Силовая игра (Power play)

      Глава 4.       Когда Лекс приехала на индивидуальную тренировку, каток был почти пуст. После того как Элиза устроила ей экскурсию, Лекс приняла в квартире душ, переоделась в свежую форму и поехала обратно. Окна в машине были опущены, вечерний воздух приятно холодил лицо. Сумерки в Финикс-Ридж оказались неожиданно красивыми: небо над крышами полыхало оранжевым и розовым, а океан вдали казался листом полированной меди. Всю свою карьеру она провела в городах, где к атлетам относились как к товару. Здесь всё было иначе. Уютнее, теплее — словно этот город был ей рад.       Она толкнула боковую дверь катка и пошла по коридору к ледовой арене. Коридоры уже перешли в вечерний режим: лампы дневного света притушили, и в их желтоватом отсвете бетонные стены казались старше. Где-то за штукатуркой в трубах шумела вода, а над головой, остывая, мерно пощелкивал металл каркаса. Без шума семнадцати игроков и тренерского штаба у катка обнаружился совсем другой характер. Интимный. Почти приватный.       В тишине гул системы охлаждения стал отчетливее — ровный механический пульс, вибрирующий под подошвами.       Лед был только что залит и блестел под редкими прожекторами. А Мара уже была там.       Она стояла в центральном круге, скрестив руки на груди, в окружении конусов и шайб, расставленных в незнакомом Лекс порядке. Волосы были затянуты в свежий хвост, Мара переоделась в чистую темно-синюю куртку, застегнутую до подбородка. Она пришла раньше. Разумеется. Это была женщина, которая скорее прождет тридцать минут, чем придет второй. Лекс тоже старалась приехать заранее, но Мара, судя по всему, опередила ее далеко не на пару минут.       — Ты вовремя, — сказала Мара. Без тепла. Просто констатация факта.       — Вы сказали быть вовремя. — Лекс ступила на лед и покатилась к ней, лезвия вырезали плавные дуги на чистой поверхности. Холод окутал ее мгновенно, острый и чистый, и привычный восторг от выхода на лед накрыл ее, как и всегда. Другие ощущения, не как на траве. Лучше. Скорость, скольжение, то, как мир сужается до звука стали, режущей замерзшую воду.       Мара подготовила упражнение на позиционную оборону. Она провела Лекс по схеме, указывая на каждый конус, объясняя зоны подстраховки и линии передач с той сухой властностью человека, который учит хоккейным системам двадцать лет. Её голубые глаза были сосредоточены исключительно на льду, голос звучал ровно, жесты были скупыми и выверенными. Профессионал. Ни капли тепла сверх того, что требовалось для обучения.       Но Лекс искала трещину. Хоть какую-то зацепку. Что угодно, что подтвердило бы её дневное предчувствие: под этой броней Мара Эллисон не была совсем уж невосприимчива к тому электричеству, которым заряжался воздух, стоило им оказаться в одной комнате.       — Пошла, — скомандовала Мара, отходя за борт.       Лекс начала упражнение. Мара выкрикивала корректировки в режиме реального времени, её голос разрезал тишину арены. «Угол острее! Садись на бедро! Ты тянешься к шайбе, оставайся в зоне!» Лекс подстраивалась, заходила на новый круг, снова подстраивалась и снова бежала. Повторения были изматывающими, но эффективными. С каждым разом позиция впечатывалась в мышечную память всё глубже. Замечания Мары были настолько точными, что Лекс прибавляла с каждым проходом.       Она прогнала схему семь раз. В этой системе была логика, которую Лекс не смогла оценить в суматохе общей тренировки. Когда их было только двое, Мара могла замедлить темп, объяснить каждое решение, каждый угол и зону ответственности с тем терпением, которое шло вразрез со всем её публичным образом. Архитектура системы стала видимой — словно на её глазах чертеж превращался в здание. Мара не просто знала эту систему. Она её создала. Каждое упражнение, каждое правило расстановки, каждая зона подстраховки были её детищем, спроектированным, испытанным и отточенным за годы тренерства. Это было её творение, и, находясь внутри него, невозможно было не признать его гениальность.       — Лучше, — сказала Мара после седьмого круга. Для неё это было высшей похвалой. — Но на перебежке ребра еще «гуляют». Опусти плечо.       Лекс скорректировала движение и зашла еще раз. На этот раз перебежка вышла идеальной, лезвия вгрызались в лед с той силой и контролем, на которые, как она знала, она была способна. Завершив упражнение, она подкатилась к Маре, остановившись так близко, что видела мелкие морщинки вокруг её глаз и то, как её дыхание превращается в пар на холодном воздухе.       — Ну, как это было?       — Приемлемо. — Но за этим словом крылось признание. Взгляд Мары задержался на ней дольше необходимого, прежде чем она отвернулась, поправляя молнию на куртке.       Лекс решила надавить. Совсем чуть-чуть.       — Знаете, тренер, для человека, который считает меня безнадежной, вы неплохо справляетесь с моим обучением.       Уголок рта Мары дрогнул. Она тут же это пресекла, плотно сжав губы, но Лекс успела заметить. Трещина в крепости. Крошечная. Настоящая.       — Не флиртуй со мной, Лэндри.       — Кто флиртует? Я делаю комплимент вашему профессионализму.       — Тогда можешь сделать комплимент моему профессионализму, прогнав седьмое упражнение еще раз. Внутреннее ребро всё еще слабовато.       Лекс прогнала его. Дважды. Во второй раз она выполнила перебежку безупречно, лезвия буквально запели на льду. Она подкатилась обратно к Маре с чувством торжества человека, который только что доказал свою правоту. Они стояли близко. Настолько, что на щеках Мары был виден румянец — то ли от холода, то ли от желания. Голубые глаза встретились с глазами Лекс и не отпускали. Ни одна не произнесла ни слова. Вокруг царила тишина. Только гул системы и облачка пара в морозном воздухе.       — Тренировка окончена, — произнесла Мара тише, чем обычно. — Завтра в то же время. Входы в нейтральную зону.       — Жду не дождусь.       Мара развернулась и пошла к туннелю, не оглядываясь. Лекс смотрела ей вслед. Размашистый шаг. Прямая спина. Тугой хвост, мерно раскачивающийся между лопаток. Мара засунула руки глубоко в карманы, её плечи были слегка приподняты, словно она защищалась от холода. Она выглядела как женщина, которая удерживает себя в узде из последних сил.       Да уж. Пульс так и не пришел в норму. У Лекс чесались руки, ей нужно было движение. Между нами определенно искрит. И я думаю, она это тоже знает.       Она проехала еще несколько кругов, чтобы остыть, наслаждаясь пустым катком, холодом и приятным жжением в бедрах и плечах. Без людей арена казалась огромной: потолок уходил высоко вверх, трибуны тонули во тьме. К этому можно привыкнуть. Лед, скорость, холод, кусающий щеки и нос, дающий ощущение ясности и присутствия. Хоккей на траве дал ей карьеру. Хоккей на льду мог дать ей второй шанс на всё остальное.       Она приняла душ в пустой раздевалке, позволяя горячей воде расслабить узлы мышц, затем оделась и поехала домой. Окна машины были открыты, салон наполнял ночной воздух побережья.       ***       Элиза сидела на диване с книгой и чашкой чая, когда Лекс вошла в квартиру. Квартирка была маленькой, но чистой, с разномастной мебелью и большими окнами, выходящими на улицу.       Благодаря Элизе здесь было уютно. Цветы на подоконнике, аккуратно сложенный плед на диване, на кухне еще витал запах недавнего ужина.       — Ну, как прошло? — спросила Элиза, отрываясь от книги.       Лекс рухнула на другой конец дивана и сбросила кроссовки.       — Она крутой тренер. Терпеть не могу это признавать.       Элиза улыбнулась:       — Она лучший тренер из всех, у кого я играла. Просто с ней не бывает легко.       — Это уж точно. — Лекс потянулась, закинув руки за голову, чувствуя приятную ломоту в натруженных мышцах. — Что с ней вообще такое? Она вся такая... застегнутая на все пуговицы. Она хоть когда-нибудь расслабляется?       — На моей памяти — нет. Она такая с тех пор, как я в команде. Контроль — это всё для неё. Каждое упражнение, каждый ход, каждый игрок. Она управляет «Валькириями» как армейским подразделением. — Элиза загнула уголок страницы, окончательно отложив книгу.       — Должно быть, это изматывает.       — Наверное. — Элиза поджала ноги под себя. — Ну, делись впечатлениями первого дня. Что думаешь о команде?       Лекс задумалась.       — Группа отличная. Лу — кремень. Камилла впечатляет. Фрэнки смешная. У команды есть химия. Теперь я понимаю, как вы пробились в PWHL.       — А что насчет стычки с Марой? Для первого дня это было довольно жестко.       — Она посадила меня за гол.       — Она посадила тебя за то, что ты забила болт на её систему на первой же тренировке. Есть разница. — Элиза наставила на Лекс кружку.       Лекс скорчила гримасу.       — Ты, на чьей стороне?       — Я на стороне твоего выживания в первую неделю. Мара любит контроль. Он ей необходим. Если будешь давить слишком сильно, она тебя просто заблокирует, и ты весь сезон просидишь на банке, глядя, как Роуэн забирает твоё время на льду.       — Роуэн? — Лекс нахмурилась. — Пайк? Крайняя нападающая?       Элиза ухмыльнулась: — Кстати, она на тебя запала.       