Roaring 20s

      Вечерний город дышал влажным ноябрем: тем особенным воздухом, который пахнет прелым листом, угольным дымом и озоном трамвайных проводов. Город еще не остыл от дневной лихорадки, и судьей тому были десятки клаксонов таксомоторов, что сливались в трель мегаполиса вместе со смехом из распахнутых дверей подпольных баров. В каждом доме под крышами висели разноцветные вывески, будто насмехались над сухим законом, что уже восьмой год проигрывает местным жителям. В городе пили все, пили везде, и только дурак не знал пароля от ближайшей спикизи.       Асакура Джо нисколько не интересовался спикизи. Он вообще мало чем интересовался, кроме радиоволн и тишины между ними. Он выдвинулся из трамвая на углу улицы и двинулся в сторону реки, сунув руки глубоко в карманы потертого пальто, что седлом висело на высоком худом теле. В левом ухе покоился самодельный наушник с усилителем, который он собрал еще два года назад в качестве последней надежды оставить мир вокруг таким же шумным и резким. И пусть наушник не возвращал прошлую остроту слуха, но помогал достаточно, чтобы услышать, как на соседней улице бармен с криками выпихивает тех, кто снова задолжал оплату.       Сегодняшний заказ пришел точно так же, как все самые дорогие и интересные проекты, — через записку подсунутую под дверь мастерской. Бумага та была дорогая, кремовая, а единственная строчка выведена витиеватым, почти узорчатым почерком:       «Спросить Мистера Накакиту. По правую руку от Часовой, цоколь. После девяти».       Джо прочитал, перевернул записку и проверил обратную сторону — ни печати, ни подписи. И всё равно пометил в календаре, что после девяти он должен быть правее Часовой.       «Колыбель» пряталась в цокольном этаже старого доходного дома, и не было у нее никакой вывески, только тусклая лампочка над обитой железом дверью и верзила в пальто, который окинул Джо ленивым взглядом и отступил ровно на полшага, пропуская внутрь. За дверью обнаружился коридор, уходящий вниз крутой лестницей, и оттуда, снизу, поднимался теплый, насыщенный гул, состоящий из джаза, разговоров, позвякивания стекла. Джо спускался, и с каждой ступенькой звук становился плотнее, но он слушал его не ушами — грудью, висками, кончиками пальцев, сжимавших перила.       У подножия лестницы, за тяжелой барной портьерой бутылочно-зеленого цвета, ждала юная светловолосая девушка с яркими глазами, сверкающими сценическим блеском. Она подняла на него взгляд, оценила пальто, наушник, отсутствие галстука, а затем достала из-за пояса блокнот.       — Я к Мистеру Накаките. По записке, — спокойно произнес Джо.       — Следуйте за мной, — моментально ответила она и, отодвинув край портьеры, скользнула в основной зал.       Джо двинулся следом и на несколько секунд попал в самое сердце шума. Здесь звук был не слоеным, не приглушенным, а цельным, будто удар: саксофон, контрабас, рояль, смех, звон бокалов, шарканье подошв по натертому паркету. Свет дробился в хрустальных подвесках люстры, отражался в зеркалах за барной стойкой и терялся в обнаженных плечах танцовщиц. Они пересекли зал по диагонали, обогнули эстраду, где пианист как раз брал проигрыш, и оказались у неприметной двери в дальнем конце площадки. Девушка коротко постучала и, не дождавшись ответа, коснулась ручки:       — К вам посетитель, Мистер Накакита, — тот самый.       Изнутри донеслось короткое: «Пусть войдет», после чего Джо шагнул за порог. Комната оказалась небольшим кабинетом, напоминающим нечто среднее между гримеркой и конторой управляющего. Письменный стол у стены, заваленный бумагами и книгами в толстых переплетах; графин с водой на начищенном подносе; торшер с зеленым абажуром, от которого свет ложился круглым пятном на пол и почти не задевал углы; стеллаж с пластинками, а точно над ним, приколотый кнопкой, висел набросок танцовщицы с веером, застывшей в вечном танце. А за столом, откинувшись в кресле, сидел человек, которого Асакура узнал мгновенно. Узнал по расправленным плечам, спокойно лежащим на подлокотниках рукам, легкому наклону головы. Такие люди, которые не ждут, а точно знают, что к ним придут ровно в ту минуту, когда это должно случиться.       — Асакура Джо, — учтиво проговорил Юма. — Мне рекомендовали вас как лучшего радиоинженера в городе. Поговаривают, вы собираете передатчики, которые ловят сигнал даже там, где его нет.       — Сигнал есть везде, — парировал Джо.       — Это прекрасно, — Накакита позволил себе тень улыбки, где левый уголок рта уходил вверх чуть заметнее правого, — тогда вам будет несложно сделать так, чтобы его услышали.       Он плавно поднялся из-за стола и, миновав Джо, открыл дверь на противоположной стене, за которой обнаружилась узкая лестница, уходящая глубоко вниз, в темноту:       — Прошу за мной.       