Фарфоровые лица / Porcelain faces

‎Его движения были плавными. Дверь мягко закрылась за его спиной, и щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел, отрезая их от всего остального мира, оставляя только вдвоём в этом душном, прокуренном чужим одеколоном пространстве. На его лице играла улыбка - мягкая, тёплая, почти нежная, та самая фарфоровая маска, за которой пряталась бездна. Но глаза оставались прежними: тёмными, голодными. ‎— Хару, – произнёс он, и его голос прозвучал ласково, — Ты вернулся. Я знал. Знал, что ты придёшь ко мне сам. Ты всегда был таким предсказуемым, и именно за это я тебя так сильно люблю. ‎Сердце Хару колотилось где-то в горле, а в животе разрастался холодный, липкий ком страха - не того страха, что бодрит и заставляет бежать, а того, что парализует. Он знал этот взгляд. Знал эту улыбку. ‎— Нам нужно поговорить, – сказал Умути, делая шаг вперёд, и Хару почувствовал, как захлопывается ловушка. Дверь заперта. И никто в этом мире не знает, где он сейчас находится. Кроме записки на подушке, которая лгала про магазин и завтрак. ‎— Я… я за этим и приехал, – голос Хару дрогнул. Он ненавидел себя за эту дрожь, за то, как жалко звучит его голос, но ничего не мог поделать. — Я хочу, чтобы ты отменил интервью. Прекрати это. Между нами ничего нет. ‎— Ничего нет? – Умути улыбнулся шире и приблизился вплотную. От него пахло чем-то химическим, стерильным, чужим, но под этим запахом угадывалось что-то ещё: тёплое, почти родное, и от этого становилось только страшнее. — Ты правда в это веришь, моё сокровище? ‎Он подался вперёд, и Хару почувствовал, как длинные, изящные пальцы легли на его щёку. Прикосновение было нежным, почти любовным, именно так касаются самой дорогой вещи, самого хрупкого фарфора. Большой палец Умути провёл по скуле, очертил линию подбородка, и Хару замер, парализованный страхом, который смешивался с отвращением. ‎— Ты ведь чувствуешь это, правда? – прошептал Умути, наклоняясь ближе, так близко, что его горячее дыхание обожгло губы Хару. Его голос был гипнотическим. — Твоя интуиция. То, как ты читаешь людей. Как чувствуешь ложь. Это не талант, Хару. Это способность. Моя способность. Ты создан из моего генома. Ты - моя копия. Моё продолжение. Мы связаны на уровне крови, на уровне самой сути. ‎— Что это все значит, о каких способностях идёт речь, ты с ума сошёл! – возмущённо произнёс Хару, его голос дрожал. ‎— Вспомни наш самый первый поцелуй. – лидер приблизился к уху младшего. — Тот поцелуй, о котором ты забыл из-за моей способности. ‎— О чём ты... – Хару не закончил говорить, ведь на него резко нахлынули воспоминания, "Проект №5-UH."; "Досье"; "Дата рождения - прочерк"; "Лабораторный комплекс «Омега»". Вот, что он тогда забыл. ‎Умути посмотрел в глаза младшего, его губы растянулись в ухмылку. ‎— Вижу, ты вспомнил. А теперь нам нужно пойти вдвоём туда - где мы были созданы. ‎— Нет, я не оставлю своего брата – произнёс Хару, и его голос дрожал уже меньше. ‎— Руи знал обо всем изначально, но выбирал молчать, врать тебе в лицо о том, что ничего не знает, – выдохнул Умути, и вторая его ладонь легла на талию Хару, притягивая ближе, вжимая его тело в своё. ‎Хару видел желание, которое горело в глазах Умути нечеловеческим огнём и делало его слова правдивыми. ‎Умути наклонился, его губы жадно захватили в поцелуе губы младшего. Глубоко. Голодно. С той болезненной, собственнической страстью, с какой человек целует собственное отражение в зеркале, мечтая слиться с ним воедино. Его губы были тёплыми и мягкими, но поцелуй ощущался как кража - как будто он выпивал из Хару волю, дыхание, саму жизнь. ‎Внутри младшего горело чувство отвращения смешанного