Утро

Раннее утро тихо входит в квартирку, легонько постукивая в окно молодыми ветвями. Бордовые, коричневые, ярко-оранжевые в свете солнца, они бросают причудливые силуэты на занавески. Блики света танцуют в прогалах между ними. Кухня просыпается, наполовину усеянная светом и наполовину укрытая ещё сонными тенями. Тихие шаги в коридоре спугивают парочку из них. Сухой щелчок— и квартира потихоньку оживает, наполняясь звуками привычного утреннего часа: шум чайника, шипение зажженного огня на плите и ворчание куска масла на сковороде. Оно настолько ворчливое, что его шкворчание перекрывает даже льющуюся воду в ванной комнате. Несколько особенно любопытных бликов перепрыгивают с занавесок на линолеум, а с него —и на ручку сковородки. Они суетливо, словно воробьи на ветке, перебирают лапками, чтобы пробежаться по металлу и с интересом свеситься почти с головой через бортик сковородки. Масло шипит ещё громче и брызжет в негодников своими горячими, золотистыми каплями. Комната наполняется запахом тёплого, предвесеннего выходного дня. Линч лениво щурится, когда один из бликов попадает ему в глаза. Парень зевает, тянется за уже сваренным кофе: турка ложится в ладонь как влитая. Аромат жареных зерен тянется на всю квартирку, и струйки пара поднимаются ввысь, белыми кудряшками закручиваясь под потолком. На сковородку летят колбаса, кружочки помидоров и пара яиц—простой и сытный завтрак для тех, кто живет в общежитии. Закончив с кулинарными "изысками", Егор сюрпает горький кофе, чтобы немного взбодриться. Эта марка ему не нравилась, но раскидываться на нечто дорогое со своей средней стипендией в университете парню не хотелось. Лучше уж морщиться от горечи во рту, чем от долгов за неоплаченные счета. Пригретое солнцем радио на подоконнике начинает лениво потрескивать. —"7 часов по московскому времени", —Линч отсчитывает про себя удары, пока разглядывает просыпающуюся улицу. Их достаточно увесистый по численности городок уже звучал редким шумом машин и лаем вышедших собачников. Несмотря на выходной, люди вставали в 6-7 утра, чтобы лениво брести по двору, ежась от холода и с завистью поглядывая на окна спящих соседей. Егор всегда сочувствовал таким людям. Хотя, была, наверное, и своя радость от лающего пятна, которое мечется по двору и занимается своими важными собачьими делами. Этот раздрай во мнении до сих пор останавливал Линча от предложения завести собаку. Если не себе, то своему племяннику. Лукас точно был бы в восторге от такой живности дома. Представляя лицо ворчащей Лили, Егор фыркает в кружку кофе и продолжает стоять на своем "посту". Ему нравилось рассматривать сонный город по утрам. Несмотря на свой законный субботний выходной, студент факультета журналистики уже по привычке вставал раньше, чем позволял себе каждый нормальный обучающий после долгой недели. Учебная привычка вместе с горечью кофе крепко въелась в него. Успокоившись, масло лишь иногда, так, для приличия, бурчит, приглушенно хлюпая под запотевшей крышкой. Егор отходит от окна, чтобы подхватить со стола полотенце, пока в другой руке появляется лопатка. Готовка завтрака для себя и партнера стала для него ещё одной привычкой. Вместе с кофейным ароматом смешивается запах овощей и жареных яиц, которыми маленькая и старая кухня успела пропахнуть за последние четыре года. Линч приглушенно чихает, когда к ним добавляются пара щепоток дешевых приправ. Подхватив с собой чуть остывший напиток —по количеству сахара его можно было считать новым биологическим оружением—и тарелку с глазуньей, журналист локтем пихает старую дверь и выплывает в коридор. Старушка обиженно трещит ему вслед, едва не огрев косяком по затылку. Узкий коридор, в отличие от уже залитой солнцем квартиры, так и остался дремать под ворохом сбившихся там теней. Студенту приходится идти осторожно, вслепую, ориентируясь на бледный свет в конце пути. Дверь зала дружелюбно поскрипывает, оставив для него желто-белую полосу на полу. Они с Джоном много раз обсуждали, что стоило бы вкрутить хотя бы дешевую 25-рублевую лампочку. Но вспоминали об этом, только когда свет был позарез нужен, а пол в темноте казался неизведанным минным полем. Брошенные из прихожей кроссовки вполне могли стать злосчастной миной. Выскользнув из коридора, Егор щурится, стараясь привыкнуть к яркому свету. В восьмом часов зал, переделанный под общую спальню, был залит золотом и плавленным добела металлом. Деревья за балконом радостно подставляли ветви под руки солнца, и их затейливые движения ложились танцем на простыни и линолеум. Поставив на чайный стол завтрак, Егор намеренно слегка стукнул чашкой о столешницу. Это было тихое предложение для сидящего в компьютерном уголке партнера. Джон неоднозначно качнул головой, но от работы не оторвался: одна кипа билетов стояла перед ним, в то время как другая уже угрожающе кренилась под его локтем. Студент филологического факультета недовольно сопел, вчитываясь в кривой почерк своих шпаргалок. —Я не знаю, что с ними делать.. Какой смысл был все это зубрить, если я ничего не помню.. —Джон не обращается к кому-то конкретному, но Линч подходит к нему сзади, чтобы