to be loved is to be seen

      Разумовский накручивал шаги по собственному кабинету, занимавшему почти весь верхний этаж офиса. Периодически он засматривался в окна, раскинувшиеся на всю протяженность восточной стены; он их хотел, чтобы весь Питер как на ладони. Ничего не упустить, хоть отсюда и не разглядеть холодных лиц, прячущихся под вуалью безразличия, и номеров машин, отблескивающих металлом. На самом деле, когда кабинет только проектировался, он вспоминал, как они сидели на крыше тогда, уже, кажется, совсем давно. Воздух был чище; люди — казались немногим, но добрее; да и россыпь звёзд лучше улавливалась. Хоть Серёжа не имел ничего за душой, и всё, что у него, казалось бы, было — это выученные формулы и мечта, он прекрасно знал, что тогда имел намного больше, чем есть сейчас. Воспоминания с каждым годом становились всё мутнее, словно кто-то размывал слои краски один за одним, превращая всё в попавшую под разлитый стаканчик акварельную картинку. Как бы отчаянно Серёжа не пытался ухватиться за утекающую звёздную пыль памяти, ему словно что-то — или кто-то? — мешало. Он отчетливо знает, что он следил тогда за каждой пролетающей кометой через карие глаза рядом, а не смотря на полотно перед собой. Когда Разумовский пытается осознанно вернуться к этому эпизоду, пробираясь через лабиринты накопившихся лет и страхов, он не помнит. Он знает, что было, но не может вспомнить чётко ничего, кроме очертаний силуэта Волкова и примерного запаха весны-лета, раскинувшегося плотной пеленой в воздухе вокруг. Он всегда следил за ним. Не только за движением рук и перемещением звёзд в глазах, но и за каждым вдохом и выдохом. Every breath you take and every move you make Кровать чуть слышно скрипит. Серёжа, видимо, всё-таки научился садиться в ней так, чтобы издавать минимум шума. Он слышит тихое посапывание и следит за мерно вздымающейся грудной клеткой, за каждым вдохом и выдохом. Олег лежит рядом, в соседней, и абсолютно спокойно спит, как будто не участвовал в драке пару часов назад. Его всегда удивляло, насколько он безразлично и безмятежно относился ко всему вокруг себя. — Да ладно тебе, Серый, не сломал же я его, и на том спасибо, — с улыбкой на всё лицо почти что гордо провозглашал Олег, пока Серёжа осматривал его нос в подтёках и в очередной раз про себя ругался, что у них нет аптечки и им не дают в комнаты никакие медицинские препараты. — И похуже бывало, щас просто я смылся по-бырому, потому что кажись они остальных пацанов начали звать. Двое на одного ещё нормально было, но четверо — уже ни в какие ворота не лезет! В кунг-фу так нельзя. — Это действительно всё, что тебя волнует? — Разумовский спрашивает искренне, хоть и с толикой раздражения. Ну как можно быть настолько беззаботным? — Нет, — неожиданно серьёзно отвечает Волков и смотрит в голубые глаза впервые за это время дольше пяти секунд. — Ты волнуешь. Серёжа тушуется, молчит, губу закусывает неловко. Чувствует, что руки холодеют, а щёки — как раз наоборот. Ответить что-то надо, а что? Казалось бы, Серёжа из них двоих более красноречивый, да и лексикон у него почище и пошире, но вот Олег как скажет что-нибудь, так и стой просто и молчи в удивлении. Справедливости ради, удивление каждый раз приятное, потому что знает, что Волков относится к нему бережно и защищает постоянно. Просто никак привыкнуть не может. Разумовский и рад, что не привыкает. Он хочет чувствовать себя нужным каждый раз как в первый. Ему кажется, что помимо желания охранять и оберегать, за словами Волкова каждый раз скрывается что-то ещё, да и подпрыгивающее ощущение в сердце не может быть простым замешательством, но он ещё слишком маленький, чтобы понять и принять. Впрочем, не то что бы его сильно волновало то, в какие слова нужно облечь свои чувства. Главное, что не чувствует опасности. — Ты меня тоже волнуешь. Поэтому я о тебе и волнуюсь. Перестань лезть в каждую драку, пожалуйста, — почти шёпотом говорит Серёжа, но его слышно вполне отчетливо, потому что в комнате перед сончасом ещё никого нет — все в столовой. Теперь Олег молчит. Смотрит серьёзно в глаза голубые напротив себя, а Разумовский и не отводит. Волков замечает блеск какой-то, совсем быстрый и почти что призрачный, как будто звезда пронеслась по этому слишком светлому небу. Пронеслась и упала ему в карман, чтобы он её там почувствовал и прицепил к их собственному потолку. Разумовский тоже серьёзен, вообще-то. Пускай посмотрит в глаза и поймёт уже наконец, что Серёже важно, чтобы Олег в целости и сохранности был. Иначе как Серёжа жить-то будет без части своей собственной души? Куда будут падать звёзды и в чьи карманы сыпаться? Волков следит за дыханием Разумовского, немного сбитого от слабой тревоги, но медленно приходящего в норму. Ему кажется, что в какой-то момент Серёжа синхронизирует свои вдохи с Олеговскими, а Волков рад понимать, что тот успокаивается. — Я всё равно всегда буду следить за тобой, Серёж. — Я за тобой тоже. Надеюсь. Серёжа прокручивает этот диалог в голове, пока смотрит, как крутится Олег по скрипящей кровати. Улавливает взглядом каждое движение: как он одеяло откидывает ногой и руки складывает у лица. Вот бы и вправду всегда следить за ним. Разумовский словно просыпается — он всё так же стоит у себя в кабинете, оперся об стол, и пытается понять, не обманывает ли его его собственный… мозг, скажем так. Он уже начинает слышать шелест перьев, и вздыхает обречённо. Пора давно привыкнуть, но не может. Не хочет. Задумывается на секунду, что, может, воспоминания ему стирают?.. Ему кажется, что за ним пристально следят. Every bond you break, every step you take I'll be watching you Разумовский сидит уже который час перед небольшим экраном компьютера в кабинете информатики, ключи от которого кое-как для него урвал Волков. Он бережно выкрал их с вахты в одно субботнее утро, когда добрая женщина оттуда отлучилась, и сбежал, чтобы сделать копию в ближайшем киоске. Все равно в выходной они не нужны никому, а Серёже понадобятся уж посильнее, чем старшеклассникам, занимающимся ничем кроме своих танчиков да стрелялок. И что, что Олег занимался тем же? У