О различии между заложниками и сыновьями

У Гиль-галада начинала болеть голова, пока он наблюдал за двумя юными полуэльфам перед собой. Возвращение двух потерянных принцев вызвало в лагере настоящий взрыв ликования, когда все поняли, что они каким-то чудом, вопреки всякой надежде, выжили. Кто-то принёс одеяла, чтобы укутать им плечи, а угощение из кухонь соперничало с тем, что обычно подавали самому Гиль-галаду. Стол, правда, не был сервирован по всем правилам, отметил он про себя, но, возможно, это и к лучшему. Широко распахнутые, растерянные глаза полуэльфов и без того болезненно трогали его сердце, и он не хотел даже думать, насколько хуже было бы, если бы их сразу столкнули с требованиями светского этикета безо всякой подготовки. Их держали в заложниках братоубийцы с шести лет. Едва ли у сыновей Феанора нашлось желание дать им достойное образование. Уже то, что они выжили, было чудом, не говоря о том, что им хватило мужества сбежать и захватить в дорогу припасы. Он сел напротив юношей и заговорил мягко: — Я знаю, что вам, должно быть, страшно. Но поймите: мы не пришли за вами раньше не потому, что нам было всё равно, а потому, что мы не знали, что братоубийцы держат вас у себя. Бровь близнеца слева дёрнулась, а тот, что справа, слегка скривил губу. — Ваше войско не смогло бы забрать нас без согласия. Лучше ли гнев, чем та запуганная покорность, которую ожидал увидеть Гиль-галад? Надо будет посоветоваться с целителями. Если жертвам нужно именно это — злость, — он вытерпит часы крика, лишь бы они исцелились. — Возможно, мы и не смогли бы забрать вас без их согласия, — осторожно сказал он, — но всё равно не оставили бы вас им на мучение, если бы знали. Близнецы обменялись мрачным взглядом, без сомнения вновь вспоминая жестокость своих пленителей. У Гиль-галада болезненно сжалось сердце. Не давая им погружаться в мрачное прошлое, он продолжил: — У вас будет столько времени, сколько понадобится, чтобы оправиться от пережитого. А когда вы будете готовы, мы займёмся вашим образованием. Юным лордам вроде вас многое надлежит узнать, а после основного обучения у вас будет возможность изучать и то, что вам самим по душе. — В самом деле, — сказал близнец слева. Они встали одновременно и поклонились. — Можем ли мы удалиться, мой король? Мы хотели бы отдохнуть. — Можете, — позволил Гиль-галад, одарив их улыбкой. Какие бы трудности ни ждали впереди, уже было добрым знаком то, что они чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы просить у него о необходимом. Теперь они больше не у братоубийц. Они в безопасности — насколько вообще кто-либо мог быть в безопасности в Белерианде, — и Гиль-галад готов был ждать, пока они сами это осознают. Только поздно ночью, когда все уже легли, он услышал приглушённые голоса из покоев полуэльфов. Сердце его сразу сковало льдом, когда он узнал язык — это была квэнья, причём на феаноринговом наречии. Но, подойдя ближе и прислушавшись, он понял, что это не более чем ночная болтовня полуэльфов между собой. — «Мучение», говорит он, будто наши отцы были слугами Врага! — Не знаю, — отозвался второй, — я вот чувствовал себя весьма измученным на стиховедческих уроках Атьи. Первый близнец тихо фыркнул от смеха. — Или когда Атто готовил. — По крайней мере, дома он никогда не позорил нас, подавая всего по одному ножу и одной вилке. Он правда думает, что мы не умеем есть как подобает? Гиль-галад поспешно отошёл, услышав последовавший за этим взрыв хихиканья, и никак не мог решить, что хуже: сами слова или густой феаноринговый акцент, с которым говорили полуэльфы. Он мог лишь молиться, чтобы его страхи были напрасны и близнецов не обратили в коварных пособников их пленители. Он представил полуэльфам наставников одного за другим: чтение, письмо, словарь и языкознание, математика, поэзия, верховая езда и искусство меча. Полуэльфы слушали, оба с одинаково приподнятой бровью. Когда Гиль-галад спросил, есть ли у них вопросы, один сказал: — Вы и вправду полагаете, что большинству из вас есть чему нас учить? Наш гра… Тут его перебил брат, заговорив куда громче и полностью заглушив последнее слово. — Я прошу прощения за нанесённое оскорбление, сколь бы непреднамеренным оно ни было: Элрос всегда был из нас двоих более нетерпелив. Он лишь хотел сказать, что мы уже получили весьма полное образование. Маглор особенно обучал нас поэзии и пению, но нас также учили основам квэнья и синдарина — то есть письму, словарю и языкознанию. Маэдрос учил нас и трём человеческим языкам, хотя и не мог обещать, что