опустить голову на чужое плечо. —Что снова случилось? —тихо интересуется журналист. —Я прибью кого-нибуь, честное слово. Ты знаешь, сколько билетов нам дали на экзамен? —30? —Нет, 54! —развернувшись, громко фыркнул Джон. В глазах филолога сверкали невысказанные гром, молнии и столько же литературной боли. Егор с трудом сдержал смешок, чтобы не обидеть парня. —Нуу, могло быть и хуже? Ты помнишь, что в конце года вам нужно сдать проект с куда большим количеством материара? Джон с таким усилием состроил угрожающий взгляд, что Линчу показалось, что его примятые подушкой кудряшки сейчас встанут дыбом. —Понял, понял. Молчу! Журналист отходит на два шага назад, поднимая руки в знак капитуляции. Спорить с партнером на тему его профессиональной деятельности и университета в целом—все равно что закопать себя раньше времени под плинтус. А Егор не был уверен, что его сокурсники смогут правильно оформить статью о его кончине. —Не хочешь отвлечься и позавтракать? Когда ты только успел сесть за работу, —парень скрывается под аркой коридора, чтобы вернуться оттуда с ещё одной тарелкой и кружкой. —Мне нужно повторить 3, 15 и 27 билеты, а после бежать на остановку. Я хочу выйти за час и заскочить к преподу, пока сессия не началась. —Джон косится на листы, но соблазнительный вид в виде завтрака, партнера и законного утреннего времени вместе не могут не выманить его из кресла. Пообещав себе лишь немного насладиться отдыхом, он подтолкнул подушку к столу и плюхнулся напротив Линча.—Я хочу успеть сдать всю эту макулатуру, чтобы не сидеть с ней допоздна ещё раз и ждать дня пересдачи. Кстати, вечером смотрим фильм с тобой, помнишь? Линч кивает, отправив в рот кусочек помидора. Жизнь филолога всегда казалась ему слишком энергозатратной. Палеография, где студенты должны были познавать искусство чтения древних рукописей. Теория литературы, где выговорить понятия "наттарология" и "интертекстуальность" сложнее, чем понять их суть. Несмотря на пофигистичный образ филолога, Егор не раз наблюдал, как он, в полночь, клюя носом тетрадь, писать лекции не хуже скорописи в 16 века. А во сне бормотал о заседании с Достоевским. Беглая жизнь журналиста, состаящая из технической части и мастерством владения речи, казалась ему куда приятнее. Но, глядя на то, как загораются карие глаза Джона, когда он с гордостью рассказывает о своих победах и успехах. На то, как каждый раз кусочки помидора или перца едва не улетают с вилки , когда он в порыве чувств начинает жестикулировать руками, чтобы описать день посещения в какой-то захолустной и рассыпающейся библиотеке. И на то, как придирчивый студент Джон Опасный (по прозвищу сокурсников) превращается в домашнего, мягкого и ворчливого Джона, лежащего с ним в обнимку после долгой недели. Егор начинал понимать, что он влюбляется в стойкость своего партнера все больше и больше. Пока Джон вновь погрузился в ученические будни, бормоча что-то про преподавателей, студент незаметно для себя писал статью. Статью, которая не выйдет в новостной паблик или на страницы журнала. Но которая останется с ним в его типографии сердца. Спутанные ото сна кудряшки подпрыгивали вверх, когда Джон начинал вертеть головой. Их каштановые колечки, в солнечном свете ставшие карамельными, падали на лоб, чем неплохо раздражали парня. Джон отбрасывал их в стороны, заправлял за уши и, Егор подозревал, что через недельки две тот попросит его немного подровнять концы. Подросшие за полгода, они напоминали ему неподстриженного барашка. Егору они нравились и в таком виде. Журналист любил уткнуться в них, накручивая на палец завиток и вдыхая запах шоколада после душа. Растянутая майка, которую, кажется, Джон давно отжал из его шкафа, забавно сидела на плотненьком теле преподавателя. По длине она явно была большевата парню, но его это нисколько не смущало. Он щеголял в ней по дому вместе с извечными труселями в сердечках (Егор в шутку подарил комплект из нескольких штук на 14 февраля) , как если бы ходил по подиуму. Увидели бы филологи своего дотошного и непростого сокурсника в таком наряде, не смогли бы подобрать с пола челюсти. Домашняя раскрепощенность Джона всегда казалась Линчу забавной, когда тот вспоминал, что в шкафу висит костюмчик для выступления. Как-то Джон попробовал прийти на открытую лекцию в своём потрепанном свитере, и завуч едва не спустила его с лестницы за подобный вид. Не сдержавшись, Егор аккуратно наклоняется к партнеру через стол, чтобы мягко чмокнуть его в губы. Джон удивленно замирает. В комнате наступает тишина. Которую нарушается разве что стук вилки Егора. Сотворив дело, журналист делает непринужденный вид, хотя у самого сердце ёкнуло от собственной смелости. Джон замечает, как порозовели его щеки. Филолог молча пялится на Линча, прежде чем уткнуться в свою тарелку. —Тебе надоело меня слушать, и ты решил таким образом меня заткнуть?—Опасный делает вид, что поправляет очки, но Линч понимает: тот тоже пытается скрыть легкий румянец. Они так и не привыкли к подобным нежностям за время совместной жизни. —Нет. Просто хотел спросить: во сколько у тебя сессия? —Сессия? А.. В 9:30. А что? —Уже 9:10.