них в дуэте за рациональное использование благ цифровизации отвечает Серёжа. А вот чтобы у него возможность такая появилась, Волков уж позаботится. — Если вдруг шуганут или спросят, что ты делаешь в кабинете, отмазывайся каждый раз, что его не закрыли. Ну или закрывайся изнутри, но только когда уверен, что никто не придёт проведаться, — с гордостью говорит Олег, пока вручает ключ Серёже. Разумовский смотрит шокированно, уже хочет подобрать слова, чтобы отчитать Волкова, но резко забывает о своём намерении, когда Олег расплывается в улыбке чуть смущённой, но всё ещё радостной. Серёже кажется, что на небосклоне зажглась ещё одна яркая звезда, освещающая их с Олегом жизнь, и что она медленно падает загаданным желанием где-то между ними. Иначе как объяснить то, насколько светлым ему кажется лицо Олега и собственное сердце? Эта звезда окутывает его свечением, врезается своим острым краем куда-то вовнутрь, но совсем не больно. Разумовскому кажется, что он может эту звезду взять и потрогать. Как осязаемая мечта. Его мечта, тоже осязаемая, прямо перед ним стоит. Должно быть, Олег — это упавшая в его карман комета, которая продолжает мерцать. — Спасибо, — всё, что пока что доносится от Серёжи, но он смотрит настолько пронзительно тепло, что все слова кажутся слишком… слишком. Олег обнимает его привычно, захватывая всё тело в свои руки, и чуть накрывая чужую фигуру своей. Серёже на секунду думается, что за ним всегда будут смотреть. Он всегда в безопасности. — Я хочу смотреть, как ты делаешь каждый свой шаг, чтобы сделать это своё… приложение? В общем, каждый свой шаг к мечте, — Олег отстраняется немного и отводит взгляд в сторону. Серёже вспоминается, как однажды этот же человек посмотрел на него, не отрывая взгляд, и сказал, что его волнует, по сути, только сам Серёжа. А сейчас вон, стоит, не знает куда себя деть. Переминается с ноги на ногу, чуть отходит, как ребёнок маленький, хотя вроде выросли оба. Серёжа наблюдает за каждым его шагом. — Не отходи, — шепчет. Волков сразу возвращается, и на этот раз уже смотрит прямо. — Будешь моим начальником охраны, если я офис открою свой? Не знаю, получится ли, конечно… — Серый, не дури, че ты такое несёшь вообще. Получится, конечно. Я рядом буду. Смотреть. И вот, Волков стоит в дверном проёме, на улице светает почти, и смотрит на этот почти что хрупкий силуэт, согнувшийся в три погибели над экраном. Думает о том, почему пацаны с этажа так рано пробегали в этой части корпуса, раз уж заметили Серёжу. “Обычно курить же только гоняли, что за херня-то, — ругается про себя, но видом себя не выдаёт. Наблюдает всё так же. — Че-то делать теперь надо, чтоб не просёк никто”. Хорошо хоть к самому Разумовскому не полезли, а к Волкову пошли. Видимо, поняли, что Олег организовал подобную нелегальщину в условиях детдома, Серёжа не решился бы сам. Поругаться пришлось конечно, хоть с ними он и проводил много времени в последние месяцы, когда Серёжа был занят и не вылезал из своей этой программы. Плевать ему вообще, что он с кем-то там порвал связь, да и чем это может ему обернуться. Главное, чтобы Серёжа не лишился возможности дальше тут сидеть и зрение своё убивать. Волков же пообещал следить за ним. И смотреть тоже. Технически, обе части обещания выполняет прямо сейчас. — Олег? — вырывает его из мыслей. Совсем что-то рассеянный стал. — Ты что тут делаешь? Ладно я, но ты-то… — Я пришёл тебя проведать. Не спишь совсем, как с утра поднимешься-то? — Волков виду не подаёт, но сказать про дверь открытую все же придётся, чтобы никто больше в гости не наведался свой любопытный нос удовлетворять. — Да не лягу просто поди, — чешет затылок лениво, а в глазах так и читается усталость. Но улыбается невинно абсолютно. — Дверь открыл, потому что душно было, а окно открывать — холодно станет. Вот так и открывай двери, потом всякие волки под бочок и всё, конец… — Да. Поэтому не открывай больше, пожалуйста. Чтобы всякие волки… ну ты понял. Разумовский хмурится, но молчит. Кивает пару раз подряд, и выключает следом компьютер. — За твоими шагами не уследить, Волче, ты в курсе? Партизаном будешь. “Главное, чтобы я за твоими уследить смог”, — думает Олег, а сам улыбается и обнимает Серёжу крепко-крепко. Дверь запирает за ними двумя. Хоть уже и рассвет, и минут через двадцать в корпус начнут стекаться люди, позволяет минутку так постоять. Плевать ему, с кем придется поругаться. Главное — уследить за его шагами. Серёжа дышит нервно, в этот раз находя себя в холоде керамогранитного пола под собой. Затылком упирается в стол, и, кажется… плачет? Старается не открывать глаз, чтобы не увидеть чужие глаза перед собой. Он же, сука, всё сделал уже, что мог. Приложение создал, все базы данных прошерстил, кому только можно денег отвалил, даже окна панорамные выстроил в абсолютно глупой надежде выследить знакомую фигуру в толпе людей. Или в надежде не забыть самое сокровенное воспоминание, что у него осталось на задворках сознания. Если каждый раз на небесную ткань пришивали звезду, чтобы они наблюдали за ними в глазах друг друга, то понятно, почему в Питере такое световое загрязнение и ничего толком не видно даже с его башни. Но он продолжает следить. Одну-единственную, тусклую и едва пробивающуюся, но улавливает. Держится за неё, как за самого Олега когда-то, как будто это что-то изменит. — Не изменит, конечно. Тебе напомнить, кто с тобой был? Это я тебя к этому всему привёл, чтобы ты сидел и ныл на дорогущем полу в дорогущей башне? — свой же голос режет по ушам, и Разумовскому хочется больше никогда не смотреть в зеркало и не открывать рот. Сколько шагов уже сделано, только никто не следит за этим вальсом призрачных видений, приведших его туда, где он есть. Порой ему кажется, что он давно бы умер, если бы не они. Если бы не звёзды… — Тряпка. Every single day and every word you say Every game you play, every night you stay I'll be watching you — Что делаешь? — доносится тихое сверху, и Серёжа вздрагивает. Прячет листы бумаги под руками, и радуется, что комнату освещает только его слабенький фонарик. Он не думал, что будет так тяжело и… стыдно признаваться