Что-то кроме пустоты

Небо в уже привычную приветливую сеточку купола сегодня было серо, как табачный дым, обещало затяжной дождь или чего похуже. Разумеется, ничего из обещанного не сбудется, всё достанется пустоши. Под куполом может быть пораньше включат уличный свет. Бродяга думает, что теоретически его настроение могло быть подходящим, чтобы закурить. В Полисе не было табака. Курение — способ справиться со стрессом, заместить некомфортные эмоции, снять напряжение. Так когда-то объяснял Бард. В Полисе такого не бывает, а для подтверждения статусности есть иные способы. У изгоев табак был, но немного, небольшой эксперимент, попытка возрождения культуры, не самой ее полезной части. С другой стороны, уж им то точно было отчего снимать стресс. Бродяге тогда курить не нравилось, едкий дым выедал лёгкие, горько-кислый вкус не приносил никакого утешения. Но пару раз он пробовал, конечно. Все пробовали, даже их нежная Муза, хотя бы от праздного любопытства. Сейчас бы он, возможно, закурил. Не потому что было плохо, а потому что было совсем никак, и мерзкий вкус может дал бы почувствовать хоть что-то. Воспоминания о лагере, табаке, сестре и отце должны были быть сладко-горькими, полными сожаления, боли, скрытого в них тепла. Но теперь не было ничего, кроме апатии и полного безразличия и к прошлому, и к будущему. Он едва ли мог вспомнить, кем именно является, и воспоминания его были знаниями, как бездушные страницы книг или экраны гаджетов, перечисление фактов. Бродяга помнил, что чувствовал когда-то, и помнил смутно, как это. Теперь он не чувствовал ничего. Не знал, согласился бы, если бы кто-то предложил всё вернуть, или слишком испугался бы задохнуться от боли, но рядом в любом случае никого не осталось, кто бы мог. В принципе никого не осталось. Его поселили в маленькую квартиру в районе, название которого бы ему ничего не дало, привели в приличный по мнению, видимо, жителей Полиса вид. Негласный арест в относительно комфортных условиях, видимо, из уважения к памяти Барда, или из общей концепции гуманизма, сложно сказать. Ему было всё равно. Браслет на руке сиял мягким медным светом, держал лучше любых наручников. Бродяга не выходил из квартиры, не пытался, не видел смысла, не видел, что делать ему там. Возможно, он бы умер от голода и собственного безразличия практически сразу, но из каких-то своих соображений Тесей отправлял к нему кого-то, кто приносил еду. Они, безликие, здоровались, иногда что-то спрашивали. Он им отвечал. На речи о том, чтобы адаптироваться, влиться в общество — отказом, у него не было причин этого хотеть. На вопросы о делах, состоянии, вежливым равнодушием. В них было побольше жизни, чем в нем, больше желаний и стремлений, даже в медных. Он догадывался, что дело не только в браслетах, что полное безразличие жителей убило бы город ещё давно, но не думал об этом. Ему было всё равно. Люди как будто хотели его на что-то сподвигнуть, но не настаивали, будто уважали его мнение и чувства. Будто не было той грубости и силы, с которой его оттаскивали от тела Барда, надевали браслет, будто это всё был кто-то другой. Не связанный с людьми, чьих лиц и голосов он не запоминал настолько, что даже не смог бы сказать, менялись ли они и как часто. Конечно, на самом деле что первые, что вторые просто следовали приказу. Но во время столкновений Бродягу, вероятно, ненавидели. Сейчас же к нему едва ли относятся хоть как-то. Просто есть понятия о том, как следует себя вести. Персей же сейчас не смог бы сказать даже того, сколько времени это всё продолжается. Однажды вместо безликих и улыбающихся работников неизвестных ему служб, которые приходили и открывали его двери своими ключами не спрашивая и не стучась, он увидел одно знакомое. То, что было напротив кого-то на площади, кажется, целую одну жизнь назад. Мальчишка, которыму Бард так управшивал пожать руку. Они друг друга тогда так ненавидели, хоть свару ни один из них так и не начал. Впрочем, ведь, и не остановил. Сейчас в глазах напротив нет агрессии, в его собственных её тоже нет, там только пепел, а их спор уже не имеет никакого смысла. Бродяга похоронил родных, своими руками практически выкопал им могилы, а все идеалы перед глазами потеряли какую-либо чёткость. То ли его обманули, то ли он сам себя обманул. Поэтому при виде знакомого лица он молча кивает, даже не встаёт — всё равно тут никому нет дела до того, чем он занят или, наоборот, не занят, и проявлять формальный интерес не обязательно. Белая с золотом сияющая чужая фигура смотрится неуместно в маленьком пространстве