Они спустились по лестнице без спешки — ступени были крутые, вытертые посередине сотнями подошв, и каждый шаг сопровождался усиливающимся холодом и коротким, гулким эхом. Чем ниже они спускались, тем тише становился джаз из зала и превращался в низкий, утробный гул, который удавалось почувствовать в глубине груди. Подвал «Колыбели» оказался именно таким, каким Джо представлял по вибрации стен наверху: кирпичная кладка, грубо затёртая извёсткой; пятно плесени в углу под потолком; единственная лампочка на шнуре, которая качалась от сквозняка. Кругом запах дерева от маркированных ящиков, спиртового лака и контрабандного виски.       Юма остановился в дверях подвала и прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Свет лампочки качнулся, на мгновение выхватив из темноты его лицо — светлую, будто фарфоровую кожу, темные хитрые глаза и плотно сжатые губы, прежде чем он начал говорить:       — Пять ночей. Передатчик, который сможет вещать джаз из этого подвала в дома наших клиентов, которые предпочитают не выходить в свет, но хотят слушать музыку точно так, будто распивают коктейли в зале за столиком у эстрады. Все дополнительные материалы и аппаратуру доставят завтра через моих людей, они в курсе. Плачу втрое больше вашей обычной ставки. И еще столько же, если справитесь за четыре ночи вместо пяти.       Джо прошел вглубь подвала. Он не ответил на предложение об оплате, ведь деньги его интересовали ровно в той степени, в какой позволяли покупать новые лампы и не думать об аренде, и вместо этого прижал раскрытую ладонь к кирпичной стене. Кирпич был холодный и чуть влажный, но за ним что-то жило: гул басов сверху, шаги официантов, далекий смех женщины. Он улавливал всё это ладонью — костная проводимость работала многим лучше барабанных перепонок, — и одновременно прикидывал, сколько слоев экранирования понадобится, чтобы отсечь помехи от водопроводных труб.       — Куда выходят окна? — спросил он, не оборачиваясь.       — Никуда. Мы под землей, — Юма пожал плечами, окинув радиоинженера взглядом.       — Это хорошо, — задумчиво ответил Асакура, решив добавить: — Меньше эхо.       Юма подался вперед и, впервые за весь разговор, переступил порог собственного подвала; теперь их разделяло метра два, не больше. Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт плотной, гладкой бумаги, без единой пометки, и протянул его Джо. Тот принял. Пальцы их встретились над конвертом, и на секунду касание вышло не деловым, а почти неловким: костяшка Юмы пришлась ровно между указательным и средним пальцами Джо, кожа к коже, прохладная о прохладную. Никто не отдернул руку первым. Джо опустил взгляд. Не на конверт, а ниже — на запястье Юмы, где под тонкой кожей, почти прозрачной в тусклом свете лампы, билась жилка. Ритм был частый, сбивчивый, на контрасте с голосом, который у Юмы был ровный, спокойный, как метроном, а жилка билась так, будто внутри что-то рвалось наружу.       — Ты всегда такой разговорчивый? — задал вопрос Юма, почти издевательский, на грани с фарсом.       — Нет, — Асакура считывал правила игры лучше, чем то думалось заказчику.       — А молчаливый?       — Чаще, — на лице Джо появилась слабая тень улыбки.       Юма убрал руку медленно, без спешки, как убирают не от брезгливости, а потому что момент исчерпал себя. Тяжелый, плотный конверт остался в пальцах Джо, а внутри ощущалась внушительная, шуршащая стопка купюр.       — Инструменты принесут завтра утром, — голос Юмы опять был ровный, деловой, без намека на что-либо, кроме контракта.       Накакита задержался в дверях ровно на секунду дольше необходимого, и плечи его напряглись едва заметно сильнее обычного, будто он хотел добавить что-то еще, но вместо этого лишь кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Джо постоял немного, глядя в прямоугольник дверного проема, за которым скрылась спина в идеально скроенном пиджаке.       Асакура обвел подвал медленным взглядом: кирпичные стены, ящики с виски, лампочка на шнуре. Отметил, где проходят трубы, где лучше крепить антенну, куда поставить усилитель. В голове уже складывалась схема — пока нечеткая, как рисунок углем на мятой бумаге, но достаточно ясная, чтобы начать.       Сверху, из зала, снова заиграл джаз. Мелодия была медленная и чуть печальная, и спускалась она в подвал не звуком — вибрацией. Он чувствовал ее ладонями, подошвой обуви, даже кончиками пальцев, всё еще помнивших прохладную кожу чужого запястья. И где-то глубоко в груди, в той области, которую он не привык слушать, что-то отзывалось на эту вибрацию.       Джо одернул рукав, поправил наушник и принялся за работу.