Олегу, что он общается с несуществующим другом. А кто ещё у него был всё это время? Никого. Только такой же рыжий мальчик, сидящий перед ним неизменно каждый раз, когда Серёже он нужен был. Он ещё не знает, что этот мальчик скоро повзрослеет в его же собственном воображении, да и грань между реальностью и фантазией начнёт неумолимо стираться, потому что Разумовский больше не сможет контролировать то, что видит. С одной стороны, он и этому рад будет — ему не нужно самому всё придумывать, знать все реплики наперёд и всё ещё ощущать одиночество где-то на грани бессознательного. Не скоро поймёт, что, кажется, его потеря контроля над фантазией — фантазией ли? — обернётся не самым лучшим результатом. Но пока Серёжа здесь, под тонким одеялом, ему чуть жарко и уже пот собирается на лбу. У него в руках карандаш и обычная зелёная тетрадка, где первые пару страниц заняты примерами и небольшими рисунками. На задних он чертит поля для крестиков-ноликов, морского боя и других игр, которые знает и может вспомнить этой ночью. Перед ним как будто зеркало, только чуть искажены черты лица — кажется, те, которые Серёжа в себе не любит, — и одежда другая. Когда Волков его застаёт посреди очередной партии в крестики-нолики, Разумовский ругает себя, что решил ненадолго вылезти из-под одеяла, чтобы подышать прохладным свежим воздухом. Его тонкая кисть даже не замирает, когда Олег его окликает, — он привык прятаться, и тут тоже машинально, со свойственной скоростью запуганного зверька, знающего, что его будут пугать, защищается настолько, насколько может. Кнопка фонарика выскальзывает из-под потных пальцев, и он с грохотом падает на пол, продолжая освещать тумбочку. Главное, что тетрадку спрятал. — Ничего, спи, — чуть огрызается Серёжа, хоть и встревоженный. Осекается сразу почти, когда видит Олега в недоумении и немного оскорблённого. — Прости, я не хотел тебя будить… — Да ты меня не разбудил, я просто… сон неприятный, короче. Так что делаешь-то? — невинно продолжает интересоваться Волков громким шёпотом. Серёжа знает, что Олег не обидит и не высмеет. Правда спрашивает из интереса, но ему стыдно признаваться. К тому же, не может же Серёжа будить Олега по ночам, потому что ему не спится и хочется отвлечься от страшных картинок перед глазами. Волков рано или поздно его бросит, оставит точно так же, как его оставили в этом детдоме родители и все мальчики, казавшиеся с виду дружелюбными. И ему опять придётся общаться с собой, или с воображаемым другом, кто его знает, что именно перед ним сидит… Нельзя привыкать к чужой заботе. Как бы сильно не хотелось, Серёже страшно, что потом будет ещё больнее. Все звезды рано или поздно взрываются и перестают светить, как бы красиво и долго они не горели до этого. — Читаю, — стушёвывается Серёжа и ковыряет нитки на одеяле. Всё ещё придавливает нарисованное карандашом поле своей коленкой. — Я, пока ты под одеялом сидел, смотрел за тобой и твоей игрой. Ты говорил с кем-то периодически, — с некой укоризной говорит Олег, но не злится. Он не любит, когда врут по пустякам, но понимает, что Серёжа просто так лгать не стал бы. — Да и чё ты там читал, в тетрадке своей? Примеры по математике? В голове у Серёжи проносится несколько вариантов отмазок, но все кажутся ему неправильными, неправдивыми, глупыми даже. Он молчит, а его и не торопят. Разумовский поднимает взгляд, ожидая увидеть осуждение, написанное на лице напротив, но совсем не видит ни осуждения, ни злости, ни чего-либо ужасающего его. Интерес, да, но что-то более… вовлечённое, что ли, отражается в глазах Волкова. Как будто тот спрашивает не чтобы просто сказать “прикольно” в ответ и завалиться дальше спать, а чтобы обсудить, выслушать… помочь? Краем глаза замечает мерцание какой-то звезды на стыке стекла и оконной рамы. Видимо, Земля прокрутилась достаточно, чтобы её стало видно с этого угла. А может, она только там появилась, хотя в глубинах космоса она, поди, существует уже несколько сотен тысяч лет как. — Ты можешь не говорить, если не хочешь, — наконец выдаёт Олег, понимая, что Серёже тяжело сказать. — Просто, если вдруг что… не бойся меня разбудить. Хочешь, я и сейчас с тобой поиграю? Разумовский хочет плакать. Он выдыхает судорожно, и чувствует, что нос начинает привычно щипать. Пытается не подать виду, наклоняется за фонариком и выключает его, в надежде, что тогда Олег точно ничего не поймёт и не заметит. — Ты плачешь что ль? Я же слышу, как ты дышишь, — с волнением спрашивает Волков и перебирается со своей кровати на разумовскую. — Я готов смотреть за тобой по ночам, хорошо? Разумовский ловит каждое слово, что ему говорят, потому что впервые в жизни ему не нужно их придумывать самому, чтобы себя успокоить. Он украдкой смотрит на Олега исподлобья, не зная, замечает ли он этот взгляд сидя рядом и держа его за холодную ладонь. Серёжа не всхлипывает и не плачет в открытую, но пару слёз все же бесшумно скатываются по щекам, потому что он ощущает спокойствие. Тишину в голове. Он не до конца уверен, что знает, что это вообще такое — любовь. Но если то, что он чувствует — это она, то быть любимым не так уж и страшно. Наверное. Олега он знает совсем недолго, но с каждой ночью чудовища начинают приходить всё реже, хоть он и продолжает их ждать, боясь потерять некую оборону. За ним смотрят, но уже не желтые радужки напротив или монстры из кошмаров, а теплые заботливые карие глаза. Иногда ему всё же кажется, что жёлтые глаза тоже. Но он слишком быстро переключается на становящиеся родными карие. Разумовский пытается проморгаться, когда замечает, что сейчас на него и вправду смотрят жёлтые глаза. Прямо в душу заглядывают, обсматривают там всё бесстыдно и цинично, обдают холодом и выбрасывают воспоминания из шкафчиков и с полок бесцеремонно, раскидывая их по всему полу. Дотрагиваются до каждой уложенной с нежностью звезды, накрывая своей темнотой, мешая её мерцанию, заглушая и поглощая его. Серёже кажется, что от него отрезают части души, и ему хочется блевать, если честно. Ещё больнее было только когда Олег в армию ушел и вправду оставил его одного. “Я не могу решать все твои