Силовая игра (Power play)

      Глава 8.       Солнечный свет поймал пар, поднимающийся над кружкой Элиз, и превратил его в золотую дымку над столешницей. Элиз сидела на кухне в джоггерах и старом худи «Валькирий», одной рукой листая ленту в телефоне, а другой уплетая кусок хлеба на закваске. В воздухе витал уютный аромат тостов и черного кофе. Снаружи небо было ровным, бледно-голубым; Лекс слышала, как на парковке внизу чайки с криками делят какую-то добычу.       — Утро. — Она достала с полки кружку и налила себе кофе, прислонившись к стойке. Керамика приятно грела ладони. Кофе был слишком горячим, чтобы пить, и Лекс прижала кружку к ключице, подставив горло под завитки пара.       Элиз подняла взгляд:       — Поздно ты вчера.       — Занятие затянулось. — Лекс поднесла кружку ближе, обхватив её обеими руками.       — Должно быть, продуктивно посидели. Ты вернулась с таким видом, будто тебе мозг миксером взболтали.       Лекс сделала глоток. Обжигает. Она поставила кружку.       — Мы говорили. Не о хоккее.       Элиз отложила телефон и полностью развернулась к ней, её темные глаза азартно блеснули.       — И о чем же?       — О фотосессии. О феминизме. О спорте, женском теле и о том, кто вправе решать, как нам себя подавать. А потом разговор как-то сам собой уплыл... её семья, моя семья. То, что нас сформировало. — Лекс потерла затылок. Мышцы после вчерашней тренировки всё еще ныли, под затылком прощупывался тугой узел. — Когда мы наедине, она другая. В ней меньше этой брони. Она действительно слушает.       — Значит, у вас случился настоящий разговор. — Элиз положила недоеденный тост на стойку.       — Да.       Элиз внимательно изучала её. Выражение её лица стало осторожным — той самой осторожностью, с которой выбирают слова.       — Между вами что-то есть, — произнесла она. Это был не вопрос.       Лекс опустила взгляд на столешницу. В ламинате была царапина, бледная полоса на темной поверхности; Лекс принялась задумчиво водить по ней ногтем.       — Возможно.       — Возможно. — Брови Элиз чуть приподнялись.       — Ладно. Да. Что-то есть. Но это никуда не приведет. Она мой тренер. Она на двадцать лет старше. Она скорее битого стекла наестся, чем перейдет эту черту, и, честно говоря, я не думаю, что она сама понимает, чего от меня хочет. В одну минуту она смотрит на меня как на проблему, которую нужно решить. В следующую — рассказывает о детстве в Канаде и о том, что отец не пришел ни на одну её игру. Это не флирт. Просто человек открывается, потому что ей одиноко, а я оказалась рядом.       Элиз взяла тост и нарочито медленно откусила кусок. Она жевала, не сводя с Лекс взгляда, в котором смешались сочувствие и скепсис.       — Что? — Лекс поставила кружку резче, чем собиралась. Дно звонко ударилось о столешницу.       — Ничего.       — Это не «ничего» на лице. Это лицо «у-меня-есть-своё-мнение».       — Вчера ты пришла домой с таким видом, будто тебя переехал автобус. А теперь стоишь на нашей кухне и пытаешься убедить себя, что это ничего не значит? — Элиз склонила голову набок. — Именно так люди и делают, когда это значит чертовски много.       Лекс открыла было рот, закрыла его и приложилась к кофе. Он обжег язык, но ей было плевать.       — Это, скорее всего, никуда не приведет, — повторила она. Элиз улыбнулась, взяла телефон и вернулась к чтению. Скепсис никуда не делся — он остался там, тихий и непоколебимый, как след от прилива на волнорезе.       ***       Тренировка выдалась изматывающей.       Мара прогнала их через упражнения на циклическую оборону, от которых уже через двадцать минут игроки хватали ртом воздух. Лекс вкладывалась в работу по полной: её движения стали чище, чем месяц назад, она лучше читала игру. Система начинала работать. Когда Лекс играла в её рамках, хоккей получался красивым.       