их речь столь же неизменна, как наша, так что нынешним живущим наш говор может показаться архаичным. — Не говоря уже о наших занятиях математикой, экономикой, астрономией, историей, географией, этикетом, танцами, верховой ездой и уходом за лошадьми, кузнечным делом, ткачеством, целительством, травничеством, военным искусством… Гиль-галад поднял руку и с облегчением добился той тишины, на которую рассчитывал. — Достаточно. Я рад, что вашим образованием пренебрегали не столь ужасно, как я опасался. С вашего согласия вас проверят, и наставники помогут исправить все ошибки, которым могли научить вас братоубийцы. — Я согласен, — сказал Элрос, глаза его ярко загорелись, но Элронд заколебался. Гиль-галад ободряюще ему улыбнулся. Из двоих тот казался более робким, хотя Гиль-галад ещё не решил, было ли это природой Элронда или просто ролью, которую он принял, чтобы умиротворять своих пленителей. — Нет ничего постыдного в слабых местах. Все пробелы в вашем образовании возникли не по вашей вине. Элронд поклонился. — Если так, то сумма моих знаний и умений принадлежит моим учителям. Оценивать следует не меня, а Маглора и Маэдроса, и то, насколько хорошо они вырастили и обучили меня и моего брата. От их имени я принимаю. Пока Гиль-галад пытался осмыслить услышанное, Элрос рассмеялся и с поздравлением хлопнул брата по плечу. Элронд же посмотрел Гиль-галаду прямо в глаза, с лёгкой улыбкой на лице. Впервые Гиль-галад был вынужден задуматься о том, что, возможно, имеет дело не с двумя отчаявшимися феаноринговыми заложниками, а с двумя любимыми феаноринговыми сыновьями. От одной этой мысли у него скрутило желудок. Братоубийцам не следовало так путать детей, заставляя их считать род Феанора своим собственным. Он мог лишь молиться, чтобы их умы и сердца не были испорчены слишком глубоко. По крайней мере, они хотя бы не скрывали своей привязанности, и это несколько успокаивало его инстинктивный страх перед предательством. Гиль-галад отослал наставников взмахом руки и пригласил полуэльфов сесть, лихорадочно перебирая в голове все возможные варианты. Каждый казался ужаснее предыдущего. И всё же, когда он задумался, что могло быть худшим из того, что сделали с ними братоубийцы, ответ был только один. — Они заставили вас в чём-то поклясться? Элрос презрительно фыркнул. — Если бы они могли заставить нас поклясться никогда не клясться, они бы так и сделали. — Поймите, мы собственными глазами видели, что сделала с ними Клятва, — мягко сказал Элронд, будто это он утешал ребёнка. — Они прямо рассказали нам, в чём поклялись, — хотя не повторяли самих слов, — и к чему это привело. Я не могу представить ничего, что заставило бы меня или моего брата принести какую-либо клятву после этого. И они не послали нас сюда, чтобы подрывать вашу власть, а надеялись, что нас ждёт более светлое будущее, чем то, какое они ожидают для себя. Какие бы преступления они ни совершили, какие бы ни совершили ещё, они хотели, чтобы мы с Элросом были от всего этого свободны. Гиль-галад уставился на него. Он король, напомнил он себе, не юнец, и не станет стонать или ругаться от досады, как бы отчаянно ни хотелось. Неужели все полуэльфы такие? Или их дар быть невыносимыми — результат времени, проведённого с братоубийцами? Осторожно он сказал: — По тому, как вы о них говорите, я бы никогда не угадал, кто они. И уж тем более не подумал бы, что вы согласитесь их оставить. Улыбка Элронда стала шире. — Мы спорили. Они велели нам прийти сюда в слезах и отчаянии, проклиная их как похитителей и заявляя, будто мы сбежали. Мы же настаивали, что последуем за ними, даже рискуя жизнью. В конце концов мы пришли к компромиссу. — Мы поняли, что они собираются безоружными сопроводить нас в ваш лагерь и сдаться. Единственный способ заставить их уйти — прийти самим, одним. Улыбка на лице Элронда сделалась неподвижной. — Как сказал мой брат. — Об этой части вы не собирались упоминать, — заметил Гиль-галад. Он должен был бы это осудить. И он осуждал — весьма горячо. Но ему пришлось сознательно подавить внезапное желание рассмеяться. Впервые он испытал сочувствие к братоубийцам. О, эти двое маленьких кошмаров, должно быть, вертели ими как хотели. Была в этом какая-то странная удовлетворённость — представлять двух величайших чудовищ истории, поверженных двумя озорными маленькими полуэльфами. Тем более что близнецы, похоже, и правда остались невредимы. — Для всех будет лучше, если вы и они не встретитесь. Пока что — они благополучно доставили нас с братом к вам, и вы можете сказать, что