проблемы”. “Реши хотя бы ещё одну партию крестиков-ноликов, пожалуйста. Я прошу тебя, — отчаянно думает Серёжа, пытаясь ухватиться за остатки звёздной пыли где-то внутри себя, — Я же знаю, что чудовища тогда не пришли, я прождал их целую ночь, но их не было потому, что ты за мной смотрел”. Oh, can't you see you belong to me? How my poor heart aches with every step you take Серёжа идёт в ногу с ним, хоть и Олег немного выше, да ещё и не в лучшем расположении духа сейчас, и скорость своей ходьбы периодически неконтролируемо увеличивает. Осекается почти сразу же, когда переводит взгляд на шаги, которые Разумовский отчаянно пытается либо удлинить, либо количество увеличить. Волков, на самом деле, давно уже выработал привычку смотреть на ноги Разумовского рядом, чтобы чуть уменьшать свою скорость. Не знает, сможет ли он избавиться от привычки смотреть вбок каждый раз, да и в принципе искать глазами знакомый силуэт. — Неужели тебе так нужна эта армия? — в который раз спрашивает Серёжа, обиженно отводя в сторону глаза. У него руки сложены на груди, и сам он ссутулившийся, и Олегу опять хочется инстинктивно его начать оберегать. Собака сторожевая, ей-богу. — Серёжа, ты нашёл дело своей жизни, а я что? Должен болтаться, не зная куда себя деть? Армия — это же не навсегда, — Волков сам не знает, правду ли говорит. Хочет посмотреть на Разумовского, а сердце сжимается так, что физически спазм ощущает. Видит бог, не хочет он его бросать. Выбора нет особо. — Тебе армия дороже меня, — доносится тихое, и непонятно, утверждение или вопрос. Впрочем, интонация не так важна. Олега как будто холодным керосином обдают и тут же поджигают, и он дёргается от этой фразы, останавливается на секунду, и тут же продолжает идти, но быстрее. Обидно не только Серёже бывает, так-то. — Считай так, если тебе хочется, — всё, что он бросает в ответ, и протягивает билет проводнице на перроне. Сумку спортивную перекидывает на плечо со стороны Разумовского, и не смотрит в его сторону. За вспышкой обиды вдруг понимает, что уже через пару минут больше не сможет следить за ним. Поворачивается. Видит поникшую голову, рыжие волосы закрывают лицо полностью, а худые руки ещё сильнее сжимают предплечья. Стоит чуть поодаль — видимо, перестал идти, когда Олег в ответ бросил едкую фразу. У Серёжи сердце сжимается без остановки. Ему хочется умереть прямо здесь, закрыть глаза и больше ничего не видеть и не чувствовать, лишь бы не настиг его этот момент, когда ему придётся выпустить Олега из своих рук и отпустить невесть куда. Ещё сильнее пугает предчувствие, что он может не вернуться. Оно дерёт горло когтистой лапой, но не до крови, а оставляя саднящие царапины, которые горят и напоминают о себе без остановки. Дышать становится всё сложнее с каждой секундой, и ему кажется, что в глаза тоже летит горячий песок, но нет времени отвлекаться на эти ощущения. Он внимательно наблюдает за каждым его шагом в сторону поезда, а в голове только и бьется, что не должно быть так. Они должны быть вместе. — Серёжа, — окликает, но тот не поворачивается. Упрямый до невозможного. — Посмотри на меня, пожалуйста. Разумовский всё же смотрит. Сердце в ушах отбивает время до момента, когда всё закончится. Он пытается не слушать, как будто это что-то изменит и продлит то время, что Олег сможет простоять рядом с ним. Оба ругают себя в мыслях, что в последнее время каждый раз вскипают легко, и к чему по итогу приводит их вспыльчивость? Только секунды утекают сквозь пальцы, как кометы пролетают по небу и сгорают под конец. — Я всегда буду с тобой, ты же знаешь это, — Олег говорит очень тихо, подойдя к нему почти вплотную. Люди по сторонам начинают озираться на них с подозрением. — Я давно ещё пообещал всегда следить за тобой. — Я помню… и понимаю, что тебе это важно. Прости, — ему неловко и стыдно, когда понимает, что Олег, вообще-то, почти всю свою жизнь посвятил исполнению мечты Серёжи, а он теперь это за должное принимает. — Я вернусь. — Обещаешь? Молчат оба. Олег никогда не раскидывался обещаниями, если знал, что не сможет исполнить. — Обещаю. Обнимает крепко и забирается в злосчастный вагон. — Обещаю, — повторяет самому себе, настолько тихо, что оно теряется в шуме толпы и гудках поезда. Олег вытирает слезу, и только потом в последний раз смотрит на Серёжу, тоже, кажется, начинающего плакать. Отсюда он уже ничего не сделает. Может только смотреть на него. Уже даже не за ним. Разумовский всё ещё считает, что Волков должен быть с ним. Вряд ли сможет что-то сделать с этим желанием. Была бы ночь, по небу бы пронеслись падающие звёзды. С подбородка у Серёжи продолжают капать слёзы, когда он идёт обратно к вокзалу, выходит за его пределы, бредёт к квартире своей в старом доме. Не может выжечь картинку последних шагов, которые сделал Олег, когда забирался по ступенькам и заворачивал в проход справа. Хочется курить, хоть он и пробовал давно совсем с Олегом где-то за забором детского дома, и ему не понравился ни запах, ни ощущение дыма в легких. Потом Олег тоже бросил, когда понял, что Серёже неприятно это видеть и чувствовать, хоть тот и тактично молчал. Опять Олег, во всех воспоминаниях Олег, вся его жизнь принадлежит Олегу, а жизнь Олега — ему. Куда ни глянь, везде звёзды с их именами. Как строить жизнь, когда звёзд не видно больше? Every move you make with every vow you break Серёжа сейчас только вспоминает это ощущение, которое сдавливало ему грудь и заставляло горло пересохнуть. Ощущение, наполненное сухостью, страхом, опасностью. Тоской. Он как будто пьяный — не понимает, куда проваливается, в какие глубины своей памяти, насколько это правда и что он сам себе не придумал картинки. Он же уже смог придумать одного человека, что бы ему помешало придумать второго? В горле и вправду сухо даже сейчас, а за окном — сумерки. Неприятные, с дымкой и повиснувшей в них тревогой. Разумовский пытается дойти до автоматов, нажать что-нибудь, слышит опять голос позади себя. Обещал. Не вернулся. Не за что обижаться. Уже не сейчас, по крайней мере. Скорбеть никто не запрещал. В чьи карманы сыпаться звёздам? Серёжа верил, что если пообещал, то