***

      По утрам приходили люди Накакиты — молчаливые, в тугих костюмах, с коробками, от которых пахло типографской краской и металлической стружкой. Они не спрашивали, куда ставить, а просто оставляли груз у входа в подвал и исчезали, будто их тут никогда и не было. Джо просыпался под низкий гул пробуждающегося города, спускался по крутой лестнице и разбирал доставку: лампы, усилители, мотки медного провода и микрофоны в войлочных чехлах. Всё лучшее, что можно достать в городе, но не привлечь внимание федералов.       Первые две ночи он почти не спал: работа требовала не столько ума, сколько терпения, и как раз его у Асакуры хватало с запасом. Он прокладывал кабель вдоль труб, крепил антенну под самым потолком и тестировал частоту приемника до тех пор, пока в ушах не начинало звенеть от собственных сигналов.       Один раз, уже под утро, он уснул прямо на ящиках, подложив под голову свернутое пальто и напрочь забыв потушить свет. Проснувшись утром, обнаружил, что лампа погасла, а чуть поодаль стоял простой металлический термос. Внутри — горячий кофе, черный, без сахара. Джо посмотрел на термос, потом на дверь, вновь на термос, открутил крышку и сделал глоток — слов благодарности он говорить не стал никому, даже пустому подвалу.       На третью ночь в подвале появилась лампа — настоящая, на треноге, с ярким светом, а не та, что качалась на шнуре и била по глазам каждые полминуты. Джо пришел вечером и увидел ее в углу, поставленную так, чтобы луч падал ровно на верстак. Он постоял секунду, склонив голову, затем хмыкнул и принялся за работу.       Юма приходил каждый вечер, даже ближе к полуночи, когда «Колыбель» еще гудела, но основной наплыв гостей уже схлынул. Джо слышал шаги раньше, чем видел его лицо, и поступь у Накакиты была особенная — плавная, размеренная, с короткой паузой на повороте лестницы, что резко контрастировало с чеканными торопливыми шагами, принадлежащими его людям. Иногда он просто стоял в дверях, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Иногда садился на перевернутый ящик и задавал вопросы. Самые разные — о радиоволнах, о любимой забегаловке в городе, о детстве, о политике и о лучших сигарах. Время от времени Джо терялся в разнообразных диалогах, и тогда Юма беззлобно разворачивался и возвращался к работе. Порой их разговоры продолжались до самого утра.       На пятую ночь передатчик был готов. Джо протестировал его в последний раз, поймал чистую частоту, провел проверку экранирования, качнул антенну и на выходе получил успешный результат. Он выключил лампу впервые за эти дни и взобрался по лестнице в поисках Юмы.       Зал еще не опустел до конца, «Колыбель» всегда засыпала медленно, нехотя. Музыканты уже покинули эстраду, лишь пианист всё еще сидел за роялем, перебирая клавиши одной рукой, но то была не мелодия, а так, обрывки, несколько нот, которые никуда не спешили. Официанты в белых передниках смахивали крошки со скатертей, составляли бокалы на подносы, и стекло уютно, по-домашнему позвякивало в такт роялю. Последние гости не хотели уходить — за дальним столиком, под зеркалом в массивной золоченой раме, пожилой джентльмен в смокинге рассказывал что-то своей спутнице, а та смеялась, запрокидывая голову, и свет люстры дробился в её колье десятком крошечных радуг. Еще одна пара танцевала у эстрады, хотя музыки уже не было: они держались за руки и покачивались в собственном ритме, не замечая ни официантов, ни позднего часа, ни того, что их бокалы давно опустели. Воздух в зале был теплый, многослойный: духи, сигарный дым, лимонное масло, которым натирали паркет, и едва уловимый, пудровый запах театральных кулис после спектакля. Свет люстры притушили, оставив только боковые бра, и теперь зал тонул в янтарном полумраке, где тени становились длиннее, а лица — мягче.       