней после возвращения с душой. Она была такой праведной. Такой жестокой. Она помнила свой холодный тон, свое игнорирование, свое желание наказать его за то, что он не был идеальным героем. — Ты идиот, Спайк, — прошептала она в стекло, по которому уже барабанили первые капли дождя. — Ты просто идиот. Зачем нужно было становиться героем сейчас, когда я даже не успела сказать, что… что я тебя простила? Гроза разыгралась не на шутку. Вспышки молний освещали пустой угол комнаты, где, как ей казалось, должна была стоять его фигура. Дон чувствовала, как дрожат ее плечи. Это была первая стадия. Злость на то, что мир продолжает крутиться. Злость на то, что он ушел, оставив ее с этим чувством вины, которое теперь некому было отдать. Она посмотрела на сестру. Баффи даже не шевельнулась от грома. Возможно, она тоже проходила через свой ад во сне. Дон сползла с подоконника и села на пол, обхватив колени руками. Гроза за окном казалась ей саундтреком к концу света, который для нее на самом деле случился не тогда, когда исчез город где она появилась, а сейчас — в этой маленькой отельной комнате, где запах дождя окончательно вытеснил запах дыма от Его последней битвы. Он не вернется. И она никогда не сможет забрать назад тот свой холодный взгляд. Гром снова сотряс стены, и Дон наконец позволила себе заплакать — зло, громко, в унисон с бурей над Городом Ангелов. Следующее утро встретило их серой, сырой дымкой. Гроза утихла, оставив после себя грязные лужи и тяжелую тишину в холле отеля. Скуби-банда собралась у стойки регистрации — растерянные, уставшие, с глазами, красными от бессонницы. Джайлз что-то тихо обсуждал с Уиллоу и Ксандером, а Баффи стояла чуть в стороне, похожая на стеклянную статую, которая вот-вот рассыплется от малейшего толчка. Когда Дон спустилась к ним, ее слезы уже высохли, и внутри осталась лишь холодная, обжигающая ярость. Эта боль была такой сильной, что она ослепляла, превращая каждое лицо вокруг нее в мишень. — Мы должны решить, куда двигаться дальше, — тихо произнес Джайлз, поправляя очки. — У нас мало ресурсов, и… — Дальше? — голос Дон разорвал тишину холла, как выстрел. — Вы серьезно обсуждаете «дальше»? Все обернулись к ней. Баффи сделала шаг навстречу, протягивая руку. — Донни, мы все устали, давай просто… — Не трогай меня! — крикнула Дон, отступая от нее. — Тебе ведь так удобно, да? Ты теперь настоящая Героиня. Город в руинах, мир спасен, а Спайк… Спайк просто очень вовремя исчез, чтобы тебе не пришлось смотреть ему в глаза и думать, что делать с ним дальше! — Дон, прекрати, — вмешался Ксандер, но это лишь подлило масла в огонь. — Прекратить? — Дон повернулась к нему, ее лицо пылало от гнева. — А ты, Ксандер? Ты ведь всегда его ненавидел. Тебе ведь теперь легче дышать, правда? Последний «монстр» ушел, и ты можешь снова делать вид, что мы все — большая счастливая семья. А вы? — она ткнула пальцем в сторону Уиллоу и Джайлза. — Вы использовали его. Вы пытались его убить! Вы знали, что этот амулет может быть опасен, но никто не остановил его. Вы все просто смотрели, как он сгорает! Вы бросили его там одного! — Донни, это был его выбор… — голос Баффи задрожал. — Его выбор? Или твой? Ты дала ему надежду, а потом просто позволила умереть! — Дон кричала так, что прохожие в холле начали оглядываться. Ей было все равно. Этот крик был единственным, что удерживало ее, не давая развалиться на части от осознания собственной вины. — Вы все обращались с ним как с мусором! А я… я была хуже всех! Она задыхалась от собственной ярости, но не могла остановиться. Боль ослепляла ее, рисуя в воздухе образы того, как она отталкивала Спайка, как игнорировала его попытки заговорить, как наказывала его за то, что у него появилась душа, которой она не хотела в нем видеть, потому что так было легче злиться на него. — Вы все живы, потому что он сгорел! — бросила она последний обвиняющий взгляд на оцепенелую группу. — И вы даже этого не цените. Ни один из вас! Потому что вам всегда мало! Дон развернулась и выбежала из отеля в сырое утро Лос-Анджелеса, оставляя после себя тишину, которая была тяжелее любой грозы. Она бежала, пока легкие не начали гореть, пытаясь убежать от того факта, что ненавидит себя больше, чем всех их вместе взятых. Она остановилась