Ронан Линч. Места обитания и способы дрессировки.

Иногда Ронан чувствовал себя псом. Личным псом Ганси. И он, впрочем, не возражал против такого исхода дел. Ганси не вполне осознавал, какой властью на самом деле обладал, либо же это было для него привычным делом. Ганси говорил двигаться, и Ронан двигался. Ганси говорил ехать, и Ронан ехал. Не имело значения, куда. Ганси говорил «успокойся Ронан», и тот успокаивался. Если бы Ганси сказал лежать, то Ронан лёг бы, мечтая лишь об одном — услышать новые более позорные приказы. Никому не было дано приручить Ронана Линча, потому что это было невозможно. И всё же, вот, где они оказались. В комнате Ганси. Конечно же. Наверное поэтому Кавински так сильно ненавидил последнего. Он знал, что приручить можно, кого угодно, и бесился, что Дик забрал лакомый кусочек первым. Ганси никогда не думал о Ронане подобным образом. Он собирал красивые вещи и бережно хранил их у себя на полках. А некоторые из них, особенно ценные, были помещены в коробки и заклеены скотчем с надписью «осторожно, хрупкое». Ганси считал Ронана хрупким. Ронан хотел, чтобы его тоже заклеили скотчем. Он никогда и никому не рассказал бы о своих наклонностях. О том, что ему бы хотелось встать на колени и поднять бензиновый взгляд вверх, отдавая спичку в руки напротив, отдавая себя на сожжение и милость. О том, что его измученное сознание жаждало инструкций, которым он мог бы следовать и получать похвалу. О том, что его лёгкие горели, от желания, чтобы кто-нибудь сказал ему, когда нужно дышать. И Ганси, вероятно, прознал об этом. Ну или он знал с самого начала, как будто только у него одного был справочник с названием: «Ронан Линч. Места обитания и способы дрессировки». А иначе, как он понял, что стоило назвать его хорошим мальчиком, и Ронан плавился? — Блять, не называй меня так! — Однажды Линч не выдержал. Хотя, кого он обманывал, пытаясь претендовать на достоинство? Ганси, который по своему обыкновению совершенно не понял, когда успел нажать на спусковой крючок, поднял голову. — Не нравится? Что-то треснуло. Что-то определённо треснуло, и череп Ронана раскололся надвое. Он не мог сказать: «нравится нравится блять пожалуйста просто сделай уже что-нибудь». Но он мог позволить себе взбеситься и пнуть картонную копию Генриетты, расположившуюся на полу комнаты. Здания, над которыми кропотливо трудились, взлетели вверх, отражаясь в стелках очков Ганси. Ронан пнул снова и точно раздавил ненавистную академию Агленби. Ганси ощутил, что эта нога наступила на его сердце. — Ронан. Но тот не послушался, продолжая своё яростное нападение. Ганси выждал несколько минут, за которые его творение безжалостно уничтожалось. А затем он встал, снял очки и повторил более настойчиво. — Ронан. Стоп. И вот он — тот самый величественный голос, пред которым люди обычно расступались. У Ронана мурашки пробежали по коже, и он остановился только тогда. Где-то на краю сознания ему было жаль, что он испортил любимое творение Ганси, но это меркло в сравнении с необузданной жаждой. Потому что Ганси смотрел на него вот так. Достаточно строго, чтобы сам Ронан поёжился. Достаточно разочарованно, чтобы сам Ронан ощутил стыд. Ганси молчал мучительно долго, то рассматривая причинённый ущерб, то возвращаясь взглядом к парню напротив, ища в позе что-то, что подсказало бы, какого обращения Ронан ожидал теперь. И Ганси сказал: — Встань на колени. И Ронан встал. Было так опьяняюще приятно подавить внутреннее сопротивление и желание вырваться из этой комнаты, вместо этого выполнив то, что ему велели. Пока Ганси преодолевал сокращающее их расстояние, Ронан не дышал. И пока его рука огладила бритую голову, опустившись до горла. Ронану хотелось сглотнуть, чтобы ощутить, как кадык ближе прижмётся к ладони. — Хороший мальчик. Ронан закрыл глаза и взмолился: — Сожми. Просто сожми уже. И Ганси сжал, запрещая ему дышать. А затем наклонился и захватил губы, лишая остатков здравого смысла и надежды на спасение. Сначала мягко и даже неуверенно одни губы прикасались к другим, пробуя рамки дозволенного. Потом в ход пошли зубы, прикусывая и карая за нанесенный ущерб. Ронан не мог дышать, не мог думать и не мог чувствовать ничего, кроме этих губ и этих рук на своей шее. Он смел лишь отвечать и надеяться, что это не было сном. А когда Ганси закончил с ним, возвращая возможность хватать воздух ртом, Линч был едва ли не на седьмом небе от полученной дозы кайфа. У него в ушах аж зазвенело. Пальцы Ганси начали нежно массировать ноющий участок, едва касаясь. Ронан позволил себе прижаться лбом к его животу. — Всё нормально? — Осторожность в голосе Ганси чувствовалась во вкусе вязкой слюны Ронана. — Да... Как никогда. — Ответил он и взял чужой палец в рот.