Джо прошел через всё это, не оглядываясь. Он чувствовал себя чужим в этом зале — слишком ярком, слишком нарядном, слишком громком даже в своей тишине, — но не испытывал неловкости. Он просто не принадлежал этому пространству, как не принадлежал ни одному, где требовалось носить галстук и знать, какую вилку брать первым. Его место было в подвале, среди проводов и ламп, и он возвращался оттуда только затем, чтобы доложить о сделанной работе.       Юма ждал его в кабинете. Когда Джо вошел, он как раз отложил перьевую ручку и поднял глаза. На нем был всё тот же безупречный костюм, но галстук чуть ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстегнута, и то была единственная уступка позднему часу, небольшая трещина в накрахмаленной броне.       — Готово? — спросил Юма, машинально потянувшись к верхней пуговице.       — Готово. Частота чистая, экранирование держит. На восемь километров.       — Восемь километров… — повторил Юма задумчиво, будто пробуя цифру на вкус. — Весь город.       — Не весь. Но приличная часть, — быстро ответил Джо, спрятав взгляд где-то в сваленных книгах и открытых письмах на столе.       — Тогда нужно это отметить, — в глазах Накакиты скользнул огонек, точно такой, с которым бизнесмен заключает крупный долгосрочный контракт, оставляя свою подпись в миллионном активе. — У меня есть столик в зале, я держу его для особых гостей, но сегодня особых гостей не ожидается. Посиди со мной.       Джо колебался ровно секунду. Зал — это шум, люди, необходимость держать спину и знать, куда деть руки, но он был уже почти пуст. И Юма смотрел на него — не давил, не ждал, просто смотрел зорко и внимательно, — и в этом взгляде не было ни снисхождения, ни оценки.       — Хорошо, — согласился Асакура тихо, почти одними губами.       Они вышли из кабинета вместе — Юма первым, Джо следом, на полшага позади, как привык за эти ночи в подвале. Накакита провел его через зал к небольшому столику в углу, подальше от эстрады и от зеркал, в самом тихом месте из возможных. Столик был круглый, на двоих, с белой скатертью и крошечной лампой под абажуром цвета слоновой кости с живым, дрожащим пламенем. Два бокала, две салфетки, пепельница из толстого рыжего стекла. Всё уже было накрыто, будто Юма знал, что приведет сюда гостя, и подготовился заранее. Едва они успели сесть лицом к лицу, официант возник из полумрака бесшумно, как дух, лишь чтобы поставить перед ними бутылку. Ни этикетки, ни опознавательных знаков — просто темное стекло и янтарная жидкость внутри, та самая, за которой федералы гонялись по всему городу и которую здесь, в «Колыбели», подавали в чайных чашках.       — Настоящий, — руки Юмы сомкнулись на бутылке, по-хозяйски разливая алкоголь в рокс из толстого начищенного материала. — Шотландский, а не то, что мы подаем в зале.       — А что вы подаете в зале? — всё внимание Джо было занято насыщенным цветом виски, таким темно-оранжевым, почти сверкающим от огненного света.       — То, что осталось от настоящего после трех перегонок и знакомства с водопроводной водой, — честно ответил владелец места.       Джо лишь коротко фыркнул, но Юма заметил — его собственная кривая улыбка стала чуть шире, и на этот раз он не стал её прятать. Они выпили. Виски пошел разогревающей волной, обжег горло и опустился в грудь, и Асакура почувствовал, как напряжение последних пяти ночей медленно отпускает плечи.       Время лилось густой приятной патокой вместе с тем, как пустела бутылка. Долгое время разговор шел о передатчике и о самой идее объединения живой музыки с техникой. Джо вообще редко говорил так много, — слова были не его стихией, — но здесь, в полупустом зале, над бокалом хорошего виски, что-то развязалось. Он рассказал про частоты, про экранирование, про то, как подбирал антенну, чтобы сигнал не глушили трубы. Юма слушал так, как слушают музыку: не чтобы ответить, а чтобы понять.       