лишь через несколько кварталов, в каком-то безымянном переулке. Лос-Анджелес вокруг нее жил своей равнодушной жизнью: машины гудели, люди спешили на работу, солнце пыталось пробиться сквозь тучи. Это было неправильно. Все должно было остановиться. — Эй, Дон. Ты слишком громко думаешь, даже для этого города. Дон резко обернулась. В тени у кирпичной стены стоял высокий мужчина в длинном темном пальто. Ангел. Его лицо было спокойным, но глаза — слишком глубокими, слишком полными старой боли. Но Дон было все равно, потому что она не видела его из-за своего собственного горя. — Ты… ты пришел посмотреть, чем все закончилось? — прошипела Дон. Ее ярость, немного утихшая во время бега, вспыхнула с новой силой при виде того, кого Спайк всегда считал своим соперником. — Или пришел сказать, что ты бы сделал это лучше? — Я пришел передать кое-что Баффи, — тихо ответил Ангел, но Дон не дала ему закончить. — Передать? Очередной магический мусор? — она сделала шаг к нему, почти вплотную. — Ты отдал ему этот амулет. Ты знал, что он сделает с ним, Ангел? Ты знал! Ты просто вручил ему смертный приговор и уехал. Тебе ведь так нравится быть мучеником, но на этот раз ты решил подставить кого-то другого? — Дон, это не так… — Не смей произносить мое имя таким тоном! — она ударила его кулаком в грудь, совсем не чувствуя боли в руке от столкновения с его застывшим телом. — Вы все одинаковые. Вы играете в героев, пока кто-то другой рассыпается в пепел. Ты отдал ему амулет, потому что боялся сам не выжить? Потому что Спайк был «расходным материалом» для вашей великой войны? Она снова ударила его, и на этот раз Ангел не пошевелился, позволяя ей изливать свою ярость на него. — Он был лучше тебя! — кричала Дон прямо ему в лицо. — Он вернул себе душу сам! Ему не нужно было проклятие, чтобы стать человечнее! А ты… ты просто стоишь тут в своем дорогом пальто, пока он… пока он… Голос сорвался на хрип. Она хотела ударить его еще раз, но руки обмякли. — Знаешь, что он сказал мне в Саннидейле? — голос Ангела был едва слышным. — Что это его битва, а я должен защищать тыл, если ничего не выйдет. Он выбрал это сам, Дон. Он хотел, чтобы вы все — и особенно ты — были в безопасности. — Мне не нужна такая безопасность! — она снова закричала, отталкивая его. — Мне нужен мой друг! Мне нужно, чтобы он знал, что я не ненавижу его! А ты… ты просто напоминание обо всем, что я потеряла. Уходи! Просто исчезни, как и все остальное в этом проклятом мире! Она развернулась и побежала прочь, не оглядываясь, оставляя Ангела наедине с его молчаливым раскаянием. Дон бежала, пока перекрестки Лос-Анджелеса не поглотили ее, растворив ее маленькую фигуру в толпе равнодушных людей. Шум мегаполиса наконец заглушил ее крик, но внутри поселилась тишина — громкая, бездонная и пустая, как та пропасть, где когда-то был Саннидейл. Где Он остался навсегда. Это не было принятием. Это было началом долгой зимы в ее сердце. Прошло две недели. Шок первых дней превратился в вязкую, серую субстанцию, которая заполняла каждую минуту бодрствования. Дон будто бы затихла. Она больше не кричала, не разбивала посуду и не убегала в ночной город. Она просто существовала. Она сидела за столом на общей кухне квартиры, которую они сняли, и часами смотрела в одну точку на стене. Это было затишье, но не то, что приносит мир. Это было затишье кладбища после бури. Джайлз называл это «посттравматическим состоянием», Уиллоу пыталась заварить ей успокоительные чаи, а Баффи… Баффи просто боялась лишний раз заглянуть сестре в глаза. Мир вокруг Дон стал плоским и бесцветным. Еда не имела вкуса, солнце казалось слишком ярким и фальшивым. Она спала по двенадцать часов и все равно просыпалась уставшей, словно всю ночь собственноручно разгребала руины Саннидейла. Депрессия накрыла ее тяжелым одеялом, сквозь которое не пробивался ни один звук. — Донни, ты бы поела немного, — мягко сказал Ксандер, садясь напротив. Он пытался быть бодрым, пытался «вернуть все в норму», и это раздражало Дон сильнее любой обиды. — Знаешь, жизнь продолжается. Мы нашли новое место для тренировок, девочки уже начали осваиваться… Дон медленно перевела на него взгляд. Ее глаза были пустыми, как выжженная пустыня. — Тренировки, — повторила она безвыразительно. — Это