Ты только позволь мне быть с тобой до конца

      — Игнис рассказал нам, чего тебе будет стоить наше спасение, — произносит Гладио у него за спиной.       Ноктис едва заметно вздрагивает в плечах, словно от удара, однако не отвечает. Гладио тоже больше ничего не говорит, поэтому на какое-то время в лагере остаются слышны лишь треск костра, завывание демонов вдали и гуляющий по пустоши ветер. Их лагерь — единственный крошечный островок света в океане тьмы на километры вокруг. Очертания небоскребов полуразрушенной столицы вдалеке почти сливаются с грязно-зеленым небом, и кажется, будто из людей во всем мире не осталось никого, кроме них четверых. Но как бы эгоистично и неправильно это ни звучало, подобная вероятность пугает Ноктиса не так сильно, как, возможно, должна была. Не то чтобы он когда-либо признается в этом вслух.       На его самоотверженность и трижды проклятое благородство, в конце концов, рассчитывают сотни тысяч людей, все эти годы жившие одной лишь надеждой, что истинный король вернется и возродит мир из праха. Им совершенно не обязательно знать, насколько тяжело тому на самом деле далось это решение. Даже если среди этих людей есть его самые близкие друзья. А может, именно в этом и кроется его главная проблема. Он просто не может их подвести после всего, на что они пошли ради поддержания расходящегося по швам мира в ожидании своего избавителя. На что они пошли ради него. Само собой, никто из них не говорил об этом в открытую. Кто-то — из гордости, а кто-то наоборот — из скромности. Но слова тут не требовались вовсе — Ноктис все понял и так по выражениям усталых, но восторженных лиц своих друзей в момент долгожданного воссоединения, и даже слепота Игниса ничуть не притупила выразительность его невидящего взгляда, не омрачила радость встречи невозможностью увидеть, как Ноктис изменился за эти годы. И Ноктис, конечно же, был счастлив обнаружить их живыми и здоровыми ничуть не меньше.       Сложности — ибо куда же без них — неизбежно напомнили о себе позже. Как будто вообще можно хоть на секунду забыть, что чертов кровавый долг довлеет над ним подобно королевскому оружию, нацеленному острием ему в грудь. Это не предостережение или дурное предзнаменование, а неизбежная судьба, которой он стал свидетелем, еще будучи заточенным в кристалле. Неотвратимая, как сама смерть. Впрочем, в его случае и, судьба, и смерть — это все равно что синонимы. Но даже спустя десять лет смирение в его душе ни на минуту не прерывает борьбы с волей к жизни, и это, признаться, чертовски изматывает. Что ж, хотя бы одна радость: после его смерти это наконец закончится.       Ноктис не оборачивается, продолжая всматриваться в черный горизонт, как делал это на протяжении последних пары часов, пока ребята ушли отдыхать в палатку перед решающей битвой. Сам же он не заснул бы сегодня, даже если бы хотел, хотя раньше он не мог моментально заснуть разве что в разгар боя, если то был, конечно, не какой-нибудь гадкий статусный эффект. И дело не только в капризных внутренних часах, которые не обмануть опустившимся на мир вечным сумраком, или постоянном стрессе с самого момента пробуждения на Ангелгарде. Ноктис просто не может.       Как не может теперь обернуться, чтобы если не ответить, то хотя бы просто посмотреть на своего верного щита. Это слишком больно — сохранять с ним зрительный контакт дольше, чем на несколько стыдливых секунд. В голову сразу начинают лезть всякие глупости и желания, что и десять лет назад, но теперь они невозможны уже не только из обстоятельства готовящейся свадьбы, которой так и не суждено было случиться, но и потому, что для всего этого уже слишком поздно. В минуты слабости Ноктис становился совершенно уверен к своему стыду, что одного отчаянно молящего взгляда янтарных глаз человека, что в жизни так ни на кого не смотрел, ему хватило бы, чтобы раскрошить в пыль смирение, с таким трудом обретенное им за десятилетие в кристалле. Да что там — Ноктис едва не позабыл разом все свои клятвы Багамуту сразу же, как увидел высокую фигуру своего щита еще издалека, на самом въезде в «Молот». Он и из машины-то не выпрыгнул прямо на ходу только потому, что вовремя вспомнил, что короли так себя не ведут. И даже сумел не подать вида, насколько его на самом деле ранила сдержанная реакция самого Гладиолуса при встрече.       Но как бы Ноктис ни старался выкинуть ее из головы, именно она занимала все его мысли, пока сам виновник этого смятения его не отвлек. Кто знает, сколько бы еще часов Ноктис провел, блуждая невидящим взглядом по удручающим пейзажам настоящего в попытках понять, что Гладио чувствует на самом деле. Он не уверен, что даже вечности хватило бы, чтобы найти ответ самостоятельно.       Сложно определить сколько сейчас времени. С господствующим в мире вечным сумраком с равным успехом это может быть как глубокая ночь, так и ранее утро. Ноктис поднимает глаза в затянутое мутно-зеленой пеленой небо и думает, что жизнь одного человека в обмен на лучший мир без демонов и тьмы — это, пожалуй, не самая провальная сделка. Пусть ему до сих пор просто до чертиков страшно умирать, и одна мысль о том, чтобы оставить друзей — оставить его —, рвет его душу на части. Даже если сам Гладиолус не разделяет этих сантиментов.

Вот только…

...почему?