вернули нас от сыновей Феанора. — И вы решили не выставлять их похитителями. — Ложь может послужить в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной друзей не прибавляет. Атто это знает, но, когда дело касается нашей безопасности, он удивительно упрям. — И правильно, — сказал Гиль-галад и решил не расспрашивать дальше, чтобы не выяснить, кто именно из братоубийц удостоился от своих жертв похищения титула «Атто». Пока никто не скажет ему этого вслух, он сможет притворяться, что ничего не знает, — а в такое время это казалось бесценным. Проверка знаний обернулась катастрофой. Близнецы оказались до неприличия искусны почти во всём, за что бы ни взялись. Они трижды поправили учителя квэнья и говорили и писали с такой беглостью, словно квэнья была для них более родным языком, чем их собственный синдарин. Когда их об этом спросили, они признались, что в прошлом в основном говорили именно на квэнья, хотя и заверили, что Маглор приложил, по их выражению, «поистине постыдные усилия», чтобы они знали и о культуре, у которой их отняли. Но какие бы дополнения Маглор ни внёс в их обучение, близнецов, по-видимому, учили в той же полноте и широте, каких ожидал бы любой ребёнок дома Феанора. Они обнаружили ошибку в счётном упражнении, которое им дали, пересказали и проанализировали множество исторических преданий и показали тревожно подробные знания о Белерианде, включая такие области, о которых братоубийцы не должны были знать настолько хорошо. В травничестве оба проявили большие способности, хотя Гиль-галада ужаснуло то, что Элронд уже не уступал по мастерству полностью обученному целителю. Когда его об этом спросили, он покачал головой и с печалью в голосе объяснил: — Я всё ещё ученик. Есть многое, что я не в силах исцелить. Пожалуй, больше всего удивляло то, что обоих близнецов обучали сражаться. Оба предпочитали держать меч в левой руке, хотя писали правой. И лишь когда они вышли на ристалище, Гиль-галад впервые ощутил укол настоящего страха. Когда близнецы сказали, что умеют драться, он предполагал, что речь идёт об обычной, начальной подготовке в искусстве меча. Он никак не ожидал увидеть такую ярость, при которой даже один из военачальников Моргота дважды подумал бы, прежде чем скрестить с ними клинки. На лице Элроса застыл оскал, когда он обрушился на брата, а глаза Элронда были холодны. Даже деревянные учебные мечи могли причинить вред, если было желание, а полуэльфы сражались так, будто на кону стояли их жизни. Слишком легко было представить, как всё заканчивается кровью. В одном стремительном движении Элрос проскользнул мимо защиты Элронда и ударил плоской стороной клинка ему в грудь. Одновременно он развернулся и подсёк брату ноги, выбивая из равновесия и отправляя его на землю. Несколько мгновений Элронд просто лежал, моргая в небо, пока меч брата упирался ему в горло. Потом он рассмеялся. — Никогда не прощу Атто за то, что он научил тебя этому. Я сдаюсь! Элрос отбросил меч. Мир снова встал на место, когда Гиль-галада накрыла волна облегчения, о существовании которой он даже не задумывался. Вместо каких-либо замечаний он молча наблюдал, как Элрос поднимает брата на ноги, притягивает в объятия, хлопает по спине и начинает подробно объяснять, какую именно ошибку тот допустил в бою. Если бы он только что не видел их сражающимися, словно воплощённый кошмар, Гиль-галад решил бы, что они ничем не отличаются от любой другой пары воинов в лагере. Они одновременно повернулись к нему и поклонились. — Доказали ли мы, что достойны пользоваться собственным оружием? — поинтересовался Элрос. Гиль-галад признал, что да, хотя ему было любопытно, какое оружие позволили своим пленникам братоубийцы. Меч Элронда оказался тонким нолдорским клинком с незнакомым клеймом мастера и изящными медными украшениями у рукояти, а Элрос носил полуторный длинный меч гномьей работы. Когда Гиль-галад попросил рассказать историю этих клинков, они замялись. Первым заговорил Элрос: — В Амон-Эребе было много великих оружий. Когда он решил, что я готов к собственному мечу, Маэдрос отвёл меня туда и подвёл к Нарþилю, зная, как именно я сражаюсь. — Нарсил, — машинально поправил Гиль-галад, услышав шепелявость, за что тут же получил от Элроса яростный взгляд, а от Элронда — вежливый пустой взор. — Нарþиль, — произнёс тот, ничуть не избавляясь от шепелявого звука. Гиль-галад вздохнул. Элрос, может, и был более открыто мятежным из двоих, но что-то подсказывало ему: именно Элронд станет причиной куда большего числа головных болей. — Что до