Снега, снегопады, великие снеги

Две птицы скитаются в зарослях белых,

Высокие горла в снегу выгибая.

Две птицы молчащих. Наверное, беглых.

Я — черная птица, а ты — голубая.

Ю.Мориц, «Снегопад»

Снега

— А говорили, что здесь мягкий климат! Шурф оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макс запрокидывает голову и пристально всматривается в небо — так внимательно, словно надеется разглядеть на нем полную инструкцию к собственной жизни. — Температура сегодня в самом деле ниже среднестатистической на текущую дату, но, возможно, ты объяснишь мне, почему этот факт привел тебя в такой восторг? — наконец интересуется Мастер Пресекающий Ненужные Жизни, так и не дождавшись от своего коллеги продолжения. Макс хмурится, еще некоторое время разглядывает рыхлые серые облака, вот уже четвертые сутки не выпускающие Ехо из-под своей сумрачной сени, затем вздыхает. — Наверное, показалось, — с явным сожалением произносит он и делает несколько шагов вперед, намереваясь продолжить прерванную было прогулку, но Шурф останавливает его коротким жестом: он наконец-то замечает и сам. Редкие, крохотные, почти прозрачные снежинки, ни одна из которых не успевает достичь земли, кажутся ненастоящими. Скорее обманом зрения, физическим воплощением того метафорического песка, что имеет свойство невесть откуда появляться в глазах после нескольких суток напряженной работы. Одна из них приземляется ему на щеку, на долю секунды обжигая кожу вспышкой холода, и приходится признать, что это не бесплотное иллюзорное мельтешение, а вполне реальное атмосферное явление. — Снег, — почти растерянно констатирует он, мысленно перебирая сводки столичной погоды за последние дюжину, пятьдесят, сто лет и не находя подобных случаев. Не то чтобы жители Ехо были вовсе не знакомы с холодами, но последний снегопад здесь случался еще во времена войны Орденов и по совершенно не естественно-природным причинам. И кстати об Орденах... Лонли-Локли машинально вскидывает руку, прощупывая город на сложную, сильную ворожбу — даже здесь, в Сердце Мира, погодная магия требует небанального личного могущества, скрыть которое от опытного колдуна вроде него просто невозможно, — но посылаемый им импульс и не думает возвращаться. Он растворяется во влажном стылом воздухе, будто во всем происходящем нет ничего необычного, и в Ехо каждую зиму улицы укрывает снегом, словно где-нибудь в Умпоне. Шурф думает о том, что работы сегодня прибавится у всех городских служб, включая и Тайный сыск. Что люди, не привыкшие к подобной погоде, наверняка начнут вспоминать старые способы обогрева и непременно переборщат с разрешенными степенями магии — и повезет еще, если без вреда для собственного здоровья. Он думает, что надо послать зов сэру Абилату Парасу, чтобы тот, в свою очередь, предупредил лекарское сообщество о грядущем аврале. И еще — что городской Полиции предстоит сегодня разбираться с мириадом мелких происшествий, начиная с амобилерных аварий и заканчивая взломом замков на пустующих домах. Макс тихо смеется, подставляя под снег сразу обе ладони. Ловит несколько мгновенно тающих снежинок, сжимает кулаки, словно отчего-то хочет сохранить получившиеся капли, потом подносит к лицу руку и рассматривает те снежные хлопья, что осели на рукаве черной мантии. — У ваших тоже шесть лучей! — почему-то радуется он, и Шурф вдруг ощущает это «ваших» так, будто его незлобливо, но чувствительно ткнули под ребра. Макс все еще не до конца принадлежит этому Миру, хоть и прожил здесь уже достаточно, чтобы получить репутацию одного из самых могущественных и, что впечатляет гораздо больше, самых непредсказуемых высших государственных лиц. Возможно, именно поэтому он воспринимает любые происходящие с ним события с таким веселым удивлением, когда первой реакцией местных уроженцев была бы опасливая настороженность. Под его взглядом самые очевидные вещи и самые неприятные мелочи, вроде этой вот дурной погоды, вдруг превращаются в чудо, и Шурф до сих пор не может объяснить себе, как случается эта удивительная трансформация. Но наблюдает, конечно, — и из исследовательского интереса, и в смутной надежде, что однажды сумеет понять и, кто знает, даже повторить. — Я скучал по снегу, — продолжает Макс, улыбаясь еще шире, хотя еще несколько секунд назад это казалось физически невозможным. — Не по тем шести месяцам мокрой слякоти, конечно, которые нужно было ежегодно героически преодолевать в том Мире, но пара совершенно белых зимних дней — это очень красиво. Будто бы в ответ на его слова, снег усиливается, так что теперь уже не надо специально приглядываться, чтобы его заметить. Макс раскидывает руки в стороны, медленно поворачивается на месте, словно проверяя, как далеко вокруг простирается это явление. Затем снова задирает голову и высовывает кончик языка, а когда одна из снежинок опускается в точности на него, хохочет и облизывается, будто сверху в замороженном виде падает не вода, а суп отдохновения. Снег валит все гуще, наконец достигает мостовой, ложится на перила моста через Хурон, укрывает тонким неравномерным слоем плечи и тюрбан Макса. Лонли-Локли поднимает руку и машинально стряхивает снежинки с черной ткани, лишь постфактум ловя себя на этом избыточном, чересчур фамильярном и абсолютно бесполезном жесте — учитывая интенсивность осадков, меньше чем через минуту все станет по-прежнему. Но Макс, кажется, не против — он благодарно кивает и, на секунду застыв со странным выражением лица, вдруг оглушительно чихает. А потом еще раз. И смеется — кажется, сам над собой, хотя Шурф и не может сказать наверняка. — А знаешь, что самое лучшее в снежных зимних днях? — вкрадчиво интересуется он, отсмеявшись и приведя себя в порядок. И тут же, не дожидаясь ответа, сам себе отвечает: — Когда можно сидеть внутри, в тепле, с чашкой чего-нибудь горячего, и смотреть на всю эту красоту из окна! Это я так намекаю, что было бы неплохо выпить камры или чего-нибудь покрепче, — деловито поясняет он, будто бы Шурф мог не распознать пожелание. Лонли-Локли на секунду задумывается, перебирая в памяти варианты ближайших заведений с достойной кухней. — В нескольких минутах отсюда есть трактир «У трех вчерашних королей», где подают не только камру, но и подогретый гугландский эль, — предлагает он. — Я лично не поклонник этого напитка, но если того требует традиция... — Горячий эль? Какой ужас! — восхищенно перебивает его Макс. — Веди, конечно! Шурф мысленно качает головой: когда-нибудь он научится понимать логику этого пришельца — во всяком случае, он надеется, что однажды количество наблюдений перейдет в качество. Пока же он молча указывает рукой в нужную им сторону и идет, слегка замедляя собственный привычный шаг под комфортную для своего спутника скорость. И когда очередная снежинка оседает Максу на левую бровь, Шурф наконец вовремя ловит себя на желании смахнуть ее — как недавно стряхивал другие с плеч. И позволяет ей растаять самостоятельно.