квартиры. Слишком большая шишка, слишком не безликий, явно неподходящая кандидатура для курьерской доставки еды упрямому полупленнику полу-а чёрт знает, кто он тут вообще. Бродяга, тем не менее, не собирается спрашивать. Может, у всех курьеров просто массовый отгул, всеобщий праздник с обязательным выходным, годовщина начала массового ношения браслетов или ещё какая-нибудь фигня, а ответственный приверженец порядка в золотом браслете — правильный мальчик, и не хочет морить его голодом лишний день. Эта мысль кажется практически смешной — невероятное достижение в последнее время. Гость тем временем явно не планирует молча уйти. Присаживается напротив, некомфортно смотрит в глаза. Некоторое время назад люди могли получить от него по лицу и за меньшее. Сейчас Персей предпочитает опустить взгляд. — Бродяга, — начинает гость совсем не так, как начинают безликие, когда хотят, чтобы он влился в их стройные ряды. — Для Бродяги я веду слишком оседлый образ жизни, — это почти сожаление, но оно, тем не менее, не пробивает панцирь. — Зови меня Персей. Чего хотел? — Прекрасно, Персей. Ты знаешь, кто я? — от гостя едва заметно несёт кофе. Запах более изысканный, менее горький и жжёный, чем помнится от тех зёрен, что росли в одной из их теплиц, которые они обжаривали, как умели, а потом мололи старой ручной кофемолкой и варили в котле над костром, но вполне узнаваемый. — Виделись, но не помню, чтобы нас представляли, — он не пытается быть нейтральным, как с прочими, показывает жалкие остатки характера, хоть и не испытывает злости. Может быть от того, что знает — этот человек помнит его другим, помнит его скалящимся врагом. — Брут. Тебя не слишком интересуют дела Полиса, да? Сидишь тут как в норе. Ты можешь выходить, ты знаешь? — Мне выдавали ключи. Невелика ценность, такие же у каждой собаки есть. Зачем ты пришёл? — Мысли о стерильной улице не вызывают ничего, кроме отголоска тошноты, но нет смысла говорить об этом с чужаком. — Хотел понять, почему и ради чего мой лучший друг отрёкся от всего и бросил нас. Ты громче всех орал про свободу на улицах города, может, объяснишь? — Лучший друг? Икар что ли? И верно, у него же был высокий статус. Но кто бы мог подумать, что у него были такие преданные идеалам Тесея друзья. Прости, Брут, я не могу тебе ничем помочь. Я много думал об этом, и кажется мне, что мы с твоим другом по разному поняли и саму свободу, и как именно следует к ней идти. Тем более, с этой штукой, — Персей слегка поморщился, тряхнув рукой. Это был, пожалуй, самый длинный его монолог за то время, которое он провёл здесь то в полной пустоте, то в собственных мыслях. — Может, тебе бы больше помогла моя сестра, но она умерла. — Браслет нужен не чтобы тебе навредить. Браслеты нас защищают, — Брут укоризненно прищурил глаза. — Я знаю, что у тебя горе, тебе это необходимо больше других. — Я думал, у тебя ко мне вопросы, а не нравоучения. Вы лишили меня права даже возжелать вздёрнуться на ближайшем суку, я бы разозлился на вас, если бы только мог. Твоё счастье, что сейчас мне плевать и на тебя, и на ваши побрякушки. Брут не настаивает на полемике, поднимает руки в извиняющем жесте. Хочет, чтобы Персей продолжал. Бродяга не знает, что может ему рассказать о свободе, о себе, о своей странной, дружной, но уже мёртвой семье, об Икаре… Тем более не знает, что хочет рассказать странному, малознакомому человеку, воплощению Полиса и его правил, который из своих эгоистичных мотивов захотел это всё услышать. Чувствует себя лягушкой на столе учёного, которому не терпится её вскрыть, узнать, что прячется под скользкой кожей. Когда-то они с его дорогой сестрой сидели у костра, вдыхали сухой воздух, и она говорила про полёты и звёзды. Он слушал её, но думал о полётах совсем других, о хищных птицах и пикировках за добычей. Он всегда больше думал об оружии, всегда считал себя тем, кто продолжит нападать и бороться несмотря ни на что. Защищать близких и нести огнем и мечом свои идеи, привлекая к своему походу всё больше людей. Для него этот огонь, призванный очистить мир от всяческой несправедливости и оков, призванный объединить людей в едином порыве, и был свободой. Сейчас же он смотрел в лицо человеку, который считал благом невозможность оплакать близких так, как они того заслуживали. Прочувствовать достаточно, что их и правда нет, что он остался один. И этот человек спрашивал у него, почему другой человек, наслушавшись речей о небе и свободе выбрал улететь прочь, оставив позади тех, кто был не в силах последовать за ним. Потому что они были лучшими друзьями, и всё