меня, — продолжил Элронд, — то я заслужил право на собственный клинок лишь год спустя, и к тому времени уже обладал навыками, чтобы выковать его самому, с помощью Маэдроса. Он не так хорош, как некоторые другие наши мечи, но именно его мы сделали вместе. Если Гиль-галада и раньше поражала их свирепость в бою, то она была ничем по сравнению с тем, как они сражались привычным оружием. Поначалу ему показалось, что теперь преимущество на стороне Элронда: он двигался как ветер, с новой грацией входя и выходя из схватки, когда точно знал длину своего меча до последней доли. Гиль-галада не покидала ужасная уверенность, что многих его воинов тот разрубил бы на куски в считанные секунды. Но все его усилия разбивались о Элроса, словно вода о скалу: с Нарсилом он был неколебим, и каждый нанесённый им удар в настоящем бою стал бы смертельным. И не в последний раз Гиль-галад поймал себя на том, что рад: близнецы вступили к нему на службу и едва ли когда-либо встретятся с ним как враги на поле брани. С осторожностью Гиль-галад начал знакомить близнецов с их родной культурой. Об Эарендиле он рассказывал им о линии Финголфина — что, как выяснилось, они уже знали, — и о его мастерстве морехода, о котором им тоже говорили, но без практического понимания. Элрос открыто завидовал его жизни у моря, что было многообещающим, а Элронд сказал: — Я не помню его, но его поступки были смелыми и достойными. Гораздо менее охотно они слушали о своей матери. О её происхождении их тоже учили, но если о некоторых представителях линии Финголфина они знали подробности, то о роду Элвинг — кроме тех случаев, когда их пути пересекались с сыновьями Феанора, — им были известны лишь имена. Элронд вздрогнул, когда Гиль-галад упомянул его пропавших дядей, покачал головой и поднял глаза к потолку. — Я не понимаю. Да, наши отцы пугают незнакомцев, но они ведь не страшнее Врага! Они бы не причинили им вреда! Они по очереди пересказали историю того, как Берен и Лютиэн похитили Сильмариль. Рассказ звучал плавно и певуче, пока дело не дошло до поступков сыновей Феанора; тут близнецы заметно смутились и уставились друг на друга. После долгой паузы Гиль-галад слегка постучал пальцами по столу, напоминая, что всё ещё ждёт. Наконец Элронд поморщился, встретился с ним взглядом и произнёс: — Наши дяди, Келегорм и Куруфин, были неправы во многом. Их поступки были не только жестоки, но и свидетельствовали о злом умысле и себялюбивой порче, выходящей даже за пределы безумия Клятвы. Но всё же трудно слышать о том, что наш род подошёл так близко к Сильмарилю, пусть даже в безумии и погибели. Гиль-галад обдумал ответ, пытаясь понять, с каким именно его пунктом у него ещё есть шанс поспорить. Близнецы назвали Эарендила «нашим родным отцом», а Элвинг — матерью, и это уже было хоть чем-то, но между «родным отцом» и «Атто с Атьей» лежала целая пропасть. Однако то, насколько близко они подошли к оправданию феанорингов, леденило кровь. — Вы так высоко цените Сильмарили? — Да плевать нам на Сильмарили, — резко бросил Элрос. — Нам важно лишь, что люди настолько глупы, что продолжают из-за них убивать и умирать. — Хотим мы того или нет, судьба тех, кого мы любим, связана с Сильмарилями. Лично я бы предпочёл, чтобы дед… то есть Феанор никогда их не создавал. Но просить Феанора ничего не создавать — всё равно что просить звёзды не сиять, — сказал Элронд тоном человека, рассуждающего о характере Феанора так, словно не родился много лет спустя после его смерти. Мудрый король знал, когда следует отступить, чтобы потом сражаться в другой день, и то, что Элронд едва не назвал Феанора «дедом», ясно показывало: это именно такой случай. Гиль-галад быстро свернул урок и стал продумывать следующую попытку обучить близнецов их истории. Они всё-таки были, по крайней мере отчасти, нолдор, а нолдор питали особую любовь к геральдике и символам. Рано или поздно близнецам предстояло основать собственный Дом, стать лордами в своём праве, а не просто взрослыми детьми. Следующий урок он выстроил вокруг этой идеи, рассказывая о знаках и гербах великих домов нолдор и синдар и объясняя, как формируется тождество Дома и нового лорда. — Первое, что вам предстоит выбрать, — это ваш герб, ваш знак. У вашего отца Эарендила для обоих был шестиконечный звёздный знак. — А моим будет восьмиконечная звезда, как у моих отцов и у отца моих отцов, — тут же ответил Элронд. Очень знакомая боль начала пульсировать за глазами Гиль-галада. Полуэльф, получеловек, частично майа — и целиком проказник. Почему никто не