Лекс пожала плечами:       — Да на меня все западают. Я чертовски хороша в этом амплуа «маскулинной женственности».       Элиза рассмеялась. Это был добрый, искренний смех, и Лекс почувствовала, как внутри отпускает напряжение. Она боялась, что этот переезд будет одиноким. Новый город, новый спорт, ни одного друга. Но Элиза была из тех людей, рядом с которыми всё кажется решаемым.       — Ну, а кто в твоем вкусе? — спросила Элиза, притягивая кружку ближе. — Есть кто-то серьезный там, дома?       — В Бостоне? Нет. Никого серьезного. Никогда и не было. — Лекс принялась ковырять ниточку на диванной подушке. Эта правда сидела у неё в груди, привычная и слегка саднящая — то, что она научилась носить в себе, не разглядывая слишком пристально. — Я не сильна во всей этой теме с отношениями. Девушки появляются, мне весело, а потом мне становится скучно, или они становятся навязчивыми, или я уезжаю на очередной турнир и забываю позвонить. Никто не задерживается.       — Ты говоришь об этом так, будто тебя это не задевает.       — Не задевает. — Задевало, иногда, в тихие часы. Но она не собиралась говорить об этом человеку, которого знает сутки, как бы сильно ей ни симпатизировала Элиза. Она подтянула колени к груди и обхватила их руками.       — Так какой у тебя типаж?       — Женщины постарше. — Ответ вылетел без колебаний. — Сложные, закрытые, неприступные. Те, к кому нужно пробиваться. Которые смотрят на тебя так, будто решают — впустить тебя или захлопнуть дверь.       Элиза медленно подняла брови.       — Вот оно как.       — Не смотри на меня так. — Лекс бросила в неё подушку, но легонько.       — Как «так»?       — Как будто ты в уме проводишь параллели.       Элиза взяла чай и сделала подчеркнуто медленный глоток, глядя на Лекс поверх края кружки с видом театральной невинности.       — Я ничего не провожу. Просто поддерживаю беседу. Хотя любопытно, что ты только что описала человека, который по всем пунктам подходит нашему главному тренеру.       — Элиза, — в голосе Лекс прозвучало предупреждение.       — Постарше. Сложная. Закрытая. Очень неприступная. Голубые глаза. Потрясающая линия челюсти. — Элиза загибала пальцы на каждое качество.       — Про челюсть я не говорила!       — Нет, но ты о ней подумала.       Лекс схватила декоративную подушку и запустила ей в голову подруги. Элиза поймала её, смеясь и едва не расплескав чай, и напряжение окончательно сменилось хохотом. Они проболтали еще час о хоккее, о предстоящем сезоне, о жизни в Финикс-Ридж. Элиза рассказывала о городе, о барах на набережной, о фермерском рынке по выходным, где в межсезонье оседает половина команды. Рассказала о причудах старого катка и о том ажиотаже, который растет вокруг новой арены. Она умела сделать так, чтобы чужое место начало казаться домом, и к концу разговора Лекс казалось, что она знает её годы, а не часы. Элиза была отличной компанией: надежная, вдумчивая, с сухим юмором, который проявлялся в самые неожиданные моменты. К тому времени как Лекс пошла спать, она чувствовала себя спокойнее, чем за последние несколько месяцев.       Она лежала в темноте своей новой комнаты, прислушиваясь к далеким звукам улицы и тихому ритму шагов Элизы на кухне, и думала о Маре. О голубых глазах. О сжатой челюсти. О том, как она сказала: «Не флиртуй со мной, Лэндри» — голосом, который очень старался быть холодным, но так и не стал.       Лекс улыбнулась в темноту. Она всё еще видела эти голубые глаза. Всё еще чувствовала морозный воздух между ними на льду, заряженный и искрящий.       Она заставит Мару Эллисон потерять контроль. И Маре это понравится.       ***       На следующее утро Лекс решила пойти в атаку.       Она надела свою любимую форму, небрежно зачесала волосы гелем и пришла на тренировку за пять минут до начала. Выйдя на лед, она начала разминку, наблюдая за тем, как Мара устраивается за бортом со своим планшетом и свистком — в той самой застывшей, контролируемой позе, которую Лексу стало почти навязчиво хотеться разрушить.       Тренировка началась. Мара вела её с обычной интенсивностью: свисток звучал резко, голос разносился надо льдом с властностью, от которой у Лекс сводило живот — по причинам, которые она предпочла не анализировать. Лекс выкладывалась по полной, катаясь еще яростнее, чем накануне. Ребра коньков слушались лучше. Она быстрее читала игру. Индивидуальное занятие подействовало, и часть её хотела показать Маре, что она слушала, что она способна учиться.       Но другая часть её натуры — та самая, что втравливала её в неприятности с четырнадцати лет — хотела проверить, что будет, если надавить.       