с яростью от происходящего. Не думая, он резко, отчаянно вывернулся. Его ладонь взлетела и звонко ударила Умути по лицу. Пощёчина разнеслась по комнате как выстрел, разорвав удушающую тишину. ‎Умути отшатнулся. На щеке вспыхнул красный след. Мгновение он был неподвижен, потом медленно прикоснулся к месту удара кончиками пальцев. Его взгляд изменился, его мягкость исчезла, сменившись чем-то тёмным. Страсть, только что горевшая в нём, обратилась в ярость. ‎— Ты… ударил меня, – прошептал он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. ‎— Даже если Руи не рассказывал, то во благо мне, – голос Хару дрожал, но он не отступал. Внутри всё кричало от ужаса, но он заставил себя стоять прямо. — Вместо любви, ты одержим. Это болезнь. ‎— Ты не понимаешь, сколько я ждал, — Умути шагнул к нему, и Хару попятился, пока спина не упёрлась в стену. — Я создан для тебя. Ты создан для меня. Каждая твоя клетка - моя. А ты выбираешь его? Своего брата? Что он может дать тебе такого, чего не могу я? ‎— Всё, – выдохнул Хару. — Он даёт мне любовь, заботу и тепло. А не это. ‎Умути почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Злость нахлынула липкой, душной волной, сжала горло, затуманила взгляд. В ушах зашумело, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Он не думал – только чувствовал эту слепую, обжигающую ярость, что толкала его вперёд, заставляя дышать прерывисто и часто. Его терпение лопнуло. Без предупреждения, без крика, он толкает Хару. Это был лишь глухой рывок плеча. С силой, которую Хару не ожидал. Он отлетел и сильно ударился затылком о стену. Глухой, влажный звук. Вспышка боли - острой, ослепительной. Перед глазами поплыло, комната закачалась, и Хару сполз по стене, прижав ладонь к затылку. Пальцы стали мокрыми и тёплыми. По ним стекала кровь. ‎Умути стоял над ним, тяжело дыша. На бледном лице горел лихорадочный, безумный огонь, в котором смешались неутолённая страсть и ярость отвергнутого. Он смотрел на Хару сверху вниз, и в этом взгляде было, что-то такое пугающе близкое, что Хару почувствовал себя голым, разобранным, прозрачным. ‎— Ты вынуждаешь меня, – прошептал Умути, и его голос дрогнул от боли и желания. — Я не хотел. Ты ведь знаешь, как ты мне дорог. Но теперь… ‎Он вытащил из кармана шприц. Маленький, наполненный прозрачной жидкостью, которая мерцала в свете лампы. Игла блеснула - тонкая, острая, холодная. Хару смотрел на неё расширенными от ужаса глазами. Страх затопил всё его тело, заставил сердце биться где-то в висках. ‎— Это просто усыпит тебя, – голос Умути стал мягким, почти колыбельным. Он опустился на корточки рядом с младшим, и его лицо оказалось так близко, что Хару снова почувствовал его дыхание на своей коже. — Ты проснёшься уже дома. В капсуле. И мы начнём заново. Я всё исправлю. Останешься только ты и я. Как и должно быть. ‎Хару попытался отползти. Голова кружилась, тело не слушалось, кровь из разбитого затылка стекала по шее, пропитывала ворот футболки, капала на пол. Он цеплялся за реальность, за остатки сознания, но перед глазами всё плыло. Последнее, что он видел чётко - лицо Умути, склонившееся над ним с выражением той самой тёмной, больной нежности, которую тот называл любовью. ‎— Тише, – прошептал Умути, поднося шприц к шее Хару. Игла коснулась кожи. Хару вздрогнул всем телом, но отстраниться уже не мог. — Всё будет хорошо. Ты забудешь. Ты всё забудешь. И мы наконец-то будем вместе. ‎Большой палец Умути лёг на поршень. Хару смотрел в эти бездонные, голодные глаза, полные страсти, похожей на помешательство, и чувствовал, как реальность ускользает, растворяется в мутной пелене ужаса и бессилия. ‎— Сладких снов, моё сокровище. ‎