предупредил его? И ведь большинство людей достаточно глупы, чтобы считать Элронда «хорошим» из двоих. Он положил руку Элронду на плечо и заговорил своим самым умиротворяющим тоном: — Те, кто близок к тебе, научились понимать твою привязанность к дому Феанора, но это — публичное заявление. И так скоро отринуть свою семью… — Отречься от своей семьи так быстро ради политической выгоды было бы отвратительно, — перебил Элронд. — Я уверен, что Эарендил велик, но не он меня растил. Прежде чем Гиль-галад успел возразить, Элрос откинулся на спинку стула, закинул ноги в сапогах на стол и объявил: — А я, пожалуй, выберу семь звёзд. Семь звёзд над белым деревом. Это пришло мне во сне. — Семь… — начал Гиль-галад и медленно выдохнул. Он уже быстро усвоил, что спорить с Элросом — дело безнадёжное. Тот умел быть и дипломатичным, и терпеливым, когда хотел, но чаще позволял своему нраву пылать вовсю — особенно если это давало шанс кого-нибудь задеть или досадить, когда Элронд был слишком вежлив, чтобы сделать это сам. — Почему твоё предвидение всегда показывает тебе только то, что раздражает окружающих? — поинтересовался Элронд. Элрос в ответ лишь ухмыльнулся, сделал большой глоток вина и широко развёл руками, как бы провозглашая свою невиновность. — Атто всегда говорил, что талантливый у нас я. В глазах Элронда вспыхнула ярость, и он резко подался вперёд через стол. — Он этого не говорил! О нет. Обычно требовалось очень многое, чтобы вывести Элронда из себя, но его брат обладал особым даром действовать ему на нервы, когда хотел, а тема семьи была болезненной для них обоих. — Мальчики… — Атто говорил… — Он бы не стал, Атто всегда… — Мальчики, — повторил Гиль-галад, на сей раз громче. Два разгневанных полуэльфа повернулись и уставились на него, с огнём в глазах. Он на мгновение задумался, что сказали бы на его месте его собственные многочисленные отеческие фигуры, и принял строгий, осуждающий тон. — Я уверен, что ваши отцы высоко ценили вас обоих и были бы польщены вашим выбором. Но уж точно их не порадовало бы, если бы вы ссорились, как дети, из-за того, кого из вас они любили больше. О домах мы больше говорить не будем, но я хочу, чтобы вы подумали о своём поведении. Рот Элроса захлопнулся на полуслове, а лицо Элронда поникло. Гиль-галад мысленно вознёс молитву Валар. Когда он принимал полуэльфов, как родичей, ему и в голову не приходило, что однажды он будет выставлять доброе мнение сыновей Феанора как нечто желанное. Но мысль о том, что Маглор и Маэдрос осудили бы их поступок, глубоко пристыдила близнецов, и они извинились друг перед другом и помирились, украдкой стирая слёзы. Вскоре Элрос ушёл, но Элронд задержался ненадолго. — Спасибо. Переход к жизни здесь даётся нам странно, и мы потеряли многое из того, что было нам дорого, но я не хотел бы потерять брата. Война была хаосом. Даже простой выезд, чтобы познакомить его подопечных с ездой в составе отряда, в одно мгновение мог превратиться в настоящее сражение — а в бою удача значила не меньше, чем умение. Удача, мрачно подумал Гиль-галад, в этот раз трижды обернулась против него: во-первых, они наткнулись на крупный отряд орков там, где их быть не должно было; во-вторых, он не взял с собой ни одного целителя; и в-третьих, орочье копьё проскользнуло мимо его защиты и пронзило ему живот. Гиль-галад с глухим стоном свалился с коня. Бой бушевал вокруг. Он увидел, как Элрос отсёк голову его нападавшему, а через миг сам едва не оказался растоптан одним из собственных лейтенантов. Впрочем, с раной, из которой так быстро уходила кровь, толку от этого было бы немного. И всё же он стиснул зубы и как мог цеплялся за сознание. Судя по всему, получалось у него плохо, потому что очнулся он от звука спорящих голосов. Один принадлежал его второму по старшинству командиру, который говорил что-то о трупе, а другой — Элронду, настаивавшему, что он может помочь. Гиль-галад застонал и открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Элронд отталкивает командира в сторону. Он опустился на колени рядом с Гиль-галадом и осмотрел рану спокойным, твёрдым взглядом и уверенными, опытными руками — словно привык лечить смертельные ранения. Он потребовал принести дюжину различных трав и котёл только что вскипевшей воды. Убедившись, что его приказы исполняют, он снял с боку футляр для арфы и вынул арфу, вырезанную из светлого дерева, какого не росло к востоку от моря. Играл он красиво, но когда запел, Гиль-галаду показалось, что с каждым вдохом боль уходит, как волны день за днём размывают