отлично. — Слушай, я понимаю, — Ксандер вздохнул, закидывая в рот кусок тоста. — Всем тяжело. Но надо двигаться дальше. Нельзя вечно грустить о том, кто… ну, знаешь, Спайк всегда был немного нестабильным элементом. Возможно, так даже безопаснее для всех нас. Мир вокруг Дон на мгновение замер. Одно неосторожное слово. Один случайный комментар, брошенный между пережевыванием тоста. «Нестабильный элемент». — Что ты сказал? — голос Дон был тихим, но в нем зазвенела сталь, которой не было уже две недели. Ксандер, не почувствовав опасности, пожал плечами: — Ну, я просто говорю, что теперь нам не нужно постоянно ждать подвоха. Он сделал доброе дело в конце, никто не спорит, но теперь мы можем дышать спокойно, без вампиров в нашем кругу… Дон резко встала. Стул с грохотом полетел на пол. Пустота в ее глазах мгновенно заполнилась диким, неконтролируемым огнем. Новая буря вырвалась наружу, сметая фальшивый покой последних дней. — Дышать спокойно?! — закричала она, и этот крик заставил Уиллоу и Баффи вбежать на кухню. — Ты дышишь спокойно, потому что он превратился в пепел, чтобы ты мог жрать свой долбаный тост! Тебе безопасно?! Ты прятался за его спиной каждый раз, когда становилось по-настоящему страшно и опасно! — Дон, успокойся! — Баффи попыталась подойти, но Дон схватила со стола стакан с водой и швырнула его в стену. Стекло разлетелось на тысячу мелких осколков — точно так же, как ее вынужденное затишье. — Вы все только и ждете, чтобы я замолчала и делала вид, что все нормально! — Дон задыхалась от гнева, ее лицо покраснело, а по щекам снова покатились горячие, злые слезы. — Но ничего не нормально! Он не был «элементом»! Он был единственным, кто видел меня, а не просто «Младшую Сестру» или «Ключ»! Он был человеком больше вас всех, потому что он всегда приходил вам на помощь, даже когда вы плевали ему в лицо! Она ухватилась за край стола, чувствуя, как ее трясет от напряжения. — Вы хотите двигаться дальше? Двигайтесь! Стройте свой новый мир на его пепле! Но не смейте, слышите, не смейте называть это «безопасностью». Это предательство. Вы предали его память в тот самый момент, когда перестали о нем вспоминать! Дон выбежала из кухни, хлопнув дверью так, что с полок посыпались мелочи. Она снова оказалась в плену своей ярости, но теперь к ней добавился горький привкус осознания: она никогда не сможет стать частью их «нормального» мира, потому что ее мир сгорел вместе со Спайком в пещерах Саннидейла. Баффи подождала мгновение под дверью, а затем просто нажала на ручку. Дверь не была заперта. Дон сидела на кровати, обхватив голову руками. — Ты думаешь, мне не больно? — голос Баффи был удивительно спокойным, но в нем чувствовалась усталость металла, который вот-вот сломается. Она села на край кровати, не пытаясь прикоснуться к сестре. — Ты думаешь, я просто… «двигаюсь дальше»? — Ты даже не называешь его имени, Баффи! — Дон подняла голову, ее глаза были красными. — Ты ходишь тут, строишь планы, обсуждаешь ресурсы. Ты ведешь себя так, будто он был просто инструментом, который сработал и исчез. А я видела, как ты на него смотрела, когда он вернулся. Почему ты сейчас так боишься признать, что он был чем-то большим? — Потому что если я это признаю, я не смогу встать с постели, Дон! — вдруг воскликнула Баффи, и эта вспышка эмоций наконец заставила Дон замолчать. Баффи смотрела в окно на чужие крыши Лос-Анджелеса. — Ты имеешь право кричать. Ты имеешь право бросать стаканы. Ты — младшая сестра, ты — подросток, тебе разрешено ломаться. А мне — нет. У меня несколько десятков молодых истребительниц в коридоре, которые ждут, что я скажу им, как жить дальше. Если я начну оплакивать Спайка так, как он того заслуживает… я просто не выплыву. — Это нечестно, — прошептала Дон, чувствуя, как ее собственная ярость начинает сменяться горькой жалостью. — Это нечестно по отношению к нему. Он любил тебя. По-настоящему. — Я знаю, — Баффи наконец посмотрела на Дон, и в ее глазах была такая глубина выжженной земли, что Дон стало страшно. — Но Спайк умер не для того, чтобы мы с тобой утонули в горе. Он умер, чтобы мы жили. И если жить — это значит терпеть идиотские шутки Ксандера и пить чай Уиллоу, я буду это делать. — Но я не могу так, Баффи, — Дон снова опустила голову. — Каждый