      Десять лет, безусловно, немалый срок, но неужели ту дружбу, нет, то братство, что было у них, оказалось настолько просто позабыть?       — Ты готов на это? — будто услышав его мысли, тихо спрашивает Гладио, кажется, ничуть не озабоченный тем, что ему долго не отвечают.       Забавно, думает про себя Ноктис без тени веселья, раньше ты не смог бы так легко смириться с моим молчанием. Игнорирование всегда было одним из самых действенных методов по выведению его темпераментного телохранителя из себя. Ноктис, конечно же, знал их все до последнего пункта, поскольку составлял этот список своими руками, и безустанно пребывал в поиске новых, точно выбрав это одним из своих любимых хобби.       Сколько же раз они прежде сцеплялись по всяким мелочам, сталкивались на почве разных характеров и взглядов, временами по-настоящему ссорились, но почти сразу мирились, как кошка с собакой. Сколько излишне входили в раж во время тренировок, раззадоренные взаимными подначками и подколками, скрещивая мечи с таким остервенением, будто это была схватка не на жизнь, а на смерть, а порой откровенно набрасывались друг на друга прямо так, с кулаками, криками и руганью, от которой у их степенных отцов бы завяли уши, стань они свидетелями такому безобразию.       Во время подобных схваток, будучи пойманным смеющимся Гладио в стальной капкан из рук, Ноктис кусался, пинался, вырывался и ерзал, обрушивая весь свой полусерьезный-полушутливый гнев на своего инструктора тире щита тире «величайшую занозу в заднице» и по совместительству лучшего друга, без которого он уже не представлял своей жизни. Гладиолус никогда его за это не отчитывал и в целом не стыдил ни за какие грязные приемы, даже если Ноктис в порыве особенно жаркого боя начинал использовать свои магические способности. Он учил его защищаться и выживать, а в этих вопросах нет такого понятия, как честный бой. И если Ноктису случалось повалить его на спину с помощью внезапной подсечки или удара в грудь с двух ног при телепорте, Гладио растягивал губы в широкой улыбке, полной зубов, и его смеющиеся глаза от гордости разве что только не светились изнутри. Когда же бой все-таки заканчивался — а продолжаться он мог хоть часами ввиду упрямого нежелания обоих соперников сдаваться —, победитель протягивал проигравшему руку, триумфально улыбаясь с одержанной победы, но при том с безусловным теплом и уважением к своему противнику, и никто долго не держал обиды на другого за свое поражение.       Боже, они были таким придурками, если задуматься. Ноктиса почти тянет улыбнуться от щемящей в груди нежной болью ностальгии, если бы не мешали будто застывшие в обратном положении уголки губ. В принципе тяжело улыбаться, когда ты знаешь, что через пару-тройку часов тебе предстоит проститься с жизнью, а человек, которого ты любишь даже больше этой самой жизни, после десяти лет разлуки встречает тебя так, будто уже давно с тобой простился, и теперь вдруг видеть тебя вновь — только бередить старые раны.       Впрочем, в этот раз Ноктис молчит вовсе не из мелочной обиды или для того, чтобы напоследок еще хотя бы разок поиграть на нервах своего щита. Он просто действительно не знает, что здесь вообще можно ответить. Готов ли невинно осужденный морально, когда преодолевает последнюю ступеньку эшафота? И можно ли в принципе быть готовым к собственной смерти? Что творится в душе и мыслях обреченного за миг до того, как лезвие обрушивается ему на шею? Ему страшно? Его все так же переполняет гнев за несправедливый вердикт и осознание, что истинный виновник преступления до сих пор расхаживает на свободе и наслаждается жизнью, которую не заслужил? Ему грустно по всему, что он не успел сделать или сказать тем, кто ему дорог? Или же он испытывает смиренный покой от осознания, что скоро все это закончится?       Ноктис искренне пытается вычленить из бури в своей душе что-то одно, что-то конкретное, потому что Гладиолус всегда ценил простые и однозначные ответы больше всего. И наверняка ожидает сейчас того же. Однако Ноктис не успевает определиться, какую из своих сторон раскрыть, чтобы смочь этим хотя бы немного обнажить чужую душу, когда все же не дождавшийся ответа Гладио говорит снова:       — Лично я готов.       «Это хорошо», — думает Ноктис, потому что не уверен, что его голос не дрогнет, если он скажет это вслух. Ему почти не обидно с того, как легко Гладио это произносит. Почти. Только на языке все равно отчего-то горчит, а в груди болезненно тянет от спокойствия, с которым прозвучало чужое признание. Нет, он, конечно же, искренне рад тому, что Гладио готов двигаться дальше, правда. Да и как-то же он продержался эти десять лет! Значит, продержится и дольше…       Просто…       Ноктис сжимает кулаки и до боли прикусывает нижнюю губу, чтобы она сейчас же перестала, твою мать, дрожать.       Наверное… ему просто хочется услышать чуть больше эмоций в его словах вместо этой холодной решимости.       — Ты возьмешь меня с собой на ту сторону.       Уже произнесенные, эти слова разрывают воцарившуюся было в лагере неуютную тишину с деликатностью винтовочного выстрела, зазвеневшего где-то прямо над ухом, тут же повторяясь в голове Ноктиса зловещим эхом, и кажется, будто Шива выбрала именно этот момент, чтобы впиться в его сердце своими ледяными пальцами.       — Что ты сказал?!       Шокированный Ноктис разворачивается на пятках так резко, что едва удерживает равновесие, и тут же замечает одну настораживающую деталь: Гладио не улыбается, сразу давая понять, что это в самом деле не какая-то нелепая шутка с его стороны. Взгляд его янтарных глаз тоже серьезен как никогда, и увидеть в них такую упрямую решимость прежде было возможно лишь в том случае, когда никто из парней, включая даже самого Гладиолуса, не обладал уверенностью, что они выйдут из текущего боя победителями или хотя бы в полном составе. А значит, сейчас нужно выложиться на полную, и ему, как главному защитнику принца, — в первую очередь. Хуже всего то, что Гладио выглядит так, будто сейчас его самый опасный противник — это сам Ноктис.       — Ты совсем рехнулся?! — не сдержавшись, выпаливает следом Ноктис. Его лицо искажает гримаса чего-то среднего между гневом, растерянностью и страхом, бьющим под дых. Пусть прозвучало излишне грубо — плевать. Не то чтобы Гладио никогда не слышал от него вещей похуже, стоило эмоциям кого-то из них взять верх над разумом.       К тому же страх Ноктиса действительно силен. Он заключает его в свои сети столь быстро и крепко, что Ноктис мгновенно забывает все свои предыдущие переживания. Да так, что теперь ему наоборот до ужаса хочется оказаться правым в прежних догадках о чужом безразличии. Он смотрит на Гладио так, как если бы тот обратился в демона прямо у него на глазах. С недоумением, страхом и болью. Горло Ноктиса сдавливает от охватившего все его существо волнения, мешая не только говорить, но и просто дышать. И одна только мысль о том, на что намекает Гладиолус, заставляет что-то в его животе скручиваться от нервов до слабых, но ощутимых позывов тошноты.       — У меня тоже было десять лет на принятие решения, — вот так просто пожимает плечами Гладио, будто и не заметив, как только что чуть не свел своего короля с ума одной единственной фразой. — Впрочем, в отличие от некоторых любителей потянуть время, от них мне понадобилась всего пара лет…       «Без тебя» остается невысказанным, но до боли очевидным, оседая в его тяжелом, пристальном взгляде исподлобья и напряженной позе. Даже в том, как подозрительно блестят его глаза в тени лица, когда он сжимает губы в тонкую полоску, словно он действительно собирался сказать это вслух, но в последний момент передумал.       — Нет, — без промедления отрезает Ноктис, когда наконец обретает обратно дар речи, и хотя бы немного крови возвращается в его бледное как бумага лицо. При этом он хмурится так строго, что почти злобно.       Впрочем, почему «почти»?       Если он действительно зол.       — А я что ли спрашивал? — на губах Гладио на миг проступает отклик столь знакомой Ноктису нахальной ухмылки. Но именно потому, что Ноктис до сих пор так хорошо ее помнит, он тотчас замечает, насколько она неправильная. В ней нет ни веселья, ни выводящего из себя прежде самодовольства — лишь горечь и пустота. Да и взгляд Гладио при этом ничуть не смягчается, оставаясь все таким же упрямым. Потому что он, конечно же, слишком хорошо знает своего лучшего друга, чтобы думать, что тот не попытается с ним поспорить.       — Я все еще твой король, — тут же оправдывая его ожидания, с нажимом, практически цедя каждое слово сквозь зубы, напоминает Ноктис, при этом чувствуя себя еще глупее и наивнее, чем звучат его слова. — И ты не имеешь права мне приказывать…       — Да, ты мой король. И именно поэтому я буду рядом с тобой до конца, — нисколько не растерявшись с его авторитетного тона, отвечает Гладио, спокойно выдерживая и его гневный взгляд. — Это право дано мне с рождения.       — Раз так, с этого дня я освобождаю тебя от него! — чуть ли не выплевывает Ноктис в раздражении, лишь больше закипая с бессмысленности этого спора. Он зол и в ужасе, и благодарен, и ему стыдно за это самое чувство благодарности и тихого облегчения с того, что он настолько небезразличен Гладиолусу, раз он готов на такое пойти, но больше всего, пожалуй, ему хочется взять и заплакать. Потому что… блядь!       Неужели его собственной смерти недостаточно? Почему теперь он должен скорбеть по ним двоим? Он не может позволить этому придурку умереть ради него, когда в этом совершенно нет никакой необходимости! Черт, да он ненавидел, когда Гладио рисковал ради него своей жизнью, даже когда эта необходимость была. Он до сих пор помнит, как вздрагивал от волнения, стоило в очередной раз не слишком мягко оттолкнувшему его в сторону Гладио принять на свой щит или меч удар, силы которого хватило бы, чтобы разрубить его пополам, замешкайся тот хоть на секунду. Помнит это цепенящее чувство ужаса и то, как его собственные руки казались ему чужими, тяжелыми и ужасно неуклюжими, когда он сжимал в обеих ладонях уже холодные пальцы Гладиолуса, чтобы те могли крепче обхватить торопливо всунутое между ними то ли Игнисом, то ли Промпто, а может, вовсе самим принцем перо феникса, и молился всем астралам, чтобы не оказалось слишком поздно. На тот момент это перо было последним в их запасе — эти штуки в принципе крайне сложно достать — и когда уже вечером того проклятого дня снова живой и дышащий Гладио узнал об этом, вместо благодарности Ноктису добрых полчаса пришлось выслушивать от него лекцию на повышенных тонах о собственном идиотизме и безрассудстве. О том, что это щит обязан заботиться о сохранности жизни своего королевского подопечного, а не наоборот. О том, что будет, если по какой-то причине он окажется слишком далеко на поле боя, чтобы успеть защитить Ноктиса, и того смертельно ранят, а при них не будет этого долбаного пера. «И как, вашу мать, Игнис вообще это допустил»?! «Куда смотрел в свои четыре глаза»?! Да, как это ни поразительно, даже их неприкосновенному Игнису в тот вечер изрядно досталось, пока как никогда тихий Промпто вел себя как образцовый паинька и в целом просто старался в лишний раз не отсвечивать. Разумеется, в тот день они ожидаемо поссорились. Сильно. А уже на следующий — опять же ожидаемо, помирились, будто ничего и не было. Разве что сам Гладиолус после этого дня еще неделю хлопотал над ним пуще обычного, временами неимоверно раздражая принца своей назойливостью (втайне тот также был крайне смущен и одновременно ужасно доволен таким вниманием), пока они все-таки не нашли еще одно перо, и его упертый щит наконец смог немного расслабиться.       