Первые тридцать минут она играла строго по системе. А затем сорвалась. Она бросила оборонительный цикл, чтобы погнаться за шайбой, исполнив финт с клюшкой между ног, который заставил Камиллу негромко свистнуть. На отрыве она обвела Фрэнки и зарядила бэкхенд, который задел перекладину и едва не зашел в ворота. Она играла по правилам ровно столько, чтобы доказать, что может, а потом отбросила их — просто чтобы посмотреть на реакцию Мары.       — Лэндри! — Голос Мары хлестнул по льду, как удар бича. — Ты не на позиции. Снова.       Лекс ухмыльнулась и покатилась обратно в свою зону. Она видела, как Камилла прячет смешок за крагой. Лу качала головой, но неодобрение на её лице смягчалось дернувшимся уголком губ. Мара стояла за бортом: челюсти сжаты, на щеках румянец, свисток намертво зажат в кулаке. Она была прекрасна в гневе. Настолько прекрасна, что у Лекс кровь закипала в жилах.       За тренировку она проделала это еще дважды. Маленькие бунты, осознанные и прицельные. Пижонский вход в зону, когда упражнение требовало четкой структуры, — из-за возникшего сбоя Роуэн оказалась под выходом «два в один», который едва успела нейтрализовать. Роуэн проехала мимо неё, не говоря ни слова, плотно сжав губы. Пас, не глядя на Камиллу, нарушивший схему страховки и оставивший слабую сторону абсолютно открытой. Каждый раз Мара окликала её — голос становился всё жестче, взгляд — горячее.       И каждый раз Лекс видела, как в этих голубых глазах закипает что-то, помимо гнева. Голод, который Мара пыталась подавить всеми силами.       После тренировки игроки потянулись в раздевалку. Лекс стягивала перчатки, когда ей на плечо легла рука.       Лу. Её зеленые глаза смотрели прямо, выражение лица было серьезным, но не враждебным.       — Надо поговорить.       Они отошли от остальных, мимо сетки со снаряжением в пустой коридор, где звуки раздевалки превратились в неясный гул. Лу прислонилась к стене, скрестив руки; из-под закатанных рукавов виднелись мозолистые ладони. Её взгляд был спокойным, но веским. Она не выглядела злой. Она выглядела эффективной: обеспокоенной.       — Тебе нужно прекратить задирать Мару.       — Я просто играю в хоккей, Лу.       — Ты играешь в хоккей и тычешь палкой в медведя. Она жесткая. Она требовательная. Но именно благодаря ей у каждой женщины в этой раздевалке есть контракт в PWHL, а не обычная работа с девяти до пяти. Если ты продолжишь испытывать её терпение на глазах у всей команды, ты не просто бесишь её. Ты подрываешь её авторитет. А это бьет по всем нам.       Лекс открыла рот, чтобы возразить, но промолчала. Голос Лу обладал тем тихим весом человека, который заслужил право на каждое слово годами пахоты. Она не отчитывала. Она предупреждала.       — Я тебя услышала, — ответила Лекс.       — Точно? — Голос Лу был тихим, но тяжелым. — Потому что сегодня я видела, как ты трижды шла в самоволку и ухмылялась каждый раз, когда она делала тебе замечание. Так не ведет себя игрок, который хочет учиться. Так ведет себя игрок, который жаждет реакции. И я говорю тебе как человек, который в этой команде с самого начала: не играй с Марой. Она этого не заслуживает, а команда не может себе этого позволить.       Эти слова били ближе к истине, чем Лекс хотелось признавать. Она отвела взгляд в сторону раздевалки, где остальные девчонки болтали и смеялись. Камилла заплетала кому-то косу. Фрэнки что-то рассказывала, активно жестикулируя. Эти женщины построили здесь команду. Настоящую. Такую, которую стоит защищать.       — Я сбавлю обороты, — пообещала она. И почти не соврала.       Лу изучающе посмотрела на неё, затем кивнула:       — Ладно. Потому что ты достаточно талантлива, чтобы стать одной из лучших в этом составе, и все в той комнате это уже знают. Не позволяй своему эго стать причиной того, что этого не случится.       Она ушла. Лекс прислонилась к стене и уставилась в потолок. Лампа дневного света гудела над головой, а из открытой двери раздевалки доносились звуки: смех, шум воды, чей-то хохот над очередной байкой Фрэнки. Обычные звуки команды. Звуки коллектива, который строил доверие годами. И вот она — Лекс, всего второй день здесь, а уже рискует всем этим просто потому, что не может удержаться и не уколоть женщину, которая просила её остановиться.       Лу была права. Лекс знала, что она права. Беда была в том, что вызывать реакцию у Мары Эллисон, видеть, как трещит её самообладание, замечать огонь в этих голубых глазах — это было самым ярким ощущением Лекс за последние месяцы. А может, и годы. И она не была готова от этого отказаться. Ни за что на свете.