раз, когда кто-то говорит, что все «хорошо», я хочу его ударить. Потому что ничего не хорошо. У меня дыра в сердце размером в целый город. — Я знаю, Дон. Я знаю, — Баффи наконец протянула руку и накрыла ладонь Дон своей. — Просто… постарайся не убивать Ксандера. Он просто не умеет по-другому справляться со страхом перед неизвестностью. Дон молчала. Она не могла обещать прощения, но присутствие сестры, которая наконец признала общую боль, немного ослабило петлю на ее шее. В ту ночь грозы не было, но небо над Лос-Анджелесом оставалось тяжелым, и под этим небом им предстояло научиться дышать без того, кто держал его для них, чтобы оно их не раздавило. Через неделю ситуация достигла пика. Большая гостиная их штаба была заполнена девушками-истребительницами. Они были молодыми, напуганными, но в то же время полными того специфического энтузиазма, который появляется у людей, внезапно получивших силу. Они обсуждали стратегии, хвастались новыми способностями и смеялись. Дон проходила мимо, когда одна из девушек — рыжая новенькая истребительница из Чикаго — рассматривала альбом со старыми фотографиями, чудом уцелевший в хаосе вещей. На одном фото были Баффи и Дон, а на заднем плане виднелся Спайк в своем неизменном кожаном плаще. — О, так это тот вампир, который сгорел в Саннидейле? — весело спросила она. — Говорят, он был настоящим психом, да? Хорошо, что теперь за дело взялись мы, профессионалы. Миру больше не нужны монстры, чтобы спасать людей. Дон остановилась как вкопанная. Это был просто взрыв. То, что копилось неделями, вырвалось наружу ледяной волной презрения. — Профессионалы? — Дон повернулась к девушке, и весь гул в комнате мгновенно утих. — Тебе дали силу две недели назад, а ты уже считаешь, что имеешь право открывать рот на того, кто прошел сквозь ад ради того, чтобы ты сидела здесь? — Эй, я просто сказала… — Ты ничего не сказала! — Дон сделала шаг вперед, и даже новая истребительница невольно попятилась от силы этого взгляда. — Ты не знаешь, что такое монстр, который борется за свою душу. Ты не знаешь, что такое стоять под солнцем и чувствовать, как твое тело превращается в пепел, потому что это — единственный шанс, чтобы такая дура, как ты, могла стоять здесь и нести эту чушь. Дон выхватила фотографию из ее рук. — Вы все здесь такие уверенные в своей силе. Но запомните: вы живы только потому, что один «монстр» оказался человечнее любого из вас. Если я еще раз услышу хоть одно пренебрежительное слово о нем — клянусь, вы узнаете, на что способна обычная девушка без магических сил, которой больше нечего терять. В гостиной воцарилась мертвая тишина. Дон медленно обвела взглядом каждую из них и вышла, крепко прижимая фотографию к груди. Когда она оказалась в своей комнате, она не плакала. Она села на кровать и долго смотрела на изображение Спайка на заднем плане. И именно тогда, в этой болезненной тишине, пришло настоящее принятие. Не то, о котором писали в книгах, а тяжелое, как камень на груди. Она ждала. Она подсознательно ждала, что в любой момент он выйдет из тени, выпустит струйку дыма в потолок и скажет: «Малышка, все будет хорошо. Не бери в голову». Но тишина в комнате была окончательной. Тень оставалась просто тенью. Он больше никогда этого не скажет. Он не подмигнет. Он не пообещает, что все пройдет. Дон положила фотографию на тумбочку и впервые за все время почувствовала не злость, а пустоту, которую невозможно заполнить. Это была стадия принятия. Теперь она знала: «хорошо» больше никогда не будет таким, как прежде. Но она хотя бы была здесь. И она помнила. Утром следующего дня Дон вышла в общий зал. Она больше не была «малышкой», которую нужно оберегать. Ее взгляд стал ледяным и прямым, а в руках она крепко сжимала сумку с тренировочной одеждой. Увидев ее, истребительницы мгновенно прекратили болтать. — Ты собираешься к нам присоединиться? — Уиллоу подошла, осторожно коснувшись ее плеча. В глазах ведьмы теплилась надежда, смешанная с опасением. — Я не истребительница, Уил. И никогда ею не буду, — Дон наконец посмотрела ей прямо в глаза, и Уиллоу вздрогнула от того, насколько взрослой выглядела девушка. — Но я та, кто помнит цену каждого вашего «спасения». И я больше не собираюсь быть жертвой, которую кто-то должен закрывать собой