вернётся. Верил всё это время бесцельно и слепо, потому что кроме надежды ничего его больше и не вело по жизни. Путеводной звездой эта хрупкая надежда освещала ему дорогу, по которой он ступал в страхе, потому что опять темно, и чудовище растёт вместе с ним. Только бы добраться, забрать её с небосвода и уложить аккуратно в банку, чтобы как ночник стояла… — Это я тебя вёл! Неблагодарный, — слышится грязное непонятно откуда. Голос ощущается сразу везде, со всех сторон давит на уши и вгрызается в сознание. Что, если смерть их звезды должна была настичь их вместе, а не по раздельности? Every smile you fake, every claim you stake I'll be watching you — Ты чего поникший такой? — спрашивает Серёжа, подсаживаясь к Олегу за обеденный стол. В столовой уже мало кто остался сидеть после обеда, и только пару детей лениво доедали суп, недовольно бурча что-то в тарелки. Олег уже всё съел, но так и не пришёл, хотя они с Серёжей должны были встретиться в коридоре перед началом уроков. Они и так с утра не виделись толком, потому что Олег убежал куда-то, толком не объяснив. По тем урывкам, что услышал Серёжа, он, кажется, хотел записаться на какой-то там спорт, и ему нужно было сходить к приехавшим тренерам из городской организации. Просто Разумовский убежал чуть раньше с обеда за забытыми тетрадками в комнату, а Олег пришёл в столовую за пять минут до окончания обеда. Разумовский ждал его пару минут, но Волков так и не появился. Заволновавшись, он вернулся в столовую, и сразу увидел грустного Олега, сидящего точно там же, где его оставил Серёжа. Он понял, что это, кажется, первый раз, когда он его застал в подобном настроении, и не совсем знает, какие слова подобрать. Но всё равно идёт к столу, не останавливаясь. Волков голову поднимает и улыбается сразу криво: — Всё в порядке, не парься. Пошли на математику эту твою, — с плохо скрываемой горечью в голосе говорит Олег, но продолжает фальшиво улыбаться и поднимается с длинной скамьи. Замечает взгляд неверящий: — Я серьёзно, Серёж. — Врёшь же, я вижу по улыбке твоей. Тебя грустным застать ещё постараться надо. Расскажи, что случилось? — Мы так на математику опоздаем. Тебя, может, и не выкинут, но меня Валентина Ивановна за шкирку вытащит из кабинета. И что не так с моей улыбкой по-твоему? — притворно возмущается Олег, пытаясь поднять Серёжу за собой, но тот не поддаётся. — Не приукрашивай, ты в математике не сильно хуже меня разбираешься. Что случилось? — Разумовский правда волнуется. Неужели единственный раз, когда он может хоть как-то помочь Волкову, он промолчит? Не дело. Олег колеблется, улыбка падает с губ и он закусывает внутреннюю часть щеки. Серёжа наблюдает за каждым изменением на лице и за пальцами, вцепившимися в лямку рюкзака. Вроде не так долго друг друга знают, но он действительно не встречал Олега в плохом настроении. Злым он был, уставшим тоже, но расстроенным чем-то, так ещё и так сильно, что забыл о времени — ни разу. Серёжа не хочет оставить Олега самому разбираться с неприятными эмоциями, даже если это просто мальчишки ему что-то сказали не то, или учительница выгнала с урока. Хорошие друзья же так не поступают, да? — Помнишь… помнишь, я с утра был в спортзале, к нам приезжали тренера и набирали пацанов на рукопашку? Там мест мало совсем было, ну оно и понятно почему, да и занятия редкие… но я хотел туда попасть, научиться чему-нибудь новому, ну ты понял короче. Волков опять тушуется, как будто ему неприятно в чем-то признаваться. Серёжа это замечает, и говорит спокойно: — Если тебе не хочется, то не говори. Можем вообще уроки сегодня прогулять, — в попытке успокоить и приободрить предлагает, но Олег хмыкает в ответ и мотает головой в знак несогласия. — Чтоб ты и пропустил уроки? Удивляешь, Серый, — садится наконец рядом и при этом все равно забивает на математику, звонок на которую прозвенел только что. — Нет, я расскажу, просто… не знаю, мне кажется, ты со мной общаться не захочешь, подумаешь что я какой-то не такой… Разумовский в шоке распахивает глаза, думает кто из них ещё реально “не такой”, и берёт Волкова за руку, заглядывая ему в глаза, выгнувшись, потому что тот согнулся и голову повесил при этом: — Олег, не неси чепуху, давай признавайся, не сломал же ты нос этому тренеру. — А что, если бы сломал — перестал бы общаться? — Неа. Мне ты дороже чужих сломанных носов. А ещё ты не бьёшь без причины. Волков впервые за этот разговор улыбается искренне, и Разумовскому становится чуть легче на сердце. Значит, он может ещё что-то сказать, чтобы чуть облегчить его грусть. Может, он и хорошим другом ему станет? Если пути их не разойдутся, конечно… — Ну, короче, всё нормально было, но потом Кирюха этот влез, вообще ни к селу ни к городу! Начал чепуху про меня заливать, про тебя там кое-что упомянул… ну я ему и вмазал разок, когда он разошёлся совсем, — признаётся, чуть ли уши не поджимает. Был бы собакой, сидел бы как побитая и отруганная. — Тренер сказал, что им не нужны такие, с неконтролируемой агрессией! А какие им нужны-то тогда? Божьи одуванчики? Я побольше Кирилла это место заслуживал! Да и вообще, я агрессию свою контролирую! В противовес своим словам, Олег начинает чуть ли не кричать на столовую. В самом зале нет никого, но эхо отпрыгивает от стен, и Серёжа думает о том, что их сейчас услышат и точно выговор будет за то, что сидят здесь, а не в классе. К тому же, сейчас уже начнут тарелки убирать, значит пора смываться. — Пошли во двор? Плевать на математику, — Серёжа поднимается и тянет за руку Олега, сейчас ещё и грустного, но тот поддаётся и встаёт следом, — И на тренеров плевать, значит они бы тебя и не научили ничему, если они в Кирилле не увидели проблем с его-то длинным языком. Тебя хоть к завучу не отвели? — Хотели, но я убежал. Походу проблем не оберусь, щас ещё и матику пропускаем, — горько заключает Волков, пока идёт в ногу с Серёжей. — Я с тобой схожу, хоть за кабинетом постою. Ты им там внутри покажи, что умеешь, может растают сразу и возьмут всё-таки. — Да напоказывался уже. Они останавливаются на заднем дворе, за большим деревом, где их будет трудно разглядеть, если