берег. Голос у него был глубокий и чистый, как горное озеро, и в то же время тёплый, как летний день, и Гиль-галад был рад его слышать. Некоторое время он плыл в зыбком полусне. А потом сон наконец поглотил его, и дальше он уже ничего не помнил. Когда Гиль-галад снова открыл глаза, он лежал в собственной постели. Рана была свежо перевязана, а в комнате пахло какими-то незнакомыми травами. У кровати настороженно стоял стражник, но самого целителя видно не было. Ему подали воды, и он немного выпил. Когда сил хватило хотя бы слегка приподняться, он спросил: — Где Элронд? Стражник выглядел виноватым, а это, как знал Гиль-галад, никогда не сулило ничего хорошего. — Он заперт в своих покоях, мой король. И его брат тоже. — Заперт? — возмутился Гиль-галад и приказал немедленно привести Элронда к нему. Один стражник послал за другим, тот за двумя ещё, и через считаные минуты Элронда ввели к нему. На лице его было безмятежное спокойствие — несмотря на кляп во рту и верёвки, стягивавшие руки перед собой. Даже в таком виде он поклонился Гиль-галаду, войдя. — Что за… немедленно освободите его! — потребовал Гиль-галад, отмечая, какие стражники охотно подчинились, а какие по-прежнему смотрели на Элронда с подозрением. Элронд, со своей стороны, лишь потёр запястья и с улыбкой поблагодарил Гиль-галада. Когда тот спросил, почему его связали и заткнули рот, Элронд сухо ответил: — Им не понравилось моё пение. Не дожидаясь приглашения, он подошёл ближе, проверил повязки и, судя по выражению лица, остался доволен увиденным. Вместо смертельной раны теперь остался лишь большой струп. Так, решил Гиль-галад, должно, наверное, выглядеть смертельное ранение, если бы некое чудо позволило ему зажить. — Я рад, что после того, как меня увели, они нашли для вас искусного целителя. Было бы ужасно думать, что с вами случилось бы что-то дурное лишь потому, что ваши люди меня боятся. Мысль о том, что Элронд заметил недовольство окружающих, была неприятной, но едва ли неожиданной после событий этого дня. — Они вас жалеют, а не боятся. — Они жалеют Элронда, сына Эарендила, — ответил тот, — но боятся Элронда, сына Маглора. Атья не зря велел мне не показывать моих умений иначе как в крайней нужде. Он сел на стул у постели и выглядел поразительно непринуждённо для того, кто только что сделал жизнь Гиль-галада куда труднее. До сих пор тот ещё мог удерживать хрупкое, бумажно-тонкое разграничение между приёмными отцами полуэльфов и Маглором с Маэдросом, но то, как буднично Элронд назвал Маглора «Атьей», разрушило последние надежды сохранить эту дистанцию. А если уж именно он научил Элронда так петь, никто более не мог отрицать: Элронд был принят в самую сердцевину этого рода. Уцелевшие из Сириона рассказывали истории о страшном пении, от которого дрожали стены и которое резало не хуже клинка. И всё же Элронд использовал его, чтобы исцелять. Это, подумал Гиль-галад, говорило куда больше об Элронде, чем о самом искусстве. За пределами ближайшего круга Гиль-галада единственными, кто принимал Элронда безоговорочно, были целители, и те часто обменивались с ним знаниями о травах и прочих лечебных искусствах. Не то, чего ожидали бы от феаноринга. — Когда Маглор научил тебя такому пению? — Вам следует отдыхать, — заметил Элронд, но вопрос вызвал у него такую тёплую улыбку, что у уголков глаз появились складки. — Но всё же я рискну короткой историей, хотя бы для того, чтобы у вас была правда, если кто-нибудь попытается убедить вас в какой-нибудь выдумке. Атья начал учить меня ещё в детстве. Разумеется, он пытался обучать нас обоих, но у Элроса это так и не получилось, хотя тогда мы не понимали почему. Какое-то время Атья был очень доволен моими успехами, но потом, — здесь Элронд сделал паузу и позволил себе тихий смешок, — у меня сломался голос. — Сломался? — в ужасе переспросил Гиль-галад, и один из слушавших стражников побледнел. Элронд только рассмеялся ещё сильнее. — Такое случается с людьми, когда они растут. Голос начинает ломаться, трескаться и становиться ниже, прежде чем установится уже взрослый мужской тембр — или, в моём случае, наполовину человеческий, хотя звучит это в процессе совершенно ужасно. Атья рыдал несколько часов, уверенный, что как-то повредил мне своими уроками пения. Он отказывался верить, что это нормально, пока через две недели голос не начал ломаться и у Элроса. Целых шесть месяцев он не позволял мне снова петь, а когда голос наконец устоялся, мне пришлось учиться заново — и тут уж я сам едва не расплакался. Вопреки себе Гиль-галад