Снегопады

Тишина в Иафахе — явление примерно того же порядка, что розовые семиметровые приливы на северном побережье Великого Средиземного моря, однодневное цветение травы седве на самой границе весны и лета или движущиеся радуги, появляющиеся исключительно на Муримахе — то есть, совершенно естественное. За высокими стенами орденской резиденции редко услышишь громкий разговор или, тем более, выкрик: каждый учебный класс здесь огражден чарами безмолвия, а чуть ли не первое, чему обучаются послушники — это творить звуконепроницаемый полог вокруг своей кровати в общем дормитории и приглушать шаги, чтобы эхо не разносило их звук по кажущимися бесконечными коридорам. Мало кому улыбается мысль заслужить осуждающий взгляд Великого Магистра Лонли-Локли, и уж тем более никто не отваживается звучать где-либо поблизости от его рабочего кабинета. Поэтому Шурф не сразу замечает, что на этот раз с тишиной что-то не так. Он поднимает голову от стола, погребенного под ровными стопками самопишущих табличек, и прислушивается, в первый миг уверенный, что его внимание привлек какой-то звук. Но теперь, мысленно проживая заново воспоминания о последних минутах, он убеждается, что ошибался: звука не было. Собственно, в этом-то и проблема. Привычная звонкая, отзывчивая тишина Иафаха стала вязкой и одновременно ровной, будто загустевшая от мороза вода, на поверхности которой ветер больше не может вызвать рябь. Ни шуршания дорожек под чьими-то ногами в саду, ни шелеста листвы, ни отдаленного звука колокола, сообщающего о начале очередного занятия — ни единой зацепки, говорящей о том, что вокруг все еще есть жизнь. Несколько секунд он колеблется, размышляя, не послать ли зов леди Сотофе, затем решает отложить это, быстро прикладывает ладонь к текущей самопишущей табличке, визируя очередную поправку к Кодексу своей подписью, поднимается и делает несколько шагов к окну. Рассеченное изящным переплетом стекло будто бы затянуто белесой матовой пленкой, снаружи непрерывно колышется и беззвучно вздыхает что-то громадное, бесформенное, грузное, словно гигантский зверь решил избрать сад Иафаха своим гнездом. Но двор абсолютно пуст. И бел. Снежные хлопья то падают ровно, почти вертикально, то вдруг их плотная пелена закручивается в замысловатую спираль, словно кто-то ставит в воздухе свою размашистую подпись. Снег ложится на мощеный брусчаткой двор, на крышу клуатра, забивается в резные карнизы и выбеливает вечнозеленые листья деревьев в саду. Он и не думает таять, и Иафах замирает под ним, настороженный и убаюканный одновременно, будто зачарованный диковинным заклятием. У Шурфа резко и остро колет в груди, но он не морщится и не вздрагивает — по правде говоря, он ждал этой боли, и теперь прикладывает ладонь не к привычно занывшему сердцу, а к щеке, на которой вдруг ощущает вспышку фантомного холода. Он отходит обратно к столу, берет в руки следующий документ, но уже знает, что лукавит сам с собой, ведь даже не думает сесть, чтобы в самом деле заново погрузиться в работу. Ему лишь требуется несколько минут, чтобы договориться с той частью собственного «я», что на данный момент держит под контролем все остальные. В миг, когда он делает шаг наружу сквозь тайные ворота Иафаха, в бок одного из высыпавших во двор послушников прилетает первый за сегодня неумело слепленный снежок. Снег теперь уже валит сплошной стеной, и когда Шурф оборачивается, чтобы удостовериться, что никто из адептов Ордена не прошел вслед за ним, то видит, что его следы на мостовой исчезают почти так же быстро, как появились. Он машинально набрасывает себе на плечи согревающие чары и с некоторой иронией думает о том, что в кои-то веки