На тридцатой минуте шайба выскочила в среднюю зону. Ноги Лекс сработали быстрее, чем вмешался разум; она рванула в погоню и нанесла хлесткий кистевой бросок, который Дани с трудом забрала в ловушку. Великолепный момент. И полное несоблюдение позиции по заданию.       — Лэндри. — Голос Мары был ледяным. — Какое у тебя было задание?       Лекс знала ответ. Она молча вернулась на позицию.       — Выполняй чисто или садись на лавку.       Слова больно жалили. Но вчерашний вечер изменил расстановку сил. Сидеть в кабинете Мары, видеть, как броня спадает кусок за куском, пока под ней не показалась настоящая женщина... Та версия Мары доверила Лекс свою истинную суть. И теперь сорваться в привычное бунтарство казалось предательством этого доверия.       Остаток тренировки она откатала, ни разу не нарушив схему. Это стоило ей огромных усилий. Инстинкт гнать вперед и импровизировать требовал выхода, но она его подавила. Потому что в глазах Мары была не злость. Там было то самое выражение, которым её мать встречала её, когда Лекс возвращалась позже комендантского часа: «Я ждала от тебя большего, а ты меня подвела».       И это было именно то, чего Лекс не могла вынести.       Вода в душе была обжигающей. Лекс стояла, упершись ладонями в плитку, позволяя жару впиваться в плечи и спину. В раздевалке за её спиной было шумно. Камилла фальшиво напевала какую-то французскую попсу. Фрэнки рассказывала, как её собака стащила со стола целую курицу-гриль и сожрала её вместе с костями, после чего посмотрела на хозяйку, как выразилась Фрэнки, с «нулевым чувством вины и максимальным удовлетворением». Лу хохотала так сильно, что ей пришлось сесть на скамью, и даже Дани усмехнулась из своей кабинки. «Ветеринар сказал, что никогда не видел настолько нераскаявшегося пса, — добавила Фрэнки. — Она виляла хвостом на протяжении всего рентгена». Привычные звуки. Звуки команды. Они должны были дарить Лекс чувство сопричастности, но вместо этого она чувствовала себя сторонним наблюдателем, отделенным от группы дистанцией, которую не могла преодолеть.       Она натянула джоггеры и свободную майку, забросила баул на плечо. Волосы были еще влажными, они висели вдоль лица; холодный воздух коридора ударил по шее, когда Лекс толкнула дверь раздевалки.       Коридор пустовал. Люминесцентные лампы гудели под потолком, заливая бетонные стены ровным казенным светом. Кроссовки скрипели по натертому полу. Откуда-то издалека доносился звук работающей заливочной машины; низкий механический гул отдавался в самых конструкциях здания.       А потом она услышала цокот когтей по бетону.       Голди выбежала из-за угла легкой рысцой, высунув язык и размашисто виляя хвостом. Её шерсть была свежерасчесанной, а двигалась она с неспешной уверенностью собаки, которая знает, что её все обожают, и не видит смысла торопиться. Красный поводок волочился сзади, задевая петлей пол.       — Эй, девочка. — Лекс опустилась на одно колено.       Голди преодолела оставшееся расстояние и прижалась всем телом к груди Лекс, включив хвост на полную мощность. Лекс зарылась руками в густую шерсть за ушами собаки и принялась чесать; Голди зажмурилась от удовольствия. От неё пахло собачьим шампунем и теплым мехом — неповторимый запах золотистого ретривера, который только что лежал в залитой солнцем комнате.       — Хорошая девочка. Ты самая лучшая. — Голос Лекс стал мягким, каким он бывал только с двумя категориями существ: с собаками и женщинами, с которыми она спала. Хвост Голди ритмично бил её по бедру. Собака ткнулась носом в шею Лекс и шумно понюхала; её дыхание было горячим и влажным, и Лекс рассмеялась.       Она всегда хотела собаку. Они росли в Бостоне, квартира была слишком маленькой, а мать — слишком строгой по части грязи, шума и всего, что нарушало идеальный порядок в доме, больше похожем на тренировочный лагерь. Лекс умоляла о щенке в восемь лет, в десять, в двенадцать. Ответ всегда был «нет». Собаки отвлекают. Собаки — это непрактично. Собаки требуют той безусловной, «неряшливой» любви, которой не было места в доме, где нежность выдавалась дозированно и за заслуги.       