Ныне же угроза жизни Ноктиса невидима и недосягаема. Ее не разрубить одним взмахом двуручного меча, не хотя бы оглушить ударом плашмя щитом. И как не от всех опасностей можно спрятаться за щитом, так не каждая смерть обращается с помощью одного лишь волшебного пера — и это совершенно нормально. Просто в мире есть вещи, неподвластные никому, включая богов. За десять лет раздумий Гладио точно должен был это понять. И если он все равно чувствует себя виноватым или обязанным в том, что никак от него не зависит, совершенно убежден негодующий Ноктис, то он просто идиот!       Гладиолус вздергивает подбородок и так знакомо складывает татуированные руки на груди, что этот жест отдается в сердце Ноктиса сладкой болью. За десять лет величественная птица на его коже немного поблекла, несмотря на пропажу солнечного света, но как и сам Гладио, нисколько не утратила своей красоты, и Ноктиса откровенно бесит, что даже при таких обстоятельствах и будучи на того раздраженным, он не может не обращать внимание на какую-то просто возмутительную привлекательность своего телохранителя.       — Тогда я отправлюсь с тобой как твой друг. Уж от этого права ты не сможешь меня освободить, потому что оно принадлежит мне и только мне. Это мое решение. Не долг. Не обязательство. Не позывы долбаной совести или еще какая-нибудь высокоморальная хрень, чтобы я мог почувствовать себя лучше, — заявляет Гладио, и чем дольше он говорит, тем громче и отчаяннее звучат его слова, и тем хуже становится самому Ноктису. — Я буду с тобой до самого конца, потому что это то, чего я хочу! Может быть, это ебаное пророчество и обязало тебя стать марионеткой астралов, но это вовсе не значит, что ты обязан идти этим гадам на заклание в одиночку!       — Ну почему тебе вечно нужно быть таким упертым как стадо гарул придурком?! — все больше закипает Ноктис. Он снова невольно сжимает обе ладони в кулаки, ничуть не уверенный, что сможет сдержаться и не пустить их в ход, если Гладио продолжит и дальше нести этот сумасшедший бред.       — Наверное, потому что только упертые как стадо гарул придурки способны совладать с себе подобными? — смешливо выгнув бровь, парирует Гладио, ничуть не обижаясь на подобную характеристику и даже усмехаясь с уже вполне искренним весельем, когда расправляет руки обратно. И, черт его побери, если Ноктис мог здесь хоть чем-то возразить! Ведь Гладиолус прав. Если уж и выбирать какую-то одну общую черту, что объединяла бы всех четверых, это точно было бы либо непробиваемое упрямство, либо собачья верность.       Осознав или скорее вспомнив об этом, Ноктис словно вмиг затухает. На смену гневу приходит отчаяние, вынуждая разжать кулаки и поникнуть в плечах. Поэтому когда он говорит снова, это звучит уже не как яростный крик, а как мольба:       — Это меня, а не тебя лишили выбора! Одной несправедливой смерти более, чем достаточно! А у тебя еще вся жизнь впереди — так живи ей, Гладио, прошу тебя! Я не могу позволить, чтобы ты отказывался от нее из-за меня…       Веселье Гладио оказывается мимолетным, и на слова своего короля он улыбается уже иначе: так, словно эта улыбка — единственное, что удерживает его от того, чтобы рухнуть перед Ноктисом на колени и зарыдать, уткнувшись лицом тому в живот. Он смотрит сперва на Ноктиса, молча, долго, с уже ничуть не скрываемым страданием, будто ужасно хочет, но все никак не может на него насмотреться, после — на их соединенные ладони. Ноктис тоже опускает на них взгляд почти в удивлении, так как сам за собой не заметил, в какой момент он успел взять своего щита за руки. Но теперь это кажется самой правильной вещью, что он только мог сейчас сделать. И Гладиолус, этот человек, что швырял его на маты точно невесомую плюшевую игрушку, отвешивал ему шутливые подзатыльники и ерошил всей пятерней или кулаком его едва уложенные волосы, придавливал его «худощавое костлявое тельце» своим без единой заботы о том, что бедному принцу под его весом даже дышать тяжело, сейчас держит его руки в своих так, будто Ноктис рассыплется вслед за ними от одного неосторожного прикосновения.       — Целая жизнь без моего короля? — покачивая головой, с напускной шутливостью спрашивает Гладио, чем лишь подтверждает в глазах Ноктиса, насколько на самом деле ему пришлось тяжело все эти годы. И Ноктис чувствует, как эти сильные, надежные руки едва заметно дрожат в его ладонях, когда тот возвращает все тот же затравленный взгляд на его лицо. А еще он чувствует себя последним идиотом за то, что так легко обманулся демонстрируемой им прежде нарочитой невозмутимостью. — За эти десять лет я успел оценить демо-версию, и, честно говоря, она меня совсем не впечатлила…       Ноктис даже не улыбается на эту вымученную шутку. В янтарных глазах напротив столько боли и горя, что если он и попытается ободряюще им улыбнуться, то, скорее всего, просто расплачется первым. Хоть с их заметной разницей в росте этого и не требуется, Ноктис все равно слегка наклоняется, чтобы заглянуть в глаза своего щита снизу-вверх со всей проникновенностью, на которую он только способен. Скорее просто для того, чтобы оказаться еще немного ближе. Он не уверен, кого из них больше пытается убедить, когда сбивчиво, почти ласково в своей мягкости шепчет, в утешении поглаживая отчего-то сбитые до крови костяшки пальцев Гладиолуса подушечками своих:       — Когда мы одолеем Ардина, все станет намного лучше, вот увидишь. Нет, ты просто обязан это увидеть, иначе ради чего я вообще все это делаю? Поверь, в таком мире тебе снова захочется жить, ведь он станет даже лучше, чем был, когда демоны исчезнут, а солнце вернется…       — Но не ты! — все же срываясь, едва не кричит Гладио в глухом отчаянии, заметно сильнее сжимая руки Ноктиса в своих, что еще бы чуть-чуть — и и стало бы даже больно. Но Гладио не был бы собой, не знай он меры во всем, что касалось его короля, а потому он никогда не сможет причинить тому реальный вред даже случайно. — На кой черт мне этот мир, если в нем не будет тебя?! Да мне плевать на это солнце, Нокт, понимаешь?! Плевать! Пускай я не видел его уже восемь лет, боль от это не сравнится даже с одним месяцем, прожитым без тебя!       — Гладио… — все так же мягко начинает было Ноктис. Но что-то промелькнувшее на миг во взгляде его щита — что-то отчаянное, загнанное, болезненное, будто при лихорадке, — заставляет его замолчать.       — Я готов прожить во мраке и изо дня в день только и делать, что охотиться на демонов, хоть десять, хоть тридцать, хоть еще сотню или сраную тысячу лет, будь это ценой тому, чтобы ты остался! И даже не сомневайся: Игги и Промпто считают так же. Но ведь ты на это не согласишься, я прав?       Они спорят друг с другом так громко, что ни за что на свете вышеупомянутые до сих пор продолжают спать. Так что скорее всего, друзья решили оставить их наедине, чтобы дать обоим время разобраться в себе и друг друге. С одной стороны, Ноктис благодарен им за это, а с другой, это также означает, что никто не придет к нему на помощь, чтобы общими усилиями отговорить одного придурка от, по сути, самоубийства ради него. Ноктис вздыхает мученически, не озвучивая ответ, который они и так оба знают. Причем, Гладио знал его заранее, вероятно, даже задолго до — иначе бы не пришел к этой своей безумной идее.       — Это несправедливо, что ты упрекаешь меня в том, что я делаю неправильный выбор, когда у тебя он на самом деле тоже есть… — практически одними губами заканчивает Гладио, низко опустив голову. — Просто ты ни за что не сделаешь его в свою пользу из-за этого твоего проклятого королевского благородства…       Еще никогда в жизни Ноктис не видел своего неизменно уверенного в себе и стойкого как сам магический кристалл щита таким разбитым. Из-за чего впервые за долгое время он вновь чувствует себя совершенно беспомощным. Не потому, что тот, кто всегда был его силой, сейчас в таком подавленном состоянии, ведь оно не делало того слабее ни морально, ни тем более физически. Скорее уж потому, что он, Ноктис, пусть и прекрасно зная, чем может тому помочь, тем не менее не может этого сделать. Что угодно, кроме этого. Вот только ничего другого Гладиолусу и не нужно. И это просто невыносимо. Ноктиса тянет обнять себя за плечи по старой привычке из детства, когда ему становилось настолько плохо, что хотелось закрыться от всего и всех и попросту перестать существовать, но это бы значило отпустить Гладио, а тому сейчас, кажется, этот контакт даже важнее, чем ему самому.

Как же нелепо!

      На нем королевское облачение, как у отца, на его пальце — символ власти Люциев; в Оруженосце — десяток клинков его куда более выдающихся предков; а в крови кипит магическая мощь целой династии, тысячи лет истории, в которой было место и радостям, и трагедиям, может быть, даже близким к их с Гладиолусом жалкой, заведомо обреченной истории любви. Но прямо сейчас Ноктис не чувствует себя королем.       Он словно снова вернулся не в тело, но разум того замкнутого паренька, предпочитающего прятаться от мира за экраном смартфона и выбираться на свет из своей захламленной квартиры лишь по необходимости или тогда, когда кто-то из друзей настойчиво утаскивал его вслед за собой за руку. Он снова та крошечная незначительная песчинка под неподъемным весом ответственности, о которой никогда не просил, скованный обязательствами, возложенными на него с момента рождения. Разменная монета в бесконечной войне, положившей начало концу света. Сейчас уже совсем не верится, что некогда его самой главной причиной для тревог было ухудшающееся с каждым днем здоровье отца и свадьба не с тем, по ком билось его сердце. Что когда-то и отец, и милая Лунафрейя были еще живы, а Инсомния служила последним бастионом свободы, символом надежды, теперь лежащим в руинах.       Ноктису даже хочется, чтобы Гладио сейчас попросту наорал на него, а лучше еще и хорошенько встряхнул при этом, как прежде это делал, да желательно на этот раз так, чтобы прямо до головокружения. Может, хоть это наконец приведет его в чувства. Упорядочит мысли. Поможет найти хотя бы крупицу смысла в нелепом желании его щита умереть не столько за него, как того требует долг, сколько вместе с ним. Просто потому что ему так, видите ли, захотелось.       Но как назло, именно сейчас его верный телохранитель остается на месте, испытующе смотря на него. И хоть Гладиолус не принял боевой стойки, Ноктис понимает по одному взгляду на того: он готов и будет отражать любой его аргумент с той же непоколебимостью, с которой отражал удары врагов. Однако это еще не значит, что Ноктис так просто отступит. Ведь это именно Гладиолус учил его другому.       — Но, Гладио… а как же Ирис? — так тихо, что почти робко спрашивает Ноктис.       — Она уже большая и сильная девочка и прекрасно справляется без меня. Не забывай, что она из семьи Амицитии, — отвечает Гладио с грустной улыбкой. — Мы с самого детства знаем, какова наша судьба, и чем наши жизни могут закончиться рано или поздно. Для нас вероятность умереть за члена королевской семьи это не бремя, а гордость. Моя сестра точно поймет.       — А ребята? — продолжает настаивать Ноктис.       