вдруг сюда кто выйдет. Садятся на траву, Олег ковыряет носок свой, а Серёжа смотрит на него. Ему грустно самому, что Олегу грустно, только как помочь — не знает. Никогда не приходилось никому помогать и поддерживать толком, у него ж и не было никого… Всё-таки начинает: — Слушай, я не знаю… не знаю, что они там о тебе подумали, но я никогда не посчитал бы тебя каким-то неправильным или жестоким. Меня много сильных мальчиков обижали, а ты… хоть и сильный, но всегда защищал, хотя мог бы тоже, с ними. А они там все видимо грубые и тоже такие же, как те, которые мне доску шахматную пнули тогда. Не расстраивайся, пожалуйста, — немного отчаянно заканчивает Серёжа и с переживанием смотрит на профиль Олега. Волков поворачивается, щурится от солнца полуденного, и неожиданно улыбается. Искренне, от уха до уха, даже чуть-чуть посмеивается как будто. Разумовский засматривается на эту улыбку, и ему кажется, что в уголках этих губ пляшут звёздочки, сияют ярко-ярко — иначе почему улыбка у него такая светлая? Хочется эти звёздочки схватить и сложить аккуратно в кармашек к себе, спрятав. Чтобы только ему принадлежали, и только он мог за ними наблюдать. — Спасибо, — говорит тихо, а потом смущённо тянется руками и обнимает. Серёже опять спокойно. От того, что он, вроде как, друг не плохой, и Олегу не грустно в целом. Ему важно, чтобы Волков не грустил, потому что ему кажется иногда, что они — это одно целое, и он чувствует всё то, что чувствует Олег. Одно созвездие — без частей друг друга уже совсем не то. Since you've gone, I've been lost without a trace I dream at night, I can only see your face I look around, but it's you I can't replace Разумовскому думается, что когда Волков ушёл, он потерял самого себя. И потерял следы, которые могли бы привести его к тем осколкам звёзд, что у него высыпались из карманов за это время. Как бы он не пытался их отследить, отыскать, высмотреть в этой темноте, накрывшей своей густотой, у него не получалось. Он никогда не ощущал себя так бессильно. Ему всегда придавал сил Олег. Если он просыпается не от очередного кошмара, — или видения? — то обычно он видит один и тот же сон. Точнее — воспоминание, из-за которого всё это он и создал и оплатил: приложение, доступ к базам данных, даже панорамные окна, которые ничего не меняют и не показывают. Кроме той же самой звезды на небе, которую видит в этот самом сне, ощущаемом как глоток воздуха и тишина в голове. Несмотря на то, что эта сцена часто ему снится, он никогда не может ухватиться за неё, если пытается вспомнить. Как когда сон забывается после пробуждения, и остаются лишь мутные ощущения и примерные очертания того, что было там. Он знает, что было, но не может вспомнить чётко ничего, кроме очертаний силуэта Волкова и примерного запаха весны-лета, раскинувшегося плотной пеленой в воздухе вокруг. — Олег, — вдруг начинает Серёжа, немного приподнимаясь, — не влюбляйся ни в кого больше. Пожалуйста. — Что? — вполне логично выдаёт Олег, потому что абсолютно не понимает, почему резко выбирается такая тема для разговора. Серёжа глаза отводит, начинает дышать судорожно и крутить кулон с птичьим клювом у себя на шее, — они с Олегом вместе с его клыком нашли их когда-то на барахолке. Серёже кажется, что пролетающие звёзды подмигивают ему, так и подначивают сказать уже до конца, но точно так же ему кажется, что эти звёзды могут порезать его и сломать. Разумовский поднимает голубые глаза свои к небу, словно молча прося о помощи у луны и звёзд. Его радужки темнеют тоже, почти сливаются с темной краской небосвода, и где-то в них отражается ещё одна пролетающая звезда. Они вновь соприкасаются с ночью. Они с Волковым вообще очень любили звёздное небо. Любили выискивать созвездия по старой карте, которую Разумовский выучил, найдя в библиотеке пару лет назад. Любили наблюдать за фазами луны и отсчитывать дни до новолуния, чтобы вместе смотреть на тоненький серп — нравился он им, и всё на этом. Романтичный какой-то был, что ли. А ещё любили желания друг на друга загадывать. — Мне кажется, что я был зачарован, чтобы встретиться с тобой тогда, много лет назад, — Серёжа начинает говорить сначала тихо и очень медленно, но с каждым словом речь становится всё более сбивчивой и боязливой. — И я не хочу, чтобы наша история… чтобы она заканчивалась, чтобы это было концом, чтобы мы потеряли друг друга, чтобы после детдома наши пути разошлись… Я ведь не знаю, какие у тебя там планы и чего ты вообще захочешь, может тебе это всё вообще не надо будет, и… Разумовский сбивается. Молчит. Просыпается уже в реальности, в темноте своей комнаты, и осматривается по сторонам в надежде на то, чтобы увидеть это лицо ещё раз, хоть уже и понял, что это каждый раз оборачивается дымом и неправдой, лишь фантазией. Нельзя заменить человека. Нельзя так просто заполнить пустоту внутри себя. Темнота — это отсутствие света, а свет улыбки погас. Смотрит опять в окно, на путеводную звезду его надежды. Точно такую же они видели прямо перед собой, когда сидели тогда на крыше и ему сказали, что всё будет хорошо. А Олег выполнял свои обещания всегда. По крайней мере, раньше. Всё ещё не хочется жить. I feel so cold, and I long for your embrace I keep crying, baby, baby, please На улице зима ветреная, холодная, и со слякотью больше, чем со снегом. Стоять вообще там не хочется, есть желание только сидеть дома. Но Олег терпеливо, даже с радостью некоторой смотрит на Серёжу, кормящего уличную собаку. Сам ничего толком не поел, всё утащил этой дворняжке. В Разумовском желание защитить всех тех, кто слабее, и чувство справедливости — самые обостренные ощущения. Потому что сам со всем этим столкнулся, слишком рано столкнулся, сам понимает уже, не такой маленький, как раньше… Слишком хорошо даже понимает, и думает много о том, как их дружба с Волковым вообще строилась. Вечно Серёже нужна была защита, помощь, поддержка, вытащить откуда-то и синяк под глазом оставить тем, кто обижал. Олег ему, конечно, удар поставил, хоть и Серёже не особо нравилось на нём тренироваться, и так тот отхватил в своё время достаточно в постоянных попытках за него