равно не смогли друг друга понять. Бард бы, наверное, объяснил. Он умел разговаривать, даже с дураками или умниками, не способными слышать никого, кроме себя. Персей не умел. — Представь, что у тебя забрали ноги и руки, — наконец говорит он. — Не отрезали, никакой боли. Их просто нет, а они были всю жизнь. Даже если ты иногда их ломал или царапал. Вот тоже самое у меня сейчас в голове. Я с тобой говорю так долго, как ни с кем здесь ещё не говорил. Я знаю, что злился бы на тебя гораздо сильнее, не будь на мне этого. Знаю, но не чувствую. А ты меня спрашиваешь про Икара. Я тебе могу сказать только то, что сам выбирал бы иначе, потому что я не изобретатель и не флагоносец, я всегда был в первую очередь воином, и решай я что-то тогда, когда он собирался лететь… Но я уже ничего не решал, так что это неважно. — Мой браслет был отключён какое-то время. Я удостоверился, что этого слишком много, чтобы справляться, когда случается что-то непредвиденное. — Это вопрос привычки, Брут. Излишнего для тебя и недостающего для меня настолько, что сейчас ты, считай, разговариваешь с трупом, — Персей звучит устало, разговор их очевидно заходит в тупик. — Ты держишься на удивление неплохо для трупа, — хотя это и ничто в сравнении с тем огнём, что пылал во время их противостояния на площади. Этого никто вслух не говорит. — Ты мог бы сходить к своим родным, попрощаться, не торчать тут безвылазно. — Я мог бы. Но это не имеет смысла, и вряд ли найдётся человек, который снял бы с меня браслет хоть на минуту, чтобы моё горе стало искренним. — Когда я последний раз поддался на подобные просьбы, погибла твоя сестра, как прямое следствие, между прочим. Ты вообще элемент непредсказуемый, и нет гарантии, что не начнёшь беспорядки в ту же секунду. — Ты, разумеется, прав. Поэтому я не иду на кладбище. Я, который мог бы хотеть с ними проститься по-настоящему, просто не может туда прийти, а остальное — издёвка над мёртвыми. Хуже наших с тобой попыток говорить о свободе. Разговор неловко стих. Он вообще выходил плохим, кособоким и бессмысленным, продолжать — насилие. Они разные, не стыкующиеся между собой элементы. Две крайности, обе забиты под плинтус всем произошедшим. — Мы ведь похожи, ты не находишь? выводы. — Говоришь так, как будто не сильно и скорбишь по своему улетевшему другу, — отмечает Персей. — Мы оба выбрали. Не друг друга и не нашу дружбу. Не о чем скорбеть, — вот сейчас Брут практически наверняка врёт или талантливо недоговаривает. Жалеть в контексте ситуации можно о многом, даже выбросив из уравнения личные отношения. Но это всё ещё его право, а Персею всё ещё не интересно лезть в чужие дела. — Ты можешь сделать свет не таким ярким? — вдруг спрашивает Бродяга. — Я не слишком разбираюсь в вашей технике, инструкцию к лампочке никому не пришло в голову оставлять. Режет. Квартира залита ярким белым светом, основное предпочтение большинства жителей Полиса, базовая настройка. Сидеть без него вообще не вариант — за окном уже опустились сумерки. Будь Бродяга один, он бы предпочёл полумрак, темноту — в принципе, всё равно что, лишь бы не было по глазам, но столь же холодно белый, как местное освещение, гость путает планы. Раз уж говорит о какой-то помощи, пускай поможет так. Глазам. Копошения в задушенной ошейниками и ограничителями душе звучат гораздо менее перспективно. Брут копается в экране настроек умного дома, делает лампы теплее, не такими интенсивными. От изменившего освещения сам выглядит менее холодным и вылощеным. Более уставшим и живым. Не спрашивает, почему Персей ещё давно не попросил о помощи любого из тех, кто заявлялся к нему на порог. Брут живёт в коконе разочарования и вины последние месяцы. Они фоновые, тягучие как патока, золотой браслет такое даже не замечает. Это его новая форма стабильности. Он жалеет о многом, и больше не знает, что делать с хаосом вокруг. В привычную и правильную систему мир так и не вернулся, ни браслеты, ни купол, ни отсутствие всех, кто мог бы внести смуту в порядок вокруг ничего не исправили. Он всю сознательную, взрослую жизнь выступал за порядок, развитие, безопасность, и никогда — за взрывы, сломанные жизни и танцы на костях. Неожиданно оказалось остаться в таких убеждениях в меньшинстве. Неожиданно быть замешанным по уши в этом, как будто ему больше всех было надо. Ему не было надо совсем ничего из происходящего. Ему бы глоток жизни и прежней веры в то, что он делает. Ему бы понять, что и почему с ними всеми произошло. Быть может, немного себя в своих же глазах оправдать. Поэтому он приходит к тому, что был за взрