Память

— Эндрю, мать твою, Миньярд! Ты блять надо мной издеваешься?!       Рыжик только зашёл в дом, с грохотом кидая сумку с вещами на пол — та глухо ударилась о деревянные половицы, и оттуда выпала бутылка с водой, покатившись в угол. Он даже не обернулся, чтобы поднять её. Сразу направился в зал, где на диване, как всегда, сидел блондин — в старой растянутой толстовке, с книгой в руках и таким видом, будто вокруг него не происходило ровно ничего важного. — Ты опять не пошёл на тренировку, — голос Нила дрожал от злости и обиды, — а они притащили нового голкипера! Кевин сказал, что теперь его место... что теперь оно принадлежит другому!       Он дышал тяжело, прерывисто — то ли после быстрой ходьбы от машины, то ли от того, что внутри всё кипело и не находило выхода. Синяк под левым глазом уже успел налиться багровым, обещая к вечеру превратиться в роскошный фиолетово-жёлтый фингал. Пальцы сжимались и разжимались — на них ещё оставалась чужая кровь, кажется, Кевина. Или своя. Нил уже не помнил.       Нил с Эндрю закончили университет несколько лет назад, продолжая играть в сборной США. Они были одной из тех пар, на которые равнялись — на поле и за его пределами. А чуть больше года назад Миньярд сделал предложение младшему — без пафоса, без колец, просто сидя на подоконнике их съёмной квартиры и глядя на ночной город. Свадьбу они откладывали — то сезон, то травмы, то просто некогда. Всё как-то не находилось того самого момента.       Но вот уже полгода Эндрю сквозь рукава посещал тренировки, а на игры вообще не являлся. Он перешёл в запасной состав — тихо, без объяснений, будто так и надо. Недоволен этим почему-то был только Нил. Остальные молчали и лишь с сочувствием смотрели на рыжика, качая головами. Никто не лез, никто не спрашивал — все видели, что здесь что-то сломалось, но никто не знал, как это чинить.       Год назад, когда они ехали из Колумбии, произошла авария. Нил тогда почти не помнил момента удара — только вспышку, грохот, а потом темноту, такую глубокую и бесконечную, что ему показалось, он больше никогда не откроет глаза. Два месяца комы. Ещё четыре — чтобы заново учиться играть, жить, дышать. Чтобы заново чувствовать своё тело, которое вдруг стало чужим и непослушным.       Удар пришёлся на переднюю часть машины — туда, где сидел Нил. Грузовик вылетел на встречку, и шофёр даже не затормозил. На удивление, Эндрю пострадал меньше — у него не было комы, но были переломы, о которых Нилу сказали, когда он пришёл в себя. Хотя, честно признаться, он плохо помнил всё то время — обрывки белых стен, голос Бетси, чьи-то слёзы. И Эндрю, который сидел рядом и держал его за руку, даже когда сам едва стоял на ногах.       А потом Нил вернулся к игре. Ругался, требовал, чтобы Эндрю возвращался с ним. Чтобы всё стало как раньше. Чтобы они снова были одной командой — на корте и вне его.       Все предлагали ему обратиться к врачу, к психологу — хотя бы просто поговорить. Нил отвечал, что Эндрю их не любит и не пойдёт. Все на это лишь поджимали губы. Потому что знали — дело не в Эндрю.       А сегодня Кевин притащил нового голкипера. Нил увидел его на льду — невысокого, быстрого, с цепкими руками, которые ловили шайбы одну за другой. И его место... Это место всегда было Эндрю. Кевин тогда подошёл к Нилу, положил руку на плечо и сказал спокойно — слишком спокойно: «Отпусти его. Не зови больше. Его место теперь принадлежит другому».       Нил не помнил, кто ударил первым. Помнил только, как болели костяшки, когда он врезал Кевину в челюсть. Как его самого оттаскивали, как кричали, как кто-то держал за плечи. Он вырвался и уехал. И теперь стоял в их доме, смотрел на мужа и не узнавал его — и себя.       Эндрю, сидя на диване, долго молчал. Его пальцы бездумно гладили обложку книги — он не читал, просто держал, чтобы занять руки. Потом он поднялся — медленно, будто каждое движение давалось с трудом, — и подошёл к Нилу. Прижался лбом к его лбу, так близко, что они дышали одним воздухом. Его пальцы — чуть шершавые, с мозолями от клюшки — нежно водили по щеке рыжика, останавливаясь у синяка, но не касаясь, чтобы не сделать больно.       Он смотрел на своего наркомана с такой любовью и преданностью, что у самого Нила перехватило дыхание. Но что-то на дне его глаз было... странным. Там плескалась боль — глубокая, затравленная. Тоска. Он смотрел на младшего так, будто скучал по нему больше всех на свете, даже когда тот стоял прямо перед ним.       А потом послышался его голос — тихий, почти неслышный: — Съезди к Бетси, — пробормотал Эндрю, всё ещё гладя его по щеке. — Не был у неё уже несколько месяцев. — Не хочу я с ней разговаривать! — Нил отшатнулся, отталкивая его руку. В голосе его снова закипала злость — та самая, которой он не знал, куда деть. — Она говорит, что мне надо полежать в психбольнице!       Он крикнул это в лицо Эндрю, и в этом крике было столько боли, что голос сорвался на хрип. — Ты будто всё мне только назло делаешь! — продолжал он, отступая на шаг, потом на другой. — Ненавижу тебя!       Парень крикнул это в сердцах — и сам не понял, правда ли это. Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Он схватил ключи от машины — металл больно врезался в ладонь — и вылетел из дома, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.       Он сел за руль, дрожащими руками заводя двигатель, и направился в ближайший клуб. Они с Эндрю покупали дом подальше от всей этой суматохи — в лесу, у озера, где никто не мешал. А потому на дорогу ушло около получаса — при учёте, что Нил ездил слишком быстро, вжимая педаль газа в пол на пустых трассах.       Припарковавшись у бара, парень вышел. Хлопнул дверью, достал сигарету, закурил — руки всё ещё дрожали. Вдох. Выдох. Дым уходил в тёмное небо, растворяясь где-то между редкими звёздами. В голове было пусто и шумно одновременно. Где-то внутри, под рёбрами, саднило — там, где только что кричало и требовало, чтобы Эндрю всё исправил.       Но Эндрю не исправлял. Он просто смотрел. И молчал. И от этого молчания хотелось разбить всё вокруг.       Нил выкинул сигарету, придавил её носком кроссовки и шагнул в дверь клуба. Ему нужно было забыться. Или сломаться окончательно — он ещё не решил, что из этого хуже.       Зайдя в помещение, парень попал в душное, шумное, почти живое пространство, которое дышало потом, алкоголем и чужими желаниями. Десятки людей танцевали, пили, пели — кто-то громко, кто-то почти шёпотом, кто-то уже не мог произносить слова. Басы музыки пульсировали где-то в груди, отдаваясь в висках тяжёлой, навязчивой волной. Нил проталкивался к бару, лавируя между чужими плечами и локтями, и всё так же в одежде, в которой приехал с тренировки — растянутая футболка, спортивные штаны, кроссовки, в которых он ещё час назад бегал по корту. Здесь он выглядел чужим, слишком светлым, слишком чистым для этого полумрака и мигающих огней.       Он заказал сначала виски — один, второй, третий, — а потом только крепче. Горячая жидкость обжигала горло, путала мысли, заставляла мир вокруг становиться мягче, расплывчатее, не таким болезненным. Ему хватило нескольких напитков, чтобы опьянеть, но он продолжал пить — просто пытался потопить в алкоголе боль и разочарование, которые разъедали изнутри. Каждый следующий глоток был маленькой смертью. И ему это нравилось.       К полуночи парень выпал на улицу — его выбросило из шумной тесноты, как пробку из бутылки. Руки подрагивали, голова кружилась, ноги едва держали. Он прислонился к стене, чувствуя спиной прохладный шершавый кирпич, и достал сигарету. Закурил, глядя в небо — тёмное, беззвёздное, равнодушное. Надо ехать домой, но за руль он в таком состоянии не сядет. Даже он, при всей своей самоуверенности, не настолько безумен.       Парень достал телефон, но перед глазами всё расплывалось — буквы прыгали, экран двоился. Он усмехнулся и горько рассмеялся, прикрывая глаза. В голове шумело, где-то далеко, на фоне, всё ещё играла музыка, и этот ритм пульсировал в венах вместе с остатками виски. — Нил? — парень вздрогнул, услышав знакомый голос, такой неожиданный в этой пустоте ночной улицы.       К нему подошёл близнец его мужа — Аарон, светловолосый, спокойный, всегда такой правильный. Рядом стоял Джереми, что только что обнимал его за талию, но теперь опустил руку, наблюдая за Нилом с тревогой и сочувствием. Нил лишь громче расплакался и закрыл глаза, опираясь о стену бара всем телом — иначе бы просто упал. — Блять... — выдохнул он, сползая по стене на асфальт. — Ушёл от одного, так встретил другого...       Он осел на холодный, ещё хранящий дневное тепло асфальт, обнимая колени руками. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от слёз, которые он так и не выплакал до конца. Аарон глубоко вздохнул, сочувствующе поджимая губы. Ему было больно смотреть на Нила, который мучился так, как никто не заслуживал. Он глянул на своего мужа, что ободряюще сжал его плечо, и присел перед другом на корточки. — Нил, милый, — голос Аарона был тихим, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть. — Тебе пора отпустить Эндрю...       Он говорил это, чувствуя, как подрагивают чужие плечи, как сбивается дыхание. Аарон обнял друга, прижимая его к себе, чувствуя, как тот дрожит, как цепляется за него, будто за спасательный круг. Потом глянул на Джереми — тот стоял чуть поодаль, и в его глазах было сожаление и боль. Он смотрел на своего мужа и его друга, и не мог ничего сделать. Только быть рядом. — Его надо домой, — тихо пробормотал Джереми, подходя ближе.       Аарон кивнул, помогая Нилу подняться. Тот шатался, почти не держался на ногах, тяжело опираясь на плечо друга. Они добрели до машины — медленно, останавливаясь каждые несколько шагов, — а потом следовал путь до дома близнеца. У Аарона сердце обливалось кровью, пока он гладил по спине Нила, который сидел на заднем сиденье, продолжая плакать и бормотать что-то бессвязное — об Эндрю, о том, каким он был раньше, и о том, что теперь он стал другим. Совсем другим человеком. Чужим.       Потом Джереми помог отвести парня в дом и уложить спать — прямо в одежде, прямо на кровать в гостевой комнате, даже не снимая кроссовок. Нил провалился в сон почти сразу — тяжелый, без сновидений, похожий на обморок. Аарон остался на первом этаже, бродя по комнате без цели. Его взгляд упал на фотографии — счастливый брат, счастливый Нил, обнимающиеся, целующиеся, смеющиеся. Теперь всё это казалось таким далёким, почти невозможным.       Он поджал губы, достал телефон. После нескольких долгих, тяжёлых гудков трубку подняли. — Мам, — Аарон смотрел на мужа, который подошёл и аккуратно обнял его, выводя на улицу, подальше от спящего друга. — Тебе нужно завтра приехать и поговорить с Нилом...       Заспанная Бетси, которую он разбудил среди ночи, не стала задавать лишних вопросов. Только коротко сказала, что приедет, и отключила звонок. Аарон убрал телефон в карман, выдохнул и уткнулся носом в плечо Джереми. Тот молча обнял его крепче. В доме было тихо — только редкие всхлипы из гостевой комнаты нарушали эту тяжелую, давящую тишину. — Всё будет хорошо? — прошептал Аарон, не веря в собственные слова. — Будет, — так же тихо ответил Джереми. — Когда-нибудь.       И они стояли так, на крыльце, под холодным ночным небом, и ждали утра. Которое обещало быть тяжёлым. Которое могло всё исправить — или сломать окончательно.

***

      Утро наступало болезненно. Голова раскалывалась, в ушах стоял противный, назойливый шум, а язык казался ватным и чужим. Зря он вчера так напился. Нил поднялся на ноги, пошатываясь, и побрёл вниз по лестнице, держась за перила — каждое движение отдавалось пульсирующей болью в висках. — Дрю? — позвал жениха рыжик, недовольно морщась на яркое солнце, что било из окна прямо в глаза.       Никто не отозвался. Тишина — такая плотная, что можно было порезаться, — давила на уши. Сердце пропустило удар. Нил обошёл весь дом — комнату за комнатой, заглядывая в каждый угол, открывая каждую дверь. Никого. Тишина давила, становилась липкой, почти осязаемой. Он не стал завтракать — лишь попил воды прямо из-под крана, не чувствуя вкуса, и переоделся в первые попавшиеся вещи.       Он вышел на улицу, щурясь от солнца. Надежда — глупая, отчаянная — теплилась где-то внутри: а вдруг машины нет, значит, Эндрю просто уехал на тренировку? Но нет. Машина была на месте — чёрный внедорожник, который они купили вместе год назад, стоял под окнами, покрытый тонким слоем пыли. Никто на нём не ездил уже давно. — Может, Кев забрал... — пробормотал Нил сам себе, садясь за руль и выезжая со стоянки дома. Двигатель взревел, и машина рванула вперёд, оставляя за собой тишину пустого дома.       Путь до стадиона занимал немного времени — Нил знал каждую кочку, каждый поворот, каждую яму на этой дороге. Он быстро добрался до места, выходя из машины и направляясь ко входу знакомой дорогой, которую протоптал за годы тренировок. Его должна была напрячь машина Бетси — серая, неприметная, припаркованная у служебного входа. Но он её просто проигнорировал. Его должна была напрячь тишина — ведь не слышалось привычного стука клюшек, свистка тренера, криков игроков. Но он шёл вперёд, как заведённый.       Он замер в общей комнате, увидев Бетси. Та сидела грустная, уставшая, постаревшая за этот год — рядом с Аароном, который держал её за руку. Оба подняли на него глаза — и в этих взглядах было что-то такое, от чего у Нила похолодело внутри. — Где Эндрю? — без каких-либо приветствий спросил Нил, смотря на этих двоих. Голос его прозвучал ровно, но в нём чувствовалась дрожь. — Об этом я и говорил... — пробормотал Аарон, отводя взгляд.       Бетси вздохнула — тяжело, протяжно, будто собиралась с силами — и кивнула. Она поднялась на ноги и подошла ближе к Нилу. — Поехали, я отвезу тебя к Эндрю, — тихо проговорила женщина, и в голосе её звучала такая усталость, что у рыжика сжалось сердце.       Нил долго на неё смотрел — пытаясь прочитать ответ в её глазах, пытаясь понять, что происходит. А после медленно кивнул, разворачиваясь и выходя с ней из помещения.       Он сел на пассажирское место в машине Бетси. Давно он так не ездил — на чужой машине, чужим маршрутом, с чужим человеком за рулём. Эндрю не садился за руль после аварии — боялся, вздрагивал от каждого резкого звука, и поэтому водил только Нил. Всегда Нил. А теперь он сидел сбоку и смотрел, как мелькают за окном дома, деревья, перекрёстки.       Он смотрел в окно, пока они ехали. Дома сменялись другими домами, знакомые улицы уступали место незнакомым. Они ехали на окраину — туда, где город заканчивался и начиналось что-то другое. Нил перестал понимать цель этой поездки — пока машина не остановилась у ворот кладбища. — Идём, — коротко проговорила женщина и вышла из машины.       Рыжик вылез за ней, непонимающе глядя на кованые ворота, на аккуратную дорожку, на ряды одинаковых камней, уходящих вдаль. В горле пересохло. — Он к кому-то приехал? — поинтересовался он, идя за старшей.       Бетси ничего не сказала. Просто шла по кладбищу — уверенно, будто сотни раз проходила этим путём. А Нил шёл за ней, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее. А потом они остановились.       Рыжик непонимающе приподнял бровь, глядя на Бетси, а потом перевёл взгляд на надгробие, на которое смотрела мама его жениха. Чёрный гранит. Свежие цветы. И буквы, выбитые глубоко в камне.       Ему показалось, что в этот момент его сердце остановилось. Стало тяжело дышать — воздух не поступал в лёгкие, а сам он стал бледным, как полотно. Упав на колени, парень дрожащими пальцами провёл по буквам, не веря своим глазам, не веря своим пальцам, не веря реальности. — Эндрю Джозеф Миньярд, — прочитал он вслух, и голос его сорвался.       По щекам начали катиться слёзы — горячие, быстрые, беспощадные. А он всё ещё не верил. Не мог поверить. Дата смерти — дата аварии. Той самой аварии, которой через три дня исполнится ровно год. — Это же ложь... — с отчаянной, почти детской надеждой пробормотал Нил, глянув на Бетси. — Скажи, что это ложь. — Это правда, Нил... — женщина протянула к нему руку, желая утешить, но он ударил её по запястью — резко, почти грубо. — Он погиб тогда. — Нет-нет-нет... — бормотал Нил, впиваясь ногтями в холодный камень, царапая гранит, не чувствуя боли. — Эндрю... Ты же был со мной... Ты же разговаривал со мной... Ты же... — Нил, — раздался голос за спиной.       Родной. Такой родной. Нил резко обернулся.       Эндрю стоял рядом с чёрным камнем — бледный, почти прозрачный, в той самой одежде, в которой он был в день аварии. Он смотрел на своего жениха — и в его глазах было столько любви, что у Нила перехватило дыхание. — Меня нет уже год, — тихо сказал Эндрю. — Я люблю тебя. И скучаю. Но меня больше нет. Мне пора. — Нет... — прошептал Нил, протягивая к нему руку. — Не уходи... Пожалуйста...       Но прошло всего мгновение — и тот пропал. Растворился в утреннем воздухе, оставив после себя только холод и тишину. Рыжик снова рухнул на колени, роняя голову на сырую землю и начиная рыдать — громко, отчаянно, навзрыд. Его тело сотрясалось от судорожных всхлипов, пальцы вцепились в траву, вырывая её с корнем. Он кричал — глухо, надрывно, пока голос не сорвался на хрип. Он звал Эндрю снова и снова, но никто не отвечал.       Бетси лишь могла наблюдать, не в силах ничем помочь парню. Она отошла на некоторое расстояние, ожидая, когда рыдания утихнут, когда истерика схлынет, когда останется только пустота. А потом вернулась, помогая парню подняться. Он был как тряпичная кукла — безвольный, сломанный, пустой.       Би отвезла того домой, когда ей показалось, что он спокоен. Он не проронил ни слова за всю дорогу. Только смотрел в окно — и в его глазах ничего не было.       Нил сидел в зале, осматривая всё вокруг. Теперь всё было чужим, одиноким и пустым. Фотографии на стенах пожелтели — на них они были счастливы, обнимались, целовались, смеялись. Чужих вещей не было — только его вещи, только его запах, только его одиночество. Много где лежала пыль — никто не убирался уже давно. Холодно. Пусто. Это всё не его и никогда не принадлежало ему.       Как он прожил этот год тут один — стало чем-то непонятным и неинтересным. Он не помнил. Не хотел помнить.

***

      На следующий день он не явился на тренировку. Ему не звонили — дали время. На второй день уже начали звонить — Кевин, потом тренер, потом Аарон. Но он не отвечал. На третий день поехали к нему домой — всё же годовщина смерти его жениха, все переживали.       Дом никто не открыл. Стучали, звонили, кричали. Тишина. Все начали беспокоиться — слишком хорошо помнили, в каком состоянии был Нил в последнее время. Дверь вскрыли быстро — сломали замок, потому что ключей ни у кого не было. Но там никого не было. Только тишина. Только пыль. Только фотографии на стенах, с которых улыбался мёртвый Эндрю и живой, но уже тоже почти мёртвый Нил.       Последовала поездка в отдел полиции. Завели дело о пропаже человека. Вечером же Аарону позвонили и пригласили в морг — опознать.       В холодном помещении, под белыми простынями, лежало тело парня, что разбился на машине — той самой, на которой они с Эндрю ездили вместе. Той самой, за руль которой он сел в последний раз.       Аарон закричал — дико, страшно, надрывно, — увидев лучшего друга. Он не упал лишь благодаря объятиям мужа. Джереми крепко обнимал его, прижимая к себе рыдающего парня, и сам едва сдерживал слёзы.       На кладбище появилось второе надгробие, чёрное, холодное, на котором было выбито: «Нил Абрам Миньярд». — Мам... Почему он это сделал? — пробормотал Аарон, стоящий рядом с мужем и матерью. Его голос был тихим, разбитым, почти неслышным.       Парню было больно смотреть на эти тёмные камни — единственное, что осталось от его лучшего друга и брата. Две могилы рядом. Два имени под одной фамилией. Две жизни, оборвавшиеся слишком рано. — Ещё когда он пришёл в себя, ему прописали антидепрессанты, — Бетси говорила тихо, ровно, будто сама с собой. — Такие же, как у Эндрю раньше были. Побочные эффекты — галлюцинации. Неизвестно, что ему мерещилось... А когда мы приехали туда... наверное, ему стало совсем плохо. — Понятно... — прошептал Аарон между всхлипами, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       Они оказались плохими друзьями. Оставили Нила одного с его горем. Не заметили, как ему плохо. Не услышали крика о помощи, который, наверное, звучал в каждом его слове, в каждом взгляде, в каждой пропущенной тренировке. — Зато сейчас ему не больно, — раздался женский голос. — Не страшно. И они там вместе — под одной фамилией, как мечтали. Им там лучше.       Рене стояла недалеко от них. Она подошла к могилам, опустилась на колени и аккуратно уложила цветы на обе — белые розы для Эндрю и алые для Нила. Прошептала тихую молитву, а потом поднялась и посмотрела на Аарона. — Они вместе, на небе. Они счастливы. Умерли в один день — с разницей в год, — сказала она.       А потом, помедлив, добавила тихо: — В одной земле, под одной луной, Две души нашли покой. В ночь, когда замолкнут птицы, Им не нужно больше биться.       Аарон закрыл глаза и заплакал снова — тихо, беззвучно. И где-то там, высоко в небе, может быть, две звезды зажглись чуть ярче, чем раньше. И может быть, две тени обнялись там, на ветру, над холодными камнями. И может быть, им наконец стало хорошо.