бассейн

– Шире. Наоя лениво, но покорно подхватывает брошенную команду – разводит ноги: мышцы внутренней части бедер болезненно натягиваются, кожу на коленях щиплет чавкающей кашей крови и застоявшейся воды, забивающейся в жалящие ссадины. Звенящее желание сломать себя заставляет упрямо раздвигать бедра до судорог, продираться сквозь ощущения со стиснутыми до хруста зубами, за которыми все равно не получается сдержать жалкий скулеж. Слишком хочется прыгнуть выше головы, вывернуться наизнанку – он оттягивает кожу на ягодице, предоставляя больший доступ. Пальцы соскальзывают – перехватывается, сильнее впиваясь в мясо. Может быть, когда-то Наоя будет внимательнее к тому, что принимает внутрь. Или хотя бы прекратит приползать сюда. Легких недостаточно – каждый толчок сзади провоцирует поступление новой порции крови. Жмурится до белых вспышек перед глазами и головной боли. Открывает рот, чтобы освободиться – делает хуже, захлебывается. Кашель разрывает грудную клетку. Больно. Кажется, что ребра трещат от давления. Осколками впиваются во внутренности, застревают там, грозятся проткнуть, загнаться глубже, чтобы разорвать. Может быть, не кажется. Может быть, Наоя просто оставил попытки поймать этот несчастный клочок жизни и уцепиться за него. Желчь рвется выше. Изгнание из собственного тела. Все еще захлебывается, задыхается, каждый последующий вдох через забитый рот – слабее предыдущего, проникает со свистящим, влажным хрипом. Больше не желание дышать, только слепое следование привычке и демонстрация фальшивого уважения к дарованному родителями. Хочется уснуть – тяжелая рука сжимает пряди на затылке в кулаке. Навязчивая тошнотворная сладость начинает казаться убаюкивающей – жидкость сменяется холодным воздухом. Звон в ушах, отдающий в голову кашель – раздражающие помехи на пути жаркого шепота, обдающего сонную артерию: – Не отключайся. Раздирающий жар в груди мгновенно падает к низу живота. Разгорается с новой силой. Закручивается спиралью, затягивается узлом. Сжимает поводок привязанности, однажды и навсегда накинутый на горло, чтобы рывком притянуть назад – Наоя грубо насаживается сам. Каждая частица внутри натягивается до предела, до опасного звона. Выбивающее из залитых легких воздух ощущение, как Тоджи раздвигает его внутренности, переставляет в угоду собственным ожиданиям и желаниям. Встраивает свою форму в хребет Наои. Перекраивает заданную анатомию. Между их бедрами с сырым чавканьем, отражающимся от стен и резонирующим с нервами, взбивается обжигающая розовая пена. Рычание сверху хоронит под собой хриплый стон Наои где-то здесь, на самом дне. Хлюпанье, спровоцированное силой, с которой они встречают друг друга, оглушительно. Каждый следующий толчок навстречу – плоть прилипает к коже Тоджи, нехотя отрываясь с тихим шелестом. Внутри Наои столько крови, что уже не отыскать воспоминания – каково это, быть не вместилищем, а человеком. Нервное, томительное «вперед». Судорожный выдох. Чтобы тут же одержимое «назад». Ради едва различимого «блять», обращенного к позвоночнику. Достаточного, чтобы задрожать изнутри, сжаться сильнее. Оскалиться и закатить глаза. Привычно попытаться схватиться и удержаться – упустить каждый шанс и провалить каждую попытку. Едва избежать падения, когда под пальцами ничего надежнее склизкого камня. Мокрая челка липнет ко лбу, лезет в глаза. Скатывающиеся по переносице капли задерживаются на кончике носа – падают, стекают струей. И без того потревоженная гладь гулко смыкается над ними, принимает обратно. Стоит зафиксироваться здесь, как тут же всегда остающиеся сухими и горячими ладони перехватывают под животом – сжимают, щипают кожу на бедрах, оставляют синяки, которые днем Наоя скроет под бесконечными слоями одежды, но ночью с маниакальным благоговением проследит кончиками собственных пальцев. Надавит немного сильнее, чтобы сохранить подольше. Щемящее от счастья признания сердце загнанно колотится в груди, упивается хрустом, с которым Тоджи сдавливает их переплетенные пальцы. Наоя ощущает пробежавший по коже холодок задолго до того, как услышит снисходительную ухмылку в голосе другого: – Ты же так этого хотел. Наоя много чего хотел. Еще больше – хочет. Хочет, чтобы Тоджи сорвался. Рвал его на части. Разрывал. Отрывал от него огромные, кровоточащие куски, пока мясо еще теплое. Копался во внутренностях. Запускал пальцы под ребра, выворачивал их. Шумно, жадно жрал. Уничтожал всё, из чего состоит Наоя. Насильно удерживал в сознании, принуждая смотреть, как впихивает Наое в глотку его же собственные органы, сжимает челюсти, заставляя перемалывать самого себя. Терпеть осколки костей, впивающихся в десны, крошащихся на зубах со скрежетом. Глотать эту тающую на языке кашу, сладко наполняющую нутро. Хочет, чтобы Тоджи наполнил его до отказа. Чтобы живот раздувался и трещал от литров смешавшихся внутри крови и спермы: столько, что невозможно вместить в живом существе. Так много. Всхлип срывается с губ – Наоя ненавидит собственную неспособность принять целиком абсолютно все, что способен предложить ему Тоджи. Горчащая на языке кислота разъедает изнутри, когда он решает, что Тоджи не пожирает его именно потому, что возможности Наои ограничены. Жужжащее под кожей желание родиться заново. Никогда не быть мужчиной, лишь бы быть способным собственным телом создать неоспоримое доказательство их близости. Боль от неутолимой, безнадежной страсти сушит горло. Заставляет наклониться. Безропотно принять и позволить металлическому вкусу наполнить пасть. Подавить сдавивший глотку рвотный рефлекс и пропустить жидкость по трахее, наполнить ею булькающий желудок. Лакает, пока язык не сведет, а подступающее чувство тошноты не сведет с ума. Челюсти непроизвольно сжимаются. Слюна капает с подбородка, мешаясь с кровью, которой Наоя пытается напиться. Пространство вокруг дрожит, сужается. Картинка становится бесконечно тяжелой. Прикрывает глаза. Руки скользят. Навалившаяся, тянущая к полу усталость не прогоняет слабую надежду: захлебнувшийся во сне Наоя не разочарует, не помешает Тоджи продолжить вбиваться в него и закончить. Стоит разжать пальцы, отпустить руку другого – ладонь Тоджи оказывается под челюстью до того, как Наоя позволит жидкости снова ворваться и разорвать легкие. – Хотя бы… – пальцы дрожат, с трудом удерживая завязки. Дергает, не осознавая, что лишь сильнее затягивая узел. – Отсосать… хочу… Наоя нетерпеливо облизывается. Не понимает, как дотянуться до Тоджи. Узел, удерживающий брюки, кажется удавкой на собственной шее. Глаза слепо бегают в поисках подсказки. Тоджи откидывает его руки, хватает за пряди на затылке – заставляет задрать голову. Наоя шипит. Ухмыляется, видя раздражение на лице, которое неуловимо похоже на его собственное, но в сотни раз прекраснее. Тоджи идеален в отличие от Наои – свободной рукой распускает шнурки. – Для шлюхи ты слишком заторможен. Когда горячая тяжесть с тихим шлепком касается щеки, Наоя уже хочет кончить – прикрывает глаза, не сдерживая стон. Тихо смеется, мокро проводя длинным языком вдоль плоти. Скалится: – Я стану лучше. Наоя находит себя прижатым спиной к тяжело вздымающейся груди Тоджи. Не уверен, как давно обессиленно опирается затылком о его плечо. Лишь слышит собственное рваное дыхание. Пульсирующая боль в голове. Тоджи кусает за шею, впивается клыками в жилы, вызывая воющий стон. Наоя вздрагивает, встречая обращенный к нему тяжелый взгляд снизу. – Глотай. Вязкая горечь согревает внутренности, медленно спускаясь по пищеводу. Наоя вылизывает ладони, успевшие поймать просочившуюся сквозь губы сперму. Хмурится, когда Тоджи щурится. Чужой взгляд странно липнет к коже, ложится пленкой. Жар охватывает мозг, затапливает кипятком. Каждый всплеск у колен отзывается в черепной коробке ударом. Наоя дергается в сторону – его щеки оказываются зажатыми между сильными пальцами. – Куда ты собрался? Почему-то, мотая головой, кажется, что вот-вот упадет. Наоя рычит, когда глухо стукается затылком о