рассмеялся. Не так уж часто полуэльфы настолько явно проявляли свою полуэльфийскую природу, но это, очевидно, сильно повлияло на их жизнь и довело их опекунов до отчаяния. Довольный его реакцией, Элронд пожелал ему спокойной ночи и велел отдыхать. Всё ещё улыбаясь, Гиль-галад устроился поудобнее и уснул с неожиданной лёгкостью на сердце. Даже во время войны король всё равно держал двор, и близнецов уже слишком долго откладывали с официальным представлением. Если бы они были дрожащими, сломленными от травмы развалинами, это ещё можно было бы понять, но скрывать их и дальше значило лишь вызвать подозрения, как только правда об их поведении всплывёт наружу. Гиль-галад работал день и ночь, чтобы всё прошло благополучно. Но чем ближе становился день формального представления, тем яснее он видел, насколько плохо близнецы подходят для подобной задачи. — Вы не проходили формального обучения этикету. — Вы что, думаете, нас растили дикарями? — спросил Элрос, приподняв бровь. Потом ткнул брата локтем в бок и добавил: — Спой ему песню про столовые приборы, давай. Элронд вздохнул. — Я не буду петь песню про столовые приборы. Я не Атья, а ты уже не ребёнок, который не в состоянии запомнить даже простейшую сервировку на шесть перемен. Гиль-галад на миг задумался, не спросить ли о песне про столовые приборы, затем вспомнил, что «простейшей» та именуется при шести переменах блюд, и решил, что лучше не надо. Вместо этого он задал им ряд вопросов о придворном поведении и формальном этикете. Их ответы были безупречны — настолько, что становилось очевидно: они прекрасно понимают, сколько скрытого оскорбления и привязанности вкладывают в каждое своё обращение к нему. На следующий день он поднял другую проблему, постаравшись сделать голос как можно мягче. — У вас нет отчеств. Кривоватая улыбка, которой Гиль-галад уже успел начать опасаться, тронула губы Элронда. — Напротив, у нас их слишком много — и все они раскрывают слишком многое перед людьми, которые желают нашим отцам смерти. Нас и так часто называют «полуэльф». Этого будет достаточно. Элрос застонал. — Не могу дождаться, когда избавлюсь от этого, — сказал он и отказался пояснить, что именно имеет в виду. Что бы это ни было, добром оно не пахло, потому что улыбка тут же исчезла с лица Элронда. На следующий день Гиль-галад применил единственный выученный урок и вместо утверждения задал вопрос: — У вас есть одежда, достойная двора? Близнецы обменялись взглядом. Наконец Элронд заговорил: — Мы были бы признательны за ваше мнение. То, что у нас есть, может оказаться неуместным. Они привели Гиль-галада в комнату, отведённую для их проживания. Из уважения к их уединению — опасаясь, что в прошлом у них его вовсе не было, — никто не входил в их покои с тех пор, как они поселились среди народа Гиль-галада. Вещи для стирки они оставляли в маленькой корзине у двери, а всё остальное убирали сами. Вместо грязи, которую Гиль-галад скорее ожидал увидеть от двух юношей их наружного возраста, комната оказалась чистой и аккуратной. Один угол был отведён для хранения и ухода за оружием и доспехами. На подоконнике в маленьком горшке росли травы, а подвешенные на верёвочках цветы сушились на ветерке. На одной стене висел гобелен со сценой из Амана, на столе лежала небольшая стопка книг на нескольких языках. Ещё две картины изображали по одной каждого из братоубийц. Элрос вытащил из-под кровати сундук и, открыв, довольно замурлыкал. Глаза Гиль-галада расширились. — О нет, скажи мне, что Атто не упаковал синий, — простонал Элронд у него за спиной, словно ткань, мерцавшая, как морская глубина, была тяжким бременем лишь потому, что это был не тот цвет. — Упаковал! И записка тут есть! — воскликнул Элрос, и Элронд в тот же миг оказался рядом. Близнецы читали записку, стоя плечом к плечу, а затем перечитали снова — словно боялись, что она исчезнет, стоит отвести взгляд. В глазах у обоих стояли слёзы, но Элронду всё-таки удалось слабо рассмеяться. — Атья прав, ты и правда всегда растрёпываешь волосы на официальных приёмах. — И про тебя он тоже был прав, — парировал Элрос, и щеки Элронда порозовели, но улыбка стала только шире. Элрос передал ему письмо, и Элронд отнёс его к столу, аккуратно вложив в дневник. Затем Элрос начал доставать из сундука один за другим наряды, многие из тканей, привезённых из-за моря, или украшенные самоцветами, огранёнными самим Феанором. Близнецы то восклицали, то вздыхали над каждым предметом, часто вспоминая, когда именно носили его раньше. Под последним слоем одежды