Ведь он зол на Гладио не только за легкость, с которой тот готов расстаться с жизнью без какой-либо на то необходимости, но и за его эгоистичное стремление оставить их друзей в тот же момент, как не станет его самого. Зная Гладио, он просто не мог не подумать о том, каково Промпто и Игнису будет потерять разом их обоих. Вот только Ноктис не планировал пропадать в кристалле на десять лет. Не планировал умереть ради лучшего будущего, не дожив хотя бы до пятого десятка. У Гладио же есть выбор. А значит, он осознанно выбирает сделать им только больнее! И понимание того, что он делает этот выбор не только для себя, но и самого Ноктиса, заставляет короля испытывать вину сразу за них обоих. Особенно когда проклятое воображение так услужливо и живо рисует ему лица друзей, пока те ненамеренно подслушивают их разговор, ведь стены палатки хоть и достаточно плотны, чтобы сдерживать влагу и ветер, но все же не звуконепроницаемы. Ноктису стыдно перед представшим в его внутреннем взоре Игнисом так, будто это он сам тут сжигает мосты. А уж думать о Промпто, наверняка прижавшим сейчас колени к груди, пока Игнис молча гладит его по мелко дрожащей в беззвучном плаче спине, ему вовсе невыносимо. И ведь Гладио точно разделяет его чувства на этот счет! Ноктис отчетливо видит это в том, как на миг после его вопроса он скорбно ломит брови из чувства вины и бессилия, на которые этот дурак сам же себя обрек своим идиотским решением.       — Они уже давно знают о моих намерениях. Хотя, конечно, в восторг оно их не привело, судя по тому, как Промпто пообещал мне врезать, как только мы с ним встретимся на той стороне, а потом еще весь день выглядел так, будто готов был собственноручно ускорить для меня процесс… — с теплотой вспоминает Гладио, усмехаясь.       — Неужели даже Игнис не смог тебя отговорить?       — Игги, он… совсем не удивился, вообще-то, — вздыхает Гладио, будто бы даже в смущении отводя взгляд или, может, вспоминая их с Шиенцией разговор, который, судя по изменившемуся выражению его лица, просто не мог быть легким ни для кого из них, — мне кажется, он знал, что я выберу, еще до того, как я сам к этому пришел. Наверно, поэтому он долго не настаивал…       Ноктис сперва только и может, что ответить на это сдавленным «оу». Вот уж от кого, а от Игниса он ожидал смирения в последнюю очередь. Ноктис невольно ужасается про себя: насколько же сильно он поломал судьбы дорогих ему людей одним фактом своего существования?!       — Как видишь, даже они в конце концов приняли мой выбор, — спокойно заключает Гладио, снова обращая взгляд на Ноктиса. — Почему же ты не можешь?       Ноктис так долго колеблется с ответом, что Гладио решает вдруг тихо добавить, в непривычной для себя неловкости опуская глаза и звуча уже далеко не так уверенно, как еще минуту назад:       — Если только…       Ему даже требуется вторая попытка, чтобы просто закончить фразу сдавленным, отчего-то теперь хриплым голосом.       — Если только я действительно не нужен тебе там…       Теплый свет костра за его спиной обрамляет его массивную фигуру ореолом рассеянного света, делая его почти эфемерным при всей внушительности его комплекции, и это до боли напоминает Ноктису его последнюю встречу с Лунафрейей во сне. Кажется, что ответь сейчас Ноктис утвердительно, — он потеряет Гладиолуса навсегда так же, как потерял когда-то ее. И протянув руку к его лицу, коснется лишь пустоты, обнаружив себя посреди лагеря в одиночестве. Пламенный язычок позабытого было страха на миг обжигает его сердце, и Ноктис нервно сглатывает, чуть сжимая чужие пальцы в своих, только чтобы убедиться, что все происходит взаправду. К счастью, он тут же чувствует, как Гладио отвечает тем же, и немного успокаивается.       Разумеется, он мог бы сейчас соврать. Да что там — Ноктис даже хочет это сделать. Вдруг это пойдет Гладио только на пользу, заставив все-таки передумать? Да, Ноктис сделает ему больно, он это прекрасно понимает, но если есть хоть крошечный шанс на то, что так Гладио сможет оправиться и когда-нибудь найти для себя что-то или даже кого-то, дабы жить дальше…       К сожалению, Ноктис думает об этом задней мыслью, потому что его дурное ревнивое сердце при одном упоминании «кого-то другого» действует быстрее разума, заставляя Ноктиса тут же испуганно выпалить:       — Нет!       И даже поняв, что это еще можно воспринять неправильно, он все равно уточняет:       — В смысле, конечно же нужен! Черт, да я уже не вспомню дня, когда бы я НЕ нуждался в тебе. И не только как в моем щите! Но…       Какой-то эгоистичной, властной частью своей души он не жалеет о том, что решил сказать правду. И этой его не самой благородной части безумно приятно с того, как после его ответа Гладио мгновенно расслабляется и, едва заметно выдохнув с облегчением, улыбается самой красивой улыбкой из всех, что Ноктис когда-либо видел в своей жизни. Гладио не говорит об этом вслух, но что-то упорно подсказывает Ноктису, всмотревшемуся в любимое лицо: даже если бы ты сейчас солгал ему, он бы все равно расстался с жизнью, но сделал бы это одиночестве, в свои последние минуты думая лишь о том, что он в чем-то подвел тебя, раз ты посчитал его ненужным; ты бы вовсе не спас его сегодня, а лишь заставил его сердце остановиться трижды.       — Тогда позволь мне разделить твою боль снова, как раньше, — Гладиолус поднимает их до сих пор соединенные руки на уровень лица, чтобы прижаться губами к пальцам Ноктиса, — ведь именно для этого я здесь. И я хочу, чтобы ты наконец понял, что для меня это не просто работа или долг. В этом мое предназначение. Моя жизнь, если хочешь. Потому что, черт... — издает он вдруг нежный смешок, — ...да ты же и есть моя жизнь.       Растерянный, может быть, от нежности этого жеста, а может, самого признания Гладиолуса, звучащего гораздо откровеннее и глубже банальных обещаний вечной любви, Ноктис чувствует, как краснеет, и оттого неимоверно этим возмущается, издав до комичного скандальный вздох к вящему веселью одного «гребаного романтика».       — Чтение слащавых любовных романов явно не пошло кому-то на пользу, — ворчит следом Ноктис в нарочитом недовольстве, словно еще может сохранить хотя бы крупицу своего королевского достоинства. И-и-и неизбежно проваливается, потому что, похоже, краснеет на этих словах только сильнее…       — Ни за что не поверю, что тебе это не нравится, — усмехается предовольный собой (и в особенности столь очаровательной реакцией возлюбленного) Гладио. И теперь это именно тот самый Гладио, которого Ноктис, к своему текущему негодованию, когда-то полюбил. Чрезвычайно уверенный в себе и тем совершенно невыносимый…       — А вот и нет, меня действительно сейчас стошнит, — фыркает Ноктис, не хуже самого улыбающегося Гладио понимая, что теперь спорит со своим щитом только для того, чтобы поспорить. Для них это не первый и, хочется верить, все-таки не последний раз. Гладио только закатывает глаза в нежном утомлении со столь знакомой ему дерзости.       — Ну конечно.       — И вообще, ты в курсе, что ты невыносимо упрямый придурок?       — И от кого я это слышу? — мягко смеется Гладио, все так же хитро глядя в его очаровательно возмущенное лицо.       — Еще не поздно передумать, Гладио…       — А я думаю, что все-таки поздно, Ваше Вредное Величество.       — Ну какой же ты все-таки…       Сокрушенно вздохнув, Ноктис не находит в себе сил договорить, потому что вдруг понимает, что он все-таки плачет, когда чувствует щекой, как Гладио нежно вытирает с нее что-то влажное ребром ладони. Ноктис не дает ему отстранить эту руку, ловя ее в свою, чтобы уже полноценно прижать к своей щеке. Ладонь Гладио большая, теплая и настолько приятная, что глаза Ноктиса закрываются в удовольствии сами собой. Это продолжается, может, всего несколько секунд, а может, целых минут — Ноктис не скажет точно, поскольку быстро теряет счет времени, а Гладио в кои-то веки его не торопит. Он вообще стал удивительно терпеливым за эти десять лет, что, признаться, не перестает Ноктиса поражать.       — Хорошо. Ладно. Твоя взяла, упрямый ты идиот! Если это действительно то, чего ты хочешь, пускай, — с тяжелым вздохом в итоге заключает Ноктис, хотя суровость его тона несколько смазывает блеск слез в глазах, когда он вновь открывает их, чтобы со всей оставшейся в нем решимостью посмотреть возлюбленному в лицо. Судя по нежной, почти смешливой улыбке напротив, блеснуть королевским авторитетом у него не получается, и, вероятно, в этот момент Гладио видит в нем все того же капризного принца. А может, в глубине души он им так и остался.       — Но имей в виду: если по ту сторону действительно что-то есть, я уже никогда тебя не отпущу. Ты застрянешь со мной навечно, понял?! Никаких вторых шансов! Я не позволю тебе забрать твои слова назад, даже не надейся. И можешь потом жаловаться, сколько захочешь — я и слушать не буду.       — Так точно, Ваше Величество! — Гладиолус еще и имеет наглость в такой серьезный момент шутливо отдать ему честь.       — Я серьезно, Амицития, так просто ты от меня уже не отделаешься…       К счастью, после его слов этот великовозрастный ребенок в должности его, на минуточку, телохранителя (которому, видимо, следовало отдать более подходящую ему роль шута) наконец перестает паясничать, вновь становясь серьезным.       Явно безразличный ко всем перечисленным Ноктисом угрозам, Гладио отвечает практически тому в губы:       — О большем я не могу и мечтать…       Ноктис издает судорожный вздох и, не в силах сдерживаться более ни секунды, целует своего возлюбленного щита первым.

***

      Тяжесть веса Гладио на его бедрах привычна восседающему на троне Ноктису, как дыхание. Уже и не сосчитать, сколько раз они оказывались в подобном положении во время спаррингов, меняясь разве что местами. И в этом есть что-то комфортное. Родное. Уже как будто бы не так сильно страшит неизведанное за завесой смерти. Зато теперь Гладиолуса действительно можно назвать его щитом во всех отношениях. Пусть даже сейчас он скорее иллюзия защиты и не способен на самом деле остановить или хотя бы замедлить своим телом полет спектральных клинков. Но как это ни странно, Ноктис все равно чувствует себя защищенным. Как минимум — более уверенным. Как будто рядом с его верным щитом боль немного притупляется и кажется терпимее. Пока ты со мной, успокаивает себя мысленно Ноктис, я это выдержу. Возможно, поэтому его даже почти не пугает отблеск на лезвии кристаллического меча, зависшего в воздухе высоко за левым плечом Амицитии.       — Тш-ш, Ваше Величество, — ласково шепчет Гладиолус, задвигая пальцами черную прядь волос Ноктиса тому за ухо, скорее просто чтобы обратить его внимание обратно на себя, — не смотри туда. Смотри только на меня, хорошо? И не бойся. Я здесь, я с тобой. До самого конца.       — До самого конца… — тихо повторяет за ним Ноктис дрожащими вовсе не от боли губами, охотно внимая просьбе и вновь смотря в теплый янтарь чужих глаз со всей благодарностью и любовью, всю глубину которых он, пожалуй, никогда бы не смог передать словами.       Его откровенно поражает, как после стольких клинков, пронзивших его тело насквозь, Гладиолус до сих пор умудряется оставаться в сознании. На пути в Инсомнию с самого момента их разговора Ноктис готовился к худшему. Он боялся, что Гладио уйдет раньше него, оставив его наедине со своим бездыханным телом, чем сделал бы худшие минуты в его жизни в тысячу раз тяжелее. Конечно, он никогда не сомневался в силе своего щита, как физической, так и духовной, но королевским оружием не зря было дано владеть лишь членам королевской семьи. Если одно кольцо, пусть и сильнейший из артефактов, было способно отнять жизнь после единственного использования, что с телом простого смертного могут сделать уже одиннадцать королевских клинков, вонзенных тому в спину, если каждый удар при мнимой бесплотности глеф ощущается реальным, как осязаемая сталь? А раз уж самому Ноктису становится так невыносимо больно, когда мечи, проходя сквозь тело Гладио, врезаются ему в грудь, растворяясь, он не хочет даже представлять, каково сейчас его верному щиту.       