его белоснежная мантия поможет ему не выделяться из окружающего пейзажа, и даже широкий голубой кант вписывается в синеватую снежную мглу как нельзя лучше. Он, конечно, идет пешком. Ему и в голову не приходит вызвать амобилер или воспользоваться Темным путем — в первую очередь потому, что он не может назвать конечную цель своей прогулки. Как не может и объяснить, почему ему вообще понадобилось куда-то выходить в такую непогоду, когда с учетом всех особенностей его нынешней должности свободного времени у него нет и не предвидится еще как минимум года два. Он прекрасно сознает, что ответственные должностные лица Соединенного Королевства, пусть и высшего порядка, себя так не ведут, невзирая ни на какие внешние обстоятельства. Зато так ведет себя Макс. Где бы он сейчас ни был. Шурф медленно, словно бы через силу, вытягивает перед собой руку ладонью вверх и смотрит, как крупные белые хлопья мгновенно тают у него на пальцах. Он шепчет два коротких слова, и следующая снежинка остается невредимой, будто упала не на теплую кожу, а на мостовую под его ногами. Великий Магистр осторожно сжимает кулак, так бережно, будто несет величайшую драгоценность, и позволяет себе снова раскрыть ладонь только когда ступает на мост через Хурон. Снежинка все еще на месте, и он поворачивает руку, осторожно ссаживая ее на узорчатые перила. Отсюда, с воды, хорошо видно, что город одновременно в ужасе и в радостном возбуждении: спешащие по своим делам пассажиры ругают возниц, остановивших амобилеры прямо посреди дороги и отказывающихся двигаться с места; владельцы трактиров уже обновили уличные вывески, обещающие горячие супы и камру; дети с радостным любопытством шагают по снегу, высоко поднимая ноги и смеясь от скрипа, который он издает под подошвами; и почти невозможно отличить местных жителей от туристов: все так удивленно хлопают глазами, словно каждый из них приехал в Ехо только сегодня с утра. «Максу бы понравилось», — машинально думает Шурф. И уже намеренно продолжает мысль, занося сегодняшний день в список того, что нужно рассказать Максу при встрече. Когда он сворачивает на улицу Старых монеток, притворяться и дальше перед самим собой становится невозможно. Конечно, он с самого начала знал, где окажется, это стало ясно в тот миг, когда он увидел белую пелену за окном собственного кабинета — и все же признать этот факт сейчас отчего-то проще, чем еще полчаса назад. Словно бы Шурф на некоторое время отвернулся от самого себя, позволяя такому желанному выбору случиться почти без него. Какая-то часть него сейчас и вправду удивляется, увидев знакомый дом и запорошенное снегом крыльцо, и темные — конечно же, темные — окна, за которыми вот уже больше полутора лет нет ни одной по-настоящему максовой вещи. И все же главное — свое настроение — Макс ухитрился там оставить. Великий Магистр убеждается в этом в тот миг, когда делает первый шаг через порог, и небольшой грибной светильник в прихожей загорается сам, не дожидаясь касания, будто в самом деле рад его видеть. Шурф прикрывает за собой дверь, отсекая необычно глухие звуки с улицы, делает несколько неуверенных, будто бы не доверяет собственным ногам, шагов вперед и останавливается посреди гостиной. Обводит взглядом полупустые полки, сборище безликих кружек на столике, чисто вымытый деревянный пол без каких-либо признаков того, что еще относительно недавно здесь лежал кеттарийский ковер. Он хочет, ему нужно развернуться и сбежать, как он делал всегда, раз за разом не обнаруживая здесь Макса. А потом он медленно, ощущая напряжение каждой самой ничтожной мышцы в собственном теле, опускается в кресло. Сегодня у него нет сил, чтобы не остаться.