Гиль-галад мельком увидел блеск драгоценностей, цену которым не хотел даже пытаться представить. Элронд критически осмотрел выбор, и лицо его омрачилось. — Увы, любимый мой наряд они не положили! Хотя я всё равно не мог бы надеть его здесь. — О, я бы дорого заплатил, чтобы это увидеть! — захохотал Элрос. — Со всем этим гербом на юбке? Думаю, весь двор бы лишился чувств! — Знаю, но он раньше принадлежал Атто, когда тот был молод, — мечтательно сказал Элронд. — И так хорошо колыхался в танце! — Ах, Руссо, мы их избаловали, — сказал Элрос чужим голосом, не похожим ни на собственный, ни, впрочем, на голос Маглора. — Мы вырастили двух принцев Амана в охваченном войной Белерианде. Элронд расхохотался и почти упал рядом с братом, привалившись к нему. — Ты пародируешь ещё хуже, чем поёшь. — А ты забыл, что у нас гость. — Я ему доверяю, — сказал Элронд, с улыбкой взглянув на Гиль-галада. — В конце концов, мы ему никогда не лгали. — Нет, вы всего лишь день за днём находите новые границы дозволенного, — тут же ответил Гиль-галад, и оба близнеца расхохотались. И, вопреки себе, улыбнулся и он сам. У плохо изображённого Маглора была своя правда — если слова Элроса действительно принадлежали ему: Маглор и Маэдрос сумели вырастить двух бесстрашных юных полуэльфов, которые легко смеялись и доверяли королю, враждовавшему с их отцами, даже когда Белерианд рушился вокруг них. И это было больше, чем могли бы сказать о себе многие родители. Этого, разумеется, не хватало, чтобы перевесить весь ужас, который они принесли в мир, — но всё же это было чем-то. Представление полуэльфов ко двору стало одновременно величайшим и худшим вечером мирного царствования Гиль-галада. С одной стороны, полуэльфы держались с безупречным достоинством, демонстрируя такую грацию и манеры, которыми гордился бы даже самый суровый наставник. Они беседовали с придворными, уверенно и изящно танцевали и проявили поразительную ловкость в политических манёврах — когда не выставляли напоказ выбранную ими принадлежность к дому. Для самого Гиль-галада многие феаноринговские привычки близнецов уже стали не более чем фоновым шумом, но двор получил их все за один вечер и в полном объёме. Когда братья вошли в зал, они сияли, как нолдорские князья. Одеты они были не хуже любого великого лорда, и Гиль-галад счёл собственной дипломатической победой то, что сумел отговорить их обоих от красного. При входе они низко поклонились Гиль-галаду, благодарили его за гостеприимство и осыпали похвалами — поэтически искренними в исполнении Элронда и ласково-язвительными в исполнении Элроса. Он старался весь вечер не выпускать своих подопечных из виду, и каждый раз перед ним вставало новое напоминание об их прошлом. Близнецы предпочитали нолдорские танцы, а не синдарские; оба привыкли к щедро приправленной пище даже во времена войны и лишений; они умело уводили разговор от своего детства и семьи, не выдавая при этом ни единой подробности, так что становилось ясно: особое отношение от них получает только сам Гиль-галад. Ничто не поразило его сильнее, чем случайно услышанный разговор Элронда с одним из выживших в Сирионе. И даже на синдарине у Элронда сохранялся лёгкий акцент. Он был не столь явен, как его упрямое следование феаноринговому варианту квэнья, но всё же присутствовал — и этого было достаточно, чтобы у Гиль-галада сжалось сердце. Что бы ни дали ему взамен, родной язык у него отняли. — Они больше не наши, — шептали некоторые друг другу. Когда до него доносились такие слова, Элрос рычал и уже шагал вперёд, будто собирался драться, но брат удерживал его. В линии спины Элронда тоже чувствовалось напряжение, подбородок был чуть опущен, словно он внутренне готовился к удару, но глаза его были полны жалости, когда он тихо сказал: — Они цеплялись за наше представление о нас ещё долго после того, как нас не стало. Помнишь, что чувствовали мы, когда впервые увидели Сильмариль в небе? Они держались за свои иллюзии гораздо дольше нас, и потому терять их им будет только больнее. — Мы были детьми, — возразил Элрос. — Да. И помнишь, как мягки были с нами наши отцы, несмотря на то, чего это им стоило? — спросил Элронд, и в его голос вошла скорбь. Элрос вздохнул. — Ненавижу, когда ты прав. Элронд одарил его печальной маленькой улыбкой и хлопнул по плечу, а затем отошёл поговорить с одним из тех самых эльфов, которых так мучило само его существование. Гиль-галад наблюдал за этим с пустотой в груди и твёрдо решил: он больше никогда не позволит своим подопечным утешать его таким образом.