камень. Теплые, густые волны крови с громким плеском тяжело наталкиваются друг на друга, сходятся у него на груди. Затекают в уши, обращая каждый звук в гул. Попадают в глаза, отчего ресницы склеиваются, становясь неподъемными. Воздуха недостаточно. Слезы стекают сами по себе, когда жидкость забивается в ноздри. Тоджи оказывается сверху. Тянет ткань, обнажает плечи Наои. Его ищущие губы на ключицах отвлекают от задранных ног. Зудящее под шкурой возбуждение начинает раздражать своей неумной требовательностью. Становится тесно в клетке из самого себя. Наоя, психуя, словно пытаясь освободиться, спрятаться от самого себя, подается назад, с силой ударяется спиной о грудь – Тоджи остается неподвижным. – Больно, – бормочет Наоя, сильнее прижимаясь, желая слиться в одно, раствориться. – Больно… Больно!.. Жесткий толчок – шипение сквозь зубы. Покалывающий внизу живота жар обращается режущей болью. Наоя проводит тыльной стороной ладони по щеке – замирает, когда в нос ударяет сладкий металл. Дыхание учащается. Сердце колотится в глотке. Не узнает, кто перед ним – черты искажаются настолько, что внутри все обрывается. Зрачками бегает, пытаясь уцепиться, найти что-то, что знакомо и понятно. – Дыши. Голос проникает в воспаленное сознание, игнорируя толщу роящихся там бессвязных, рваных мыслей, перебивающих друг друга, нигде не начинающихся и нигде не заканчивающихся. Проникает, находит, удерживает. Наоя судорожно втягивает воздух носом. Реальность такая отвратительная. Наоя давится смехом, когда Тоджи рвет его. Насаживается сам, уничтожая и без того сбитый ритм. Еще. – Скажи, как тебе хорошо, Наоя. Тоджи душит его поцелуем, настойчиво проникает языком. Цепляется зубами за губу, оттягивает. Хрипло шепчет: – Давай. В голове ничего, кроме слепой одержимости преследованием. Надрыв в груди. Жажда. Пощечина. Требование. Наоя не видит. Но кивает, забыв, что от него требовалось. – Хороший мальчик. Больно. Бесконечно. Глубоко вдыхает. Вместо облегчения – хрип и страх не вспомнить, как выдохнуть. Тяжелый запах гнили и плесени подвала, вросший в каждое чувство. Ищет спасение под кончиками пальцами, касается шрама Тоджи – загрубевшая кожа покалывает. Ощущение опасности захлестывает. Когда давление у корня языка становится невыносимым, Наоя падает вперед, ударясь ладонями. Выблевывает из себя что-то обжигающее гортань. Кашляет – его рвет сильнее. Дрожит – пространство перед ним кружится с удвоенной скоростью. Бесконечный поток сожалений и желаний проносится сквозь мгновение, ощущающееся последним. Ладонь на задней части шеи. Ей стоит надавить, вжать его в этот беспокойный, бездонный бассейн и держать, пока кровь не перестанет пузыриться над поверхностью. Наоя должен испугаться, поддаться инстинкту самосохранения. Что-то в нем кричит, но не способно заглушить успокаивающее тихое тепло. – Тебе правда стоит быть осторожнее. Да, ему правда стоит. Может быть, так и есть. Хотя бы в следующей жизни быть осторожнее. Почти упускает чужие пальцы, требовательно проникшие в рот. Тоджи давит на язык сильнее, заставляет открыть рот шире. Челюсти поддаются с щелчком, чтобы Наоя с громким кашлем позволил скопившейся крови выплеснуться наружу. Пытается отстраниться, когда желудок больно сжимается – сильная рука на затылке продолжает держать на месте. Бордовая, почти черная вязкая жидкость тянется от посиневших губ Наои к длинным пальцам Тоджи. Наоя давно здесь. Настолько, что пропитанная насквозь юката достаточно тяжела, чтобы тянуть его ко дну. Запоздалое ощущение холодного подвала теряется, не успев закрепиться в сознании, когда Тоджи заправляет испачканную, склеившуюся прядь Наои ему за ухо: – Я не против тебе потакать, но придётся стараться лучше, пацан, – мурлычет Тоджи, оставляя невесомый поцелуй на макушке. Наоя послушно, слабо кивает. И все же ужас не уменьшает удовольствия – он в очередной раз обратил на себя внимание Тоджи. Тоджи всегда должен смотреть на Наою. Наоя всегда с готовностью напомнит ему об этом.