Великие снеги

Струйка грязноватой воды вытекает откуда-то из-под кресла и медленно, замысловатым ломаным маршрутом по стыкам половиц, движется к центру комнаты. Шурф некоторое время безучастно наблюдает за ее путешествием, затем все же заставляет себя приподнять полы мантии, чтобы убедиться: вокруг его сапог в самом деле успела собраться неряшливая талая лужица, и пол потемнел, впитывая это воспоминание о невиданном в Ехо снегопаде. Ехо много чего не видел до появления Макса. Он почти морщится от того, как настойчиво эта мысль бьется в его голове: он сделал из нее привычку, подчинил необходимости и изготовил из нее рабочий инструмент. Вернее, он надеется, что рабочий, и посреди всех своих срочных задач неизменно выкраивает время, чтобы наконец научиться пользоваться им как следует. Но сегодня невыносимо живой человек — взъерошенный, смеющийся, ловящий редкие снежинки на язык — слишком настойчиво пробивается из-за затверженной формулы по имени «Макс», и Шурф понимает, что шансов сосредоточиться в нужной мере у него нет. По правде говоря, сейчас он даже не уверен, что сможет сделать один короткий шаг Темного пути, что способен вынести одну только мысль о собственной казенной спальне в Иафахе, где у него все неизменно подготовлено к нужному сонному ритуалу. Ему кажется, если он сейчас объявится в резиденции собственного Ордена, местная защита разорвет его самого на дюжину неравных кусков, какие мог бы оставить после себя незабвенный Рыбник, и никакие практики самоконтроля ему не помогут, на сколько счетов ни дыши. Он поводит рукой, мгновенно высушивая воду как на полу, так и на сапогах, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, намереваясь подремать прямо здесь хотя бы четверть часа, но спустя всего минуту к собственному удивлению находит в себе силы подняться и идет наверх, в спальню, сам не зная, ради чего. Ему кажется, он все же уснул прямо на ходу, потому что в следующее мгновение он уже месит ногами сероватую ледяную слякоть, кругом разлита вязкая стылая темнота, а прямо перед ним в нескольких метрах подрагивает от порывов ветра тусклый фонарь, с одной стороны залепленный снегом. Снежная же шапка венчает верхушку столба, на котором он висит, и из-за всего этого свет падает на землю не ровным кругом, а расплывчатым качающимся пятном, заставляющим сомневаться в собственном чувстве равновесия. Но Шурфу этого хватает. Фигуру под фонарем он опознает моментально, невзирая на непривычную одежду, нехарактерную скованную позу и бледность такого особого оттенка, что лицо стоящего почти сливается цветом с кашей под ногами. Шурф узнал бы Макса, даже если бы тот явился ему бесформенным призраком, что уж говорить о банальной смене образа. Тот устало улыбается, кажется, совершенно не удивленный встрече, встряхивает головой, отбрасывая с лица отросшие, как обычно, волосы, вытаскивает руки из карманов странных синих штанов, прикуривает невесть откуда взявшуюся в пальцах сигарету. Говорит просто: — Привет. Я скучал, — и разводит руками в стороны, словно указывая на всю бушующую вокруг метель разом. — Ты заметил? Я пытался намекать. Шурф делает шаг вперед, становится почти вплотную, с трудом удержавшись от того, чтобы не ухватиться за Макса обеими руками, стиснув его до обоюдной невозможности дышать. Пару секунд пытается совладать с голосом, чтобы его слова не прозвучали ни рыком, ни хрипом, ни торжествующим воплем в излюбленном стиле народа Хенха. — Ты был довольно прямолинеен, — наконец ровно отвечает он. — Конечно, я заметил. И осторожно стирает снежинку с чужой брови.