Хотя тот почти ничем не выдает своей боли, кроме участившегося тяжелого дыхания, затуманенного взгляда и заметной дрожи в предплечьях, когда он опирается руками о плечи Ноктиса для равновесия. Хватка его пальцев крепка до боли, но эта боль слишком незначительна в сравнении с той, что сейчас разрывает Ноктису грудную клетку, чтобы обращать на нее внимание. Вместо этого не отрывая взгляда от лица Гладио, Ноктис на ощупь находит его руку на своем плече и накрывает ее ладонью, сплетая их пальцы настолько плотно, насколько позволяет положение. Этим жестом и своим пронзительным взглядом снизу-вверх он хочет сказать тому без слов, ибо на слова уже не осталось ни сил, ни дыхания в будто горящих изнутри легких: «я рядом».       А еще «спасибо».       И «я люблю тебя».       В глазах напротив Ноктис читает все то же самое и даже немного больше. Поскольку они отвечают ему: «отныне и навсегда». И Ноктису никто не помешает считать, что то был обмен их свадебными клятвами.       Явно лишь на одной силе своего знаменитого упрямства Гладио до последнего не прикрывает глаз, как бы сложно ни было продолжать держать их открытыми, и даже сейчас пытается ободряюще улыбнуться ему. Ноктис почти удивлен, когда не чувствует крови на языке, припадая к его губам в последнем, окончательно скрепляющем их союз поцелуе. Он целует Гладио тем отчаяннее, чем становится все более очевидно, что тот неизбежно слабеет с каждой секундой. С замиранием сердца Ноктис чувствует это в том, как Гладио отвечает ему все медленнее, а вскоре его вторая рука, на которой нет ладони Ноктиса, соскальзывает с его плеча, и Гладио не пытается вернуть ее обратно, будто в нем не осталось сил даже на то, чтобы хотя бы просто поднять ее.       Когда же ему остается принять последний меч, тот самый, которым владел его отец, Ноктис невольно задается вопросом, что он об этом думает? Осуждает ли он их за скандальный союз короля и его щита? Или же его нисколько не тревожит такое попрание тысячелетних традиций и он просто рад, что его сыну не пришлось нести это бремя в одиночку, и у него есть тот, с кем он может разделить свою боль? Увы, Регис остается безмолвен. Но вознося свой меч для последнего удара, он делает это с заметным промедлением, будто желая дать обреченным возлюбленным еще немного времени.       Когда же его клинок наконец вонзается в их соединенные тела, исчезая в груди короля с мелодичным хрустальным звоном, они делят последний вздох на двоих. Ноктис даже не успевает почувствовать ни того, как Гладио безжизненно валится ему на грудь, ни как останавливается его собственное сердце. Может быть, это случилось одновременно. Может, он умер не потому, что его душу разорвало на части тринадцать магических глеф, а от того, что его собственное сердце попросту отказалось продолжать биться, едва человек, любимый им уже десятилетиями, покинул его. Как бы то ни было, их тела распадаются на серебряные осколки уже точно в один и тот же миг. С тихим перезвоном мерцающие кристаллы, будто кружась в танце, медленно поднимаются к высокому, утопающему в тьме потолку, но, не доходя до него, вскоре рассеиваются окончательно. Мрачный тронный зал вновь погружается в мертвое безмолвие, будто здесь никого и не было. Только на левом подлокотнике трона остается сиротливо лежать самая любимая избранным королем фотография с изображением четырех лучших друзей на королевском корабле посреди океана, жизнерадостно сверкающего под полуденным солнцем, пока то еще не было скрыто за темно-зеленым занавесом пораженных скверной облаков.       Ребята на фотографии счастливы и беззаботны настолько, насколько им еще позволяет судьба: Промпто обнимает застанного врасплох Игниса за шею, уже когда-то успев нацепить себе на нос его очки, а по левую сторону от них почти в аналогичной позе стоит взбешенный Ноктис, чья шея в свою очередь находится в плену бицепса улыбающегося во все зубы Гладио, пока сам принц всем своим видом дает понять, что он в доле секунды от того, чтобы столкнуть своего щита за борт. Что он, в общем-то, тогда действительно сделал, едва щелкнул затвор фотокамеры. Правда, сразу после этого он еще и сам прямо в одежде сиганул вслед за улетевшим в воду Гладиолусом под звонкий хохот Промпто и крики возмущенного Игниса, грозящего ему вслед, что «еще раз подобное повторится, и Его Величество будет стирать свои вещи сам»! Позже в тот день ближе к закату вдоволь накупавшийся и даже успевший продрогнуть Ноктис, обернувшись в три слоя полотенец, будет дремать, съехав головой на обнаженную грудь сидящего рядом Гладио, и Игнис милосердно сделает вид, что он совсем не заметил, как тот на миг прижался губами к макушке их принца.       А в настоящем тем временем сквозь плотную толщу грязно-зеленых облаков пробивается первый солнечный луч. И где-то по ту сторону этого неба, где тронный зал всегда залит ярким светом, а в воздухе витает ненавязчивый запах сладких цветов, избранный король восседает на своем законном троне после десятилетия скитаний. Если точнее, он восседает на коленях своего верного щита, что в свою очередь сидит на троне — и пусть хоть кто-то посмеет сказать Ноктису в глаза даже слова против. А впрочем, это уже ничего не изменит, ведь в его душе отныне царит вечный покой.       Сидя спиной к широкой груди своего новоиспеченного мужа, Ноктис буквально чувствует, как бьется его сердце: мерно, мощно, реально до счастливой щекотки в груди самого короля — ну ничуть не отличить от живого. Руки Гладиолуса сцеплены в замок у Ноктиса на животе, пока он устроил подбородок на его плече. Ноктис нарочито лениво поворачивает голову, чтобы потереться носом об его щеку, и растягивает губы в улыбке, когда, уличив момент, Гладио ловит их в неспешный, сладкий поцелуй.              После стольких лет лишений, прощаний и боли влюбленных наконец-то окружают лишь счастье, умиротворение и тепло. Больше нет и не будет никакого страха, ведь Ноктис в руках своего щита, а следовательно, в самом безопасном месте на свете. Все почти идеально. Почти, потому что им еще осталось дождаться друзей. Но они, конечно же, не станут их торопить.

В конце концов, у них впереди еще целая вечность.