Голди перевернулась на бок, подставляя живот с тем абсолютным отсутствием стыда, на которое способны только ретриверы. Лекс подчинилась, обеими руками потирая ей пузо, и задняя лапа собаки задергалась в рефлекторном приступе восторга.       — Ты невозможная, — сказала ей Лекс. — Ты это знаешь? Совершенно невозможная.       Хвост Голди так и подметал пол. Коричневые глаза были полуприкрыты в блаженстве. Поводок всё еще волочился следом, а значит, Мара была где-то рядом. Голди не уходила от неё далеко.       Цоканье каблуков по бетону подтвердило догадку.       Мара вышла из-за угла и замерла. Она была в своей тренерской куртке и темных джинсах, хвост за день немного растрепался, щеки всё еще горели после холода катка. На одном плече висела сумка с ноутбуком, в свободной руке — термокружка. Когда она увидела Лекс на полу рядом с Голди, её лицо смягчилось точно так же, как накануне вечером. На этот раз даже сильнее. Здесь не было публики, не было команды — только Лекс на холодном бетоне с её собакой. В её взгляде промелькнуло что-то теплое и беззащитное, но она тут же поймала себя на этом и спрятала чувства поглубже.       — Она от меня сбежала, — сказала Мара. — Я положила поводок, чтобы взять сумку, а она дала деру.       — У неё отличный вкус на маршруты для побега. — Лекс не стала вставать. Она продолжала гладить Голди, упершись коленом в холодный бетон, и смотрела на Мару снизу вверх. Из-за такого ракурса Мара казалась выше, а свет ламп за её спиной создавал эффект нимба. Это было впечатляющее зрелище. Точеные линии лица. Усталые голубые глаза. Выбившиеся из прически пряди, поймавшие свет. Мара выглядела как женщина, которая плохо спала и очень старается этого не показывать.       Мара присела и подняла поводок. Голди тут же перевернулась и привалилась к ногам хозяйки, виляя хвостом — она была явно в восторге от того, что оба её любимых человека оказались в одном коридоре. Свободная рука Мары легла на голову собаки, пальцы ласково зарылись в шерсть. Теперь они обе гладили одну и ту же собаку, их руки были так близко, что Лекс кожей чувствовала исходящее от Мары тепло — как и всегда. Каждый божий раз.       — Ты ей нравишься, — сказала Мара. Голос её звучал мягче, чем всю последнюю неделю.       — Я всем нравлюсь. — Лекс широко улыбнулась ей снизу вверх.       Едва заметная тень улыбки скользнула по губам Мары и исчезла, не успев оформиться.       — Вообще-то она очень разборчива. Далеко не ко всем она так ластится.       — Тогда я польщена. — Лекс почесала Голди за ухом, и собака довольно вздохнула, подставляясь под ладонь. — Сколько ей?       — Восемь. Я взяла её из приюта год назад. Она просидела там несколько месяцев. Никто не хотел брать пожилую собаку. — Голос Мары стал совсем тихим, из него исчезли стальные нотки. Она смотрела на Голди, а не на Лекс, и её лицо приняло совершенно беззащитное, интимное выражение. — Я пришла посмотреть щенков, а она просто сидела в своем вольере и смотрела на меня — так спокойно, терпеливо, будто знала, что я приду.       У Лекс перехватило горло. Картина стояла перед глазами: Мара в приюте, среди тявкающих щенков, встречается взглядом с тихим, полным достоинства восьмилетним ретривером, мимо которого все проходили. Конечно, она выбрала именно эту собаку. Кто бы сомневался.       — Она идеальная, — сказала Лекс. И она имела в виду далеко не только собаку, но эту часть фразы она предпочла не озвучивать.       Голди переводила взгляд с одной на другую, повиливая хвостом, её карие глаза лучились умом. У собаки было то безмятежное, всезнающее выражение лица, которое бывает у животных, понимающих ситуацию гораздо раньше людей.       — Мне пора вести её домой, — сказала Мара. Она выпрямилась, наматывая поводок на руку, и дистанция вернулась. Архитектура отчуждения. Тщательный, выверенный контроль, за который Мара держалась как за нечто несущее и жизненно важное. — Хорошая тренировка сегодня, Лэндри. Концовка была сильной.       — Спасибо, Тренер.       Мара коротко кивнула и пошла прочь. Голди трусила рядом, продолжая вилять хвостом; один раз она обернулась и посмотрела на Лекс, приоткрыв пасть в чем-то, что было, несомненно, похоже на улыбку. Затем они свернули за угол и скрылись из виду.       Лекс так и осталась сидеть на полу. Бетон холодил бедра сквозь джоггеры, в коридоре снова стало тихо — только гул здания и далекий рокот машины. Она прижала ладони к бедрам и глубоко вздохнула.       Голова шла кругом.       Она не была создана для такого. Она привыкла к влечению, которое разрешается быстро и чисто: увидел, захотел, получил, пошел дальше. Такова была схема. Всегда. В Бостоне, в Лондоне, в поездках со сборной. Красивые женщины появлялись в барах, отелях и на вечеринках; Лекс включала обаяние, ночь заканчивалась в какой-нибудь постели, а утро — прощанием, которое ни для кого не было трудным. Она умела это делать. Ей так было комфортно.       Мара Эллисон в эту схему не вписывалась. Мара не была женщиной, с которой можно переспать и забыть. Мара была из тех, кто проникает под кожу на клеточном уровне, кто заставляет тебя спорить, думать, гореть и ставить под сомнение каждую установку, на которой ты строил свою эмоциональную жизнь. Она была на двадцать лет старше, она была её тренером, формально — начальником, и разница в их положении была суровой реальностью, способной уничтожить карьеру и репутацию. Если Лекс сделает шаг и Мара её отвергнет, профессиональные последствия будут катастрофическими. Если Лекс сделает шаг и Мара её не отвергнет — последствия могут быть еще хуже. В любом случае пострадает команда. Пострадает сезон. И PWHL в свой первый же год получит скандал, который перечеркнет всё, что построили «Валькирии».       Миллион причин «против».       И одна причина «за». Одна глупая, всепоглощающая, неоспоримая причина: то, как Мара смотрела на неё, когда опускала стражу. Голод в этих голубых глазах. То, как смягчался её голос, когда она говорила о Голди, о детстве или о тех частях себя, которые прятала от мира. Вчера в том кабинете, сидя рядом на диване и глядя в светящийся экран ноутбука, Лекс увидела настоящую Мару. Не тренера. Не авторитетную фигуру. Женщину. И эта женщина была магнетически притягательной, сложной и мучительно одинокой — и Лекс хотела её с такой яростью, что это начинало пугать её саму.       Она встала. Отряхнула штаны. Подняла баул.       Обычно решение было простым. Хочешь кого-то? Иди и возьми. Тело говорит «да», мозг говорит «да» — игра началась. Но сейчас её тело кричало «да», а мозг твердил: «Это сожжет твою жизнь дотла, и ты это знаешь». И впервые в своей взрослой жизни Лекс не знала, кого из них слушать.       Она вышла из арены на парковку. Предзакатное солнце низко висело над Феникс-Ридж, окрашивая океан в глубокий, зеркальный янтарный цвет. Воздух пах солью, разогретым асфальтом и едва уловимой сладостью бугенвиллеи, карабкающейся по южной стене арены. Лекс постояла у машины, подставив лицо и руки теплу, пока береговой бриз трепал её влажные волосы.       Внедорожник Мары всё еще стоял на парковке, двигатель работал. В окне пассажирского сиденья виднелась морда Голди — язык наружу, уши торчком. Даже отсюда собака выглядела счастливой и беспроблемной, свободной от того запутанного, невозможного желания, от которого грудь Лекс сейчас казалась на три размера меньше, чем нужно.       Лекс села в машину, завела мотор и выехала с парковки, больше не оглядываясь на внедорожник.       Сезон обещал быть долгим.