Силовая игра (Power play)

      Глава 22       Лекс не могла играть.       Шайба находилась на крюке, и тут же соскальзывала. Дежурный пас от Камиллы, точно в ленту, — прием, который они отрабатывали сотни раз на тренировках и в играх, — но клюшка Лекс оказалась не под тем углом, шайба перескочила через крюк и улетела в нейтральную зону, где защитник Коннектикута подхватил её и отправил в обратку. Трибуны разочарованно загудели. За бортом голос Мары прорезал шум арены.       — Ландри! Читай коридоры!       Это было профессиональное указание. Верное. Отданное тем самым резким, властным тоном, который делал Мару одним из лучших тренеров лиги. Но это был и голос женщины, которая десять дней назад позволила Лекс выйти из своего кабинета, так и не сказав в ответ «люблю». Слышать его через динамики арены было всё равно, что получить разряд тока в грудь; Лекс запнулась на следующем же шаге.       Она показывала свой худший хоккей в сезоне. Тайминг сбился. Она опаздывала с решениями. Ноги были тяжелыми, руки — медленными, а связь между мозгом и телом — та бесшовная нейронная магистраль, что делает возможным спорт высших достижений, — была разрушена горем. Каждая смена на льду превращалась в актерскую игру. Она притворялась, что может сосредоточиться. Притворялась, что звук голоса Мары со скамейки не заставляет её желудок сжиматься. Притворялась, что дыра в груди на том месте, где раньше была Мара, не засасывает в себя всё живое.       «Валькирии» проигрывали 0:3 аутсайдеру конференции. Дома. Перед полным залом зрителей, которые пришли посмотреть на сметающую всё на своем пути машину, о которой трубили газеты; на команду с фееричным новичком и гениальным тренером. Вместо этого они наблюдали за разрозненным, вымученным перформансом, ни капли не похожим на ту команду, что разнесла Бостон.       Энергия трибун сменилась с азарта на недоумение, а затем — в беспокойный, недовольный ропот клиентов, которые не получили того, за что заплатили.       Во время смены звеньев Лекс сидела на скамье и сверлила взглядом лед. Арена давила на неё. Новое здание было великолепным, суперсовременным — всё, что можно купить за деньги Астории, — но сейчас оно казалось клеткой. Огни были слишком яркими. Шум — слишком громким. За спиной она слышала, как Мара короткими профессиональными фразами переговаривается с ассистентами, меняет стратегию, пытается спасти игру, делая свою работу с той же дисциплиной, которую привносила во всё остальное. И этот голос Мары — такой близкий и такой недосягаемый — сдавливал грудную клетку Лекс, словно тисками.       Следующая смена была еще хуже. В середине второго периода Лекс снова потеряла шайбу. Проход через нейтральную зону, чистый лед впереди, но она так явно выдала свой маневр, что защитник прочитал пас еще до того, как руки Лекс завершили движение. Потеря привела к выходу «два в одного», и только сейв Фрэнки спас их от счета 0:4. Трибуны засвистели. Не Фрэнки. Лекс.       — Ландри! — снова голос Мары, теперь более резкий. — На выход! Элиза, на лед.       Лекс покатилась к скамейке. Она рухнула на дерево, уставилась на лед через заградительное стекло и почувствовала, как наваливается унижение. Сняли. Посадили на банку перед домашними трибунами по решению любимой женщины.       Хуже всего было то, что это было заслуженно. Она играла отвратительно. Мара была права. Любое тренерское чутье Мары должно было орать о необходимости этой замены еще десять минут назад. И то, что она ждала, что давала Лекс лишние смены и шансы, проглатывая потери, — могло быть фаворитизмом, а могло быть отчаянной попыткой тренера поверить, что её лучший игрок справится. В любом случае, решение было верным и профессиональным, и Лекс ненавидела себя за то, что сделала его неизбежным.       Она просидела на скамье остаток второго периода и весь третий. Элиза заняла её место и играла в солидный, рабочий хоккей — в нем не было блеска Лекс, но не было и её провалов. Мара стояла у бортика, внося коррективы, выкликая комбинации, управляя игрой с самообладанием человека, который так эффективно разделил свою жизнь на отсеки, что женщина и тренер могли бы быть двумя разными людьми. А Лекс сидела и сгорала, потому что не могла сделать так же: не могла отделить лед от боли, не могла проехать сквозь горе, пожиравшее её изнутри.       «Валькирии» проиграли 1:4. Их единственный гол забила Камилла в большинстве в третьем периоде, но это ощущалось скорее как утешение, чем как попытка отыграться. Когда прозвучала финальная сирена, трибуны пустели в почти полной тишине — тишине, которая была хуже свиста, потому что означала разочарование. Тяжелое разочарование людей, которые верили и увидели крах.       Раздевалка после матча напоминала склеп. Шлемы со стуком летели в шкафчики. Щитки падали на пол. Тейп сдирали с голеней и запястий с той яростной стремительностью, что свойственна лишь раздосадованным атлетам.       Никто не говорил. Дэни сидела в своем углу, уставившись в стену. Фрэнки прижимала пакет со льдом к плечу и молчала. Роуэн поймала взгляд Лекс через комнату и беззвучно спросила одними губами: «Ты как?» Лекс покачала головой. Роуэн пересекла комнату, села рядом и негромко сказала:       — Знаю, это не мое дело. Но кто бы ни заставлял тебя так себя чувствовать — он идиот. — Она помолчала. — И прежде чем ты что-то скажешь: я перегорела. Уже несколько недель как. Теперь ты мой друг, а это лучше. Друзья — это надолго.       Эта простая доброта едва не доконала Лекс. Она пихнула Роуэн плечом и выдавила:       — Спасибо, Роу.       Поражение было не просто плохим — оно было из тех, что ломают инерцию, превращая рывок в плей-офф в затяжное пике. И каждая девушка в этой комнате это понимала. Таблица была плотной. Каждая игра была на вес золота. А лучший игрок «Валькирий» только что выдал худший перформанс в карьере, потому что не мог перестать думать о женщине, стоящей за бортом.       Лекс не нужно было смотреть в ложу владельца, чтобы знать: Астория всё видела. Подобный проигрыш аутсайдеру дома — это именно то, что порождает вопросы. Вопросы о команде, о системе, о тренере. Лекс создала проблему, которая ляжет на стол Маре, хочет та того или нет.       Лекс сидела в своем отсеке и расшнуровывала коньки; руки снаружи были твердыми, но внутри их била дрожь. Рядом молча появилась Элиза, протягивая бутылку воды. Лу прошла мимо и сжала её плечо — короткое, заземляющее касание, говорящее: «Я знаю. Мы знаем. Всё в порядке». Камилла поймала её взгляд и едва заметно кивнула. Солидарность женщин, которые понимали, через что она проходит, без лишних слов.       Остальная команда разошлась на заминку и растяжку. Лекс подождала, пока комната опустеет, встала и пошла в душ. Она выкрутила кран на максимум, пока не пошел кипяток, встала под струю и позволила жару бить по спине, плечам и голове. И тогда слезы, которые она сдерживала с первого периода, прорвались.       Она плакала стоя, прижавшись лбом к кафельной стене; горячая вода смешивалась с солью на её лице и стекала в слив. Она плакала по Маре. По тому выражению лица Мары в кабинете, когда Лекс сказала «я люблю тебя» и получила в ответ тишину. По ощущению тела Мары рядом по утрам — по этому теплу и весу, по абсолютной правильности происходящего, которую она, возможно, больше никогда не почувствует. По тому, как рука Мары дрожала каждый раз, когда Лекс касалась её лица, — словно эта нежность была чем-то новым, поразительным, подарком, в право на который она сама до конца не могла поверить. Она плакала по себе — по девчонке, которая всю жизнь искала того, кто совпадет с ней по силе, примет её нежность и увидит и то, и другое, не дрогнув. И она нашла такого человека, но потеряла его, потому что тот испугался. Она плакала, пока горло не засаднило, а глаза не начало жечь. Пока горячая вода не стала теплой, и чувствовать стало больше нечего.       Вода текла, пока не начала остывать. Лекс выключила кран, постояла в наполненной паром душевой, прижав ладони к кафелю, и выдохнула. Со слезами было покончено. Боль на месте Мары осталась.       После поражения Лекс вытерлась насухо, надела джинсы, черную кофту с длинным рукавом и кожаную куртку. Она вышла с арены через черный ход — с мокрыми волосами, опухшими глазами и холодным вечерним воздухом, ударившим в лицо. Парковка была почти пуста. Вдалеке слышался рокот океана, вечный и безразличный. Небо над Финикс-Ридж было чистым и усыпанным звездами; Лекс стояла на холоде, вдыхала соленый воздух и пыталась вспомнить, какой была её жизнь до Мары.       На парковке её ждала Элиза, прислонившись к машине Лу. Лу была за рулем. Камилла сидела сзади.       — Садись, — сказала Элиза.       — Я домой.       — Нет, не домой. Ты едешь в «Лаванду». Сегодня лесби-ночь. Ты выпьешь что-нибудь, кроме собственных слез, посидишь с друзьями и позволишь нам позаботиться о тебе хоть один вечер.       Лекс посмотрела на эти три лица. Спокойный капитанский взгляд Лу через лобовое стекло.       Теплая улыбка Камиллы с заднего сиденья. Упрямый, любящий отказ Элизы оставлять её одну. Силы бороться иссякли. У неё не было энергии спорить с людьми, которые её любят, и не было воли возвращаться в пустую квартиру, чтобы остаться один на один со своими мыслями. Она села в машину.       В «Лаванде» было не протолкнуться. На вечер кофейня преобразилась, став теплее и шумнее: кофемашина всё еще пыхтела паром, но её дополнила полноценная барная стойка. Верхний свет приглушили, заменив его гирляндами теплых лампочек, которые перекрещивали потолок, заливая всё золотистым сиянием. В этом свете книжные полки и разномастная мебель выглядели скорее богемно, чем как из секонд-хенда. Из колонок над поэтическим отделом лилась мягкая музыка с густыми басами, вибрирующими в половицах. В воздухе стоял аромат эспрессо, ванили и общий парфюм сорока женщин в небольшом пространстве.       Здесь были только женщины — разных возрастов, стилей и характеров. Группа девчонок лет двадцати заняла самый большой стол: они смеялись и передавали друг другу телефоны, наверняка сравнивая профили в Тиндере. Две женщины постарше сидели в угловой кабинке, держась за руки поверх стола и тихо переговариваясь; их близость была такой естественной и устоявшейся, что у Лекс заныло под ложечкой от зависти. Пара девушек на каблуках танцевала на небольшом пятачке у окна, их движения были синхронными — так двигаются те, кто вместе достаточно долго, чтобы чувствовать ритм друг друга без слов. Все в этой комнате жили свою жизнь с той будничной, завидной легкостью людей, чьи сердца целы.       Лекс скользнула в кабинку к друзьям, заказала чистый виски и попыталась почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Женщина с короткими рыжими волосами и улыбкой, которая была скорее приглашением, чем приветствием, возникла у их стола:       — Вы ведь Лекс Ландри? Мне очень понравилась съемка в SI.       — Спасибо, — ответила Лекс. Она обхватила стакан ладонью, не поднимая его.       — Могу я угостить вас напитком?       — Она занята, — любезно вставила Элиза, подавшись вперед, чтобы с улыбкой перехватить инициативу.       Женщина отступила. Появилась другая. Потом третья. Лекс Ландри — местная знаменитость, модель Sports Illustrated, очаровательный татуированный новичок, покоривший город, — была магнитом в комнате, полной квир-женщин. Каждая хотела поговорить с ней, угостить её или увести домой. Два месяца назад она бы купалась в этом внимании. Улыбалась бы, флиртовала, собирала номера, выбрала бы самую интересную и уехала с ней, ничего не чувствуя наутро.       Теперь же это внимание отскакивало от неё, как свет от стекла. Она вежливо улыбалась, вежливо отказывалась и цедила виски, не чувствуя ничего, кроме боли — постоянной, пульсирующей, неизбежной тоски по человеку, который был в трех милях отсюда, но с тем же успехом мог находиться на другой планете.       Элиза наблюдала за ней с той пристальностью лучшей подруги, которая знает разницу между «мне грустно, но я справляюсь» и «мне плохо, я тону». Лу и Камилла подпирали её в кабинке, словно телохранители, — их присутствие было теплым, надежным и ненавязчивым. Они говорили обо всем, кроме Мары. О предстоящем графике. О новом доме Камиллы и Лу: как они три дня спорили, куда поставить диван, пока Лу просто не взяла и не переставила его сама, пока Камилла была на тренировке. И как Макс, их огромный золотистый ретривер, тут же объявил этот диван своим личным троном. «Лу притворяется, что не разрешает собаке лазить на мебель, — рассказывала Камилла Лекс на прошлой неделе. — Но у меня есть фото, где она спит с Максом в обнимку в два часа ночи. Улики неоспоримы». Говорили о нелепых подкатах в директе от фанатов. О чем угодно, лишь бы не о женщине, разбившей Лекс сердце.       