и спасать. Она вытащила из сумки старую, потертую кожаную перчатку. Перчатку Спайка. Он дал ей ее тем летом, когда Баффи не было рядом с ними. Тогда он пытаясь ее чем-то занять, отвлечь. Он учил ее самообороне. Дон медленно натянула ее на правую руку. Она была великовата, холодна, но в то же время дарила странное чувство завершенности. Это был не просто сувенир — это было обещание. — Спайк научил меня, что герой — это не тот, у кого есть сила, а тот, кто знает, ради чего он сражается, — Дон повернулась к группе девушек, стоявших в центре зала. — Если этому миру снова понадобится «монстр», чтобы выжить, он найдет его во мне. Потому что я помню каждое его движение. Каждый его поступок для этого проклятого мира. Давайте начинать тренировку. Баффи стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она видела, как ее маленькая сестра вышла на мат. Б Дон сделала первый выпад. Она знала, что Спайк не вернется. Она знала, что эти стены никогда не услышат его смеха. Но теперь она сама стала его голосом. Теперь она сама держала это «хорошо», которое он всегда ей общал, в своих руках, крепко сжатых в кожаной перчатке. Над Лос-Анджелесом взошло солнце — бледное, но настоящее. Рассвет наконец наступил. Прошел год. Калифорнийское солнце, такое же равнодушное и яркое, как и в день катастрофы, выжигало сухую траву на краю гигантской воронки. Там, где когда-то стоял Саннидейл, теперь была лишь пустота, заполненная тишиной и эхом прошлого. Баффи и Дон стояли у самого края. Ветер взъерошивал их волосы, принося запах соли с океана, который теперь был гораздо ближе. Они приехали сюда не как героини, а как две сестры, которым нужно было вспомнить. — Помнишь, как он постоянно ворчал на твои прически? — тихо спросила Дон, глядя в глубину пропасти. — Говорил, что ты тратишь слишком много лака, и он боится, что от искры его сигареты мы все взлетим на воздух. Баффи едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была полна теплой грусти. — Помню. А еще он втайне смотрел твои любимые сериалы, когда думал, что никто не видит. Как-то раз я застала его плачущим над финалом «Страстей», а он пытался убедить меня, что это просто пыль попала в глаз. Они рассмеялись — легко и естественно. Год тренировок, новых битв в Лос-Анджелесе и за его пределами, бесконечных ночей сделали свое дело. Боль больше не была острым ножом, она стала частью их жизни. — Он всегда называл меня «малышкой», — Дон коснулась кожаной перчатки на своей руке. Она уже не была ей велика. — Даже когда я пыталась казаться взрослой и серьезной. Он видел меня настоящую. Не Ключ, не сестру Истребительницы. Просто Дон. — Он видел нас всех лучшими, чем мы были на самом деле, — добавила Баффи. Она посмотрела на то место, где, по ее подсчетам, когда-то была школа. — Он отдал все, чтобы мы могли стоять здесь сегодня. Иногда мне кажется, что я все еще чувствую запах его табака, когда ветер дует с севера. Дон молчала долгую минуту. Она вспоминала не только его шутки, но и то, как он защищал ее, когда Баффи была мертва. Как он был единственным, кто не отворачивался и не бросал ее, когда мир вокруг рушился. Она сделала шаг к самой границе, где камни осыпались вниз, в небытие. Ветер усилился, словно пытаясь что-то прошептать. Дон закрыла глаза, представляя его — дерзкого, раненого, но наконец-то свободного. — Знаешь, Баффи, — наконец произнесла Дон, и ее голос звучал удивительно спокойно и уверенно. — Я долго злилась на него за то, что он ушел. Злилась на себя. Но теперь я поняла одну вещь. Он не просто спас мир. Он научил меня, что даже если ты создан из чистой магии или превращен в монстра, ты сам выбираешь, кем быть в конце. И я выбираю быть той, ради кого стоило умереть. Спасибо тебе за все, Спайк. Дон посмотрела на гигантский шрам на теле земли, и на ее губах появилась слабая, горькая, но искренняя улыбка. — Он всегда любил громко хлопнуть дверью перед уходом, — сказала она, и в ее голосе послышалось теплое восхищение его неизменным стилем, — но, кажется, в этот раз он превзошел сам себя, прихватив с собой целый город. Они еще долго стояли там, две фигуры на краю света, пока солнце не начало садиться, окрашивая пропасть в золотистый цвет — цвет того самого света, который когда-то выжег зло из этого места.