Где-то за их спинами погасили люстру. Пианист наконец закрыл крышку рояля и, сунув в карман чаевые, направился к выходу. Последняя пара перестала танцевать и теперь сидела за своим столиком, держась за руки поверх скатерти. Официант зевнул, прикрыв рот ладонью, и принялся гасить бра одно за другим, оставляя зал в темноте, которая наступала мягко, как прилив.       А они так и сидели, и бутылка прямиком из-за океана опустела наполовину. Юма снова разлил, и на этот раз их пальцы не встретились, но Джо заметил, что Накакита поставил бокал ближе к его руке, чем требовала сервировка. Совсем чуть-чуть, может быть, на пару сантиметров.       — Знаешь, — начал Юма, глядя в свой бокал, — я редко спускаюсь в подвал.       — Я заметил, — на лице напротив появилась улыбка, напоминающая ту, которую показывают детям, когда те констатируют очевидное.       — Не в этом смысле, — Юма покачал головой, заметно стушевался. — Я редко куда-то спускаюсь вообще. Я сижу в этом кабинете, или в этом зале, или в машине, или в банке. Я не бываю там, где не надо быть хозяином.       Джо ничего не ответил. Он понимал, что собеседник говорит не столько с ним, сколько с собой, и что перебивать сейчас — всё равно что хлопнуть дверью во время тихой мелодии.       — А ты, — Юма поднял глаза, что-то в его лице поменялось, стало мягче, — ты там, в подвале, находишься в своей стихии — с проводами, в полутьме.       — Там тихо, — коротко добавил Джо.       — Да, там и правда тихо.       Они помолчали. Где-то далеко, за стенами «Колыбели», проехал таксомотор. Клаксон прозвучал коротко и тут же стих, будто и он понимал, что время шуметь уже прошло, и солнце не взошло за горизонтом. А Джо ждал. Он сам не знал, чего именно. Может быть, что Юма скажет что-то еще — что-то, что выходит за рамки негласного контракта. Может быть, что их молчание, которое в подвале было просто тишиной, здесь, над бокалами, превратится во что-то, что можно назвать. Может быть, Юма положит руку на стол слишком близко к его руке — и на этот раз не случайно.       Но Юма ничего не сказал. Он допил виски, поставил бокал на скатерть аккуратно, на то же место, где тот стоял раньше, будто боялся нарушить симметрию, и заговорил, но голос его был ровный, деловой, без намека на что-либо, кроме крепких договоренностей:       — Ты отлично поработал, Асакура. Я переведу остаток суммы утром. Если будут ещё заказы, то я знаю, к кому обратиться.       Вежливо и профессионально. Теплее, чем пять ночей назад, но всё равно — точка. Джо считывал такие вещи мгновенно: он вырос на них и точно понимал, что именно так перед ним — обычным рабочим — закрываются двери, заканчиваются контракты. Так люди говорят «спасибо», когда на самом деле имеют в виду «до свидания».       — Вы знаете, где меня найти, — сказал он, поставив бокал симметрично хозяйскому, и поднялся на ноги. В каждом его шаге улавливалось тихое, горькое «прощай».       Юма не остановил его, только проводил взглядом — Джо чувствовал этот взгляд затылком, пока шел через погруженный во тьму зал, мимо столиков с перевернутыми стульями, мимо задремавшего у дверей администратора, мимо верзилы в пальто, который молча отступил на полшага, пропуская его к выходу. И только когда дверь закрылась за спиной, а в лицо пахнуло холодным ноябрьским ветром, Джо понял, что пальцы его сжаты в кулаки. Он разжал их, сунул руки в карманы потертого пальто. И зашагал к трамвайной остановке, под серое небо, которое уже начинало светлеть над озером.       В наушнике что-то потрескивало. Просто помехи, просто эфир, просто радиоволны, которые есть везде, даже там, где их никто не слышит.