Лекс была благодарна. И измотана. Игра выпила те крохи энергии, что у неё оставались, два виски легли в желудок теплым грузом, а шум бара начал не отвлекать, а давить.       — Мне пора, — сказала Лекс. Было около десяти. Виски не помог смягчить острые углы этого вечера. — Завтра ранняя раскатка.       — Еще по одной, — предложила Элиза. — А потом мы тебя отвезем.       — Всё нормально, Эл. Правда. Просто устала.       Она уже вставала, потянувшись за курткой, когда входная дверь «Лаванды» открылась. В помещение ворвался холодный ночной воздух, а вместе с ним — женщина в темном пальто. Светлые волосы с проседью, голубые глаза, которые нашли Лекс через переполненный зал с точностью лазера.       Мара была здесь.       Комната словно сжалась. Шум стих. Музыка, смех, звон бокалов, голоса сорока женщин — всё это отошло на задний план, пока не осталось ничего, кроме пары метров пола между кабинкой, где стояла Лекс с курткой в руках, и дверью, где стояла Мара с ночью за спиной. На её лице было выражение, в котором смешались ужас, решимость и абсолютная уверенность.       Лекс не могла пошевелиться. Она стояла, сжав куртку в кулаке, сердце колотилось о ребра. Она смотрела, как Мара идет к ней сквозь толпу. Люди оборачивались. Кто-то узнал главного тренера «Валькирий» и зашептался. Мара их не замечала. Она не видела никого, кроме Лекс.       Она остановилась в полуметре. Достаточно близко, чтобы коснуться. Достаточно близко, чтобы Лекс почувствовала запах её шампуня и увидела красноту вокруг глаз, говорившую о том, что Мара плакала — и, скорее всего, плакала не один день. На людях. В баре, полном народа. Стоя перед Лекс без притворства, без стен, без профессионального хладнокровия.       — Пойдем, прогуляемся со мной? — спросила Мара.       Голос был тихим, севшим и дрожащим. Её настоящий голос — тот, который Лекс слышала только в постели, в темноте, в моменты, когда Мара отпускала всё, за что держалась. Голос, который говорил «останься», «пожалуйста», «не останавливайся» — все те слова, которые дневная Мара никогда бы себе не позволила.       Лекс смотрела на неё. Смотрела на женщину, которая разбила ей сердце, а теперь в пятницу вечером пришла в лесби-бар и на глазах у всех просит её о прогулке. Не в частном порядке. Не в эсэмэске. Лично. Открыто. Профессионал, годами прятавшая любую эмоцию за стеной тренерской дисциплины, стояла в баре, полном квир-женщин, со слезами в глазах. Она просила о прогулке, хотя ей завтра смотреть в глаза команде, хотя ей нужно беречь репутацию. Мужество, которое для этого требовалось, эта уязвимость, этот тотальный демонтаж всех стен, что Мара когда-либо строила, — это ошеломляло.       Надежда в голубых глазах Мары была такой неприкрытой и такой отважной, что стена в груди Лекс, которую она больше недели удерживала на чистом упрямстве, дала трещину.       — Да, — выдохнула Лекс. Её собственный голос тоже был сиплым. — Пойдем.       Она накинула куртку. За спиной она услышала, как выдохнула Элиза. Как Лу что-то шепнула Камилле. Услышала мягкий коллективный вздох облегчения трех друзей, которые всё это время не дышали.       Лекс вышла вслед за Марой в холодную ночь Финикс-Ридж. Дверь за ними закрылась, отсекая музыку и тепло. Они остались одни на тротуаре в тишине пятничного вечера. Фонари отбрасывали янтарные круги на асфальт, над головой ярко светили звезды, а в двух кварталах отсюда слышался океан — его ритм был неизменным, терпеливым, он бился о берег так же, как и каждую ночь до их появления здесь.       Мара шла рядом — достаточно близко, чтобы коснуться, но не касаясь. Руки в карманах пальто, в холодном воздухе виден пар от дыхания. Лекс подстроилась под её шаг и молчала. Что бы Мара ни пришла сказать, она должна сказать это первой. Лекс могла подождать. Она ждала эту женщину с первого дня своего приезда в Финикс-Ридж, и могла подождать еще немного, если в конце этого ожидания будут слова, в которых она так нуждалась.