постоять. Разумовскому вспоминается, как он спасал ещё одну собаку, тогда, несколько лет назад, запутавшуюся в сетке и испуганную так же сильно, как он сам когда-то. Когда сарай догорел, Олег ему поверил. Встал на его защиту, как свидетель — не поджигали они ничего, это пацаны сами там курили и самих же себя и погубили, причём тут Серёжа вообще? Опять Олег. Кто он без Олега? Такая же побитая собака. Но Разумовскому мерзко от себя. Он никогда не смог его отблагодарить, да и сможет ли когда-нибудь? В начальной школе ещё рассчитывались решёнными заданиями по русскому, а сейчас что? Им выпускаться через пару лет, и всё, что у него есть — это ключи от кабинета информатики. Опять только благодаря Олегу. Ему холодно. Не от ветра и моросящего дождя, а от того, что ему кажется, что одиночество опять приближается. Или приблизится. Потери неизбежны, особенно в его жизни. — Серый, ты чего завис? — слышится из-за спины, и он выныривает из своих очередных размышлений. Может, сезонное просто? Поди пройдет к апрелю месяцу… — Всё в порядке? — Да, всё нормально, — отвечает как можно спокойнее и гладит в последний раз дворняжку, пока та доедает порцию его ужина. На улице темно, и сейчас бы звёзды видно было хорошо, к тому же фонарь перегорел рядом с той крышей, где они обычно сидели… Но на небе тучи, и только иногда из-за них пробивается луна, тоже ледяная и безразличная сегодня. Волков подходит неожиданно, встаёт рядом, хотя до этого прятался от дождя под козырьком крыльца, и касается своим локтем Разумовского. Смотрит не на собаку, а на Серёжу — прямо в глаза. Холодно. — Ты выглядишь, как эта же самая дворняжка: не только холодная и голодная, так ещё и побитая. — Тебе прямолинейности не занимать. — Ты же знаешь, что я тебя люблю. Честно говорю, с заботой. Вот у Серёжи с детства тянется ощущение, что Олег иногда вещи говорит страшные, которые приходится потом осознавать ещё не секунду и не две, а иногда днями. И сейчас так же, Серёжа смотрит на него в который раз удивлённо, но это удивление ещё мешается с горечью, и при этом с неконтролируемо расплескивающимся теплом где-то на дне сердца. Как будто обнимают. Серёжа это и делает — обнимает. Потому что понимает, что тишина в голове только так появляется, даже если кто-то подмешивает ему мысли, от которых хочется только скинуться, ну или по крайней мере закурить. Понимает, что тосковал по этому ощущению безопасности, хотя они с Олегом разве что только в душ вместе не ходят. — Картина маслом: я, ты и пёс, все замёрзшие и есть хотим, — доносится до уха Серёжи, и тот смеётся. — Ты же сказал, что это я на собаку голодную похож? — Так может мы стая голодных собак, об этом же я ничего не сказал, — в голосе слышится улыбка, и Разумовскому становится ещё и чуточку светлее. За тучами зажигается едва блеклая звезда, а в кармане звенят кучи упавших. Серёжа плачет. Ему холодно и сейчас. Видимо, ощущение приближающегося одиночества никогда его не обманывало — ни тогда во дворе, ни на перроне, ни через год, когда Олег так и не вернулся. Хотя через год это было приблизившееся одиночество. За окном светает, но он не видит смысла ни в солнце, ни в людях, ни в чем-либо вообще. Надежда настолько истончилась и погасла, что её уже словно и нет, хоть она и пытается пробиться отчаянно, удержать своими ослабевшими касаниями. Он всё ещё тоскует по чувству безопасности и тишине в голове. Он озирается по сторонам, потому что ему мерещится родное лицо — нос с горбинкой, глаза под густыми ресницами, непослушная короткая чёлка. По этой же причине не верит собственной памяти, хотя она — это всё, что у него осталось. Серёжа держится за неё, хотя сам не уверен, что всё это было, действительно происходило, осталось где-то там, позади, подвешенными на нитках звёздами. Держаться больше не за что, и он с каждым разом отпускает ощущение того, что он должен пытаться разобраться в правде и правдивости. Ему бы хотя бы за что-нибудь удержаться. Иногда он просыпается с застывшей на губах мольбой вернуться. Не до конца знает, кто должен вернуться и куда — Олег к нему, или Серёжа в прошлое. Нельзя заменить то, что являлось тобой. Он вновь поворачивает голову к выходу, потому что ему мерещится еле слышный скрип двери, и застывает. Моргает несколько раз, не двигается — боится спугнуть. Ему кажется, что его воспалённый мозг от недостатка сна рисует картинки, но они не могут быть настолько правдивыми как та, что стоит в трех метрах от него. Что-то внутри с боязнью начинает загораться. Олег молчит тоже. Не шевелится, боится спугнуть так же, как и Серёжа его. Его никто здесь не ждал, да и сколько лет уже прошло? У Разумовского всё есть — деньги, известность, исполненные мечты и цели. Нужен ли ему человек из далекого прошлого, тем более такой, который почти нарушил своё главное обещание? — Прекращай это делать, — Серёжа обращается к нему. Только Олег не понимает, что на такое отвечать, да и вообще это определённо не то, что люди привыкли слышать после долгой разлуки. — Прошу, только не с этим. — Серый? Можно мне зайти? — он делает осторожный, совсем маленький шаг, и Разумовский сразу испуганно отходит к панорамным окнам позади себя. — Прекрати, пожалуйста, ты же знаешь… — дышит сбивчиво и закрывает глаза, чтобы не видеть, чтобы пропало это видение. — Я тебя создал, значит… значит я тебя могу и убрать… Волков стоит, не совсем понимает, что испытывает — страх, удивление или тревогу за Разумовского. Вообще не знает что делать, корит себя за то, что заявился вот так, бесцеремонно и не предупредив никого, должен де был подумать чем-нибудь? — Серёжа… — Сергей, зарегистрирован не распознанный мною голос и не внесённая в базу личность по изображению лица. Разумовский распахивает глаза. Переводит взгляд с застывшего Олега с сумкой в руках — всё той же, что ли? — на Марго на экране. И ещё раз. Ему не мерещится? Она тоже его слышит и видит по камерам? — Это чё, ты ворону нашу в картинку превратил что ли? — искренне спрашивает Олег, когда видит надпись “Марго” мелким шрифтом в углу экрана, и все сопутствующие параметры голосовой ассистентки. — А Марго настоящая где??? — Это правда всё, что тебя волнует? — неконтролируемо лезет на язык, и он наконец выдыхает и сразу же подходит к Олегу. Серёжа стоит в полуметре, босые ступни мёрзнут, а руки боятся коснуться тело прямо перед собой. Слишком много за один раз, он ничего не понимает и теперь начинает думать, что он в бреду или во сне или Марго — это тоже галлюцинация… — Знаешь же, что нет. Он падает почти в руки Волкову; тот ловит, реакция-то отменная, да и Серёжа легче воздуха ему кажется — совсем не ест опять видимо, — и пытается понять, он в обморок упал или что вообще? Но сразу же чувствует ладони, которые цепляются крепко в предплечья и притягивают к себе, мелко дрожащие. Сумка падает с плеча, он прижимает тело в ответ, молчит и почти не дышит, хотя Разумовский в шею чуть ли не всхлипывает. — Ты понимаешь вообще… где ты… почему? Ему снова десять, он снова не умеет злиться на Олега, он снова маленький и чудовища пропали, когда Волков зашёл в комнату. Обычно люди кричать начинают, истерить и обвинять во всех смертных грехах, но Серёжа не может. Не хочет. Он давно уже своё откричал, злился даже, хоть и недолго. В голове тишина. Ничего не видит, не вспоминает, не думает — только крепко сжимает и пытается продлить каждую секунду до почти бесконечности. Каждый осколок потерянных звёзд подсвечивается, ожидая своего возвращения в родные карманы. Не злится он и потом, через час, когда отходит медленно от происходящего. — Я всегда за тобой следил. Никогда из виду не упускал. Старался максимально быть в курсе того, что с тобой и как ты вообще. Тяжеловато было конечно делать это, когда в зыбучих песках чуть не задыхаешься, но получалось в принципе… — тихо рассказывает Олег, стараясь не задевать опасные темы и не вдаваться в детали. Не сейчас. — Ты и раньше всегда следил за мной. — Иногда всё, что у меня было — это звезды на небе. Я тебя вспоминал по ним. — Я тоже. Вон какие окна поставил. Оба и вправду выводили созвездие, длинное достаточное, с этой яркой звездой во главе. Глаза поднимали к небу каждый раз почти в унисон, и держались за нить призрачного мерцания, которое вело куда-то, не давая потерять свет даже в ночи. За время своего детства они не замечали, что звёзды загорались и выстраивались в сидящих волка и лисицу за всё то время, что они провели вместе. Сейчас, если бы они вновь сели на ту шиферную крышу, Разумовский бы поднял руку и спросил бы, кого Волков видит в этих едва уловимых звёздных связях, как спрашивал когда-то про формы облаков. Да и звезда та, которая числилась мёртвой для Серёжи, не умерла на самом деле. Просто зимой не видно летние звёзды. — Начальника охраны менять нужно, по-видимому. Ты же сюда как-то пробрался, — пытается возмущаться Серёжа, но понимает, что не может. Как можно злиться на то, что Олег здесь? — Ты мне предлагал когда-то. Я всё ещё согласен, — улыбается Волков добродушно и склоняет голову, смотря на такие родные черты. Он и не думал, что так сильно скучал. Знал, конечно, что тоскует так отчаянно, как никогда не тосковал; по кому ему тосковать-то? Но когда увидел лицо перед собой, когда сердце сжалось спазмом от понимания всего утёкшего времени, и какой Разумовский бледный и худой, и что глаза у того не горят звёздами, так сразу понял, что скучал по крайней мере в несколько сотен раз больше, чем мог себе предположить. Сейчас он здесь, и это единственное, что действительно важно. Больше он его из виду не упустит. Больше друг друга не потеряют. Когда Серёжа просыпается в темноте, ему кажется, что его ударили по голове чем-то тяжелым. Тошнит, все вокруг кружится, а глаза закрываются сами по себе. Он пытается посмотреть по сторонам, но ничего не может разглядеть. Ни луны, ни звёзд не видно за тучами; свет в кабинете не горит. Он медленно пытается вспомнить всё, что произошло, и когда получается — замирает прям полусидя, сморщиваясь от боли в районе груди. Таких снов у него ещё не было, и это отдельный уровень пытки зашкаливающей жестокости. Хочется только вновь забыться, и тишины в голове. — Ты чего? — подсаживается кто-то со спины, и Серёжа вздрагивает. — Серый, воды может? Серёжа выдыхает, как будто только выбрался из-под толщи воды и ему до сих пор не хватает кислорода. Оборачивается сразу же, и вцепляется в Олега до побеления пальцев. Плевать, если галлюцинация, сон, видение, Птица — на всё плевать, если это единственный остров безопасности и спокойствия сейчас. — Олег, я так… я боялся… что ты… тебя… — Он не плачет, но задыхается, хватает себя за грудную клетку одной рукой, дрожит весь, глаза судорожно бегают по телу и лицу Волкова. — Я знаю, тише, успокойся, я здесь, — Олег не знает, что говорить и делать, и поможет ли то, что он делал в детстве, успокаивая Серёжу от кошмаров? — Слышишь меня? Слушай мой голос, дыши вместе со мной. Ты в безопасности. Здесь нет никого, кроме меня и тебя. Дышишь? Давай вместе… Разумовский успокаивается, хоть и не так быстро, как это было раньше, и продолжает вздрагивать каждый раз, когда Волков двигается. Он сразу его заверяет, что не уйдёт никогда и не оставит наедине с чудовищами, которые, видимо, перекочевали к нему из детства во взрослую жизнь. Они всё решат вместе. Со всем разберутся. Тучи разбегутся, солнце взойдёт, звёзды продолжат рождаться. Не потеряются. Не спустят глаз. Потом, через пару недель, уже Олег проснётся от кошмара в страшных криках, а Серёжа будет рядом. Найдёт в себе силы, как нашёл когда-то давно, чтобы найти нужные слова и сделать то, что поможет. Не бросит и глаз не спустит до самого конца, пока Волков не уснёт вновь. Ещё через несколько месяцев вновь произнесёт три слова, которые никак не получалось достать со дна своего сердца, потому что они оставались в горле застрявшей звездой, каждый раз падающей обратно. Но Олег скажет в ответ — и страшно перестанет быть окончательно. Будут смотреть друг за другом; украдкой наблюдать за звёздами в глазах напротив; замечать новые привычки или вспоминать старые в знакомых движениях и словах; видеть друг друга в светлом будущем, освещённым путеводной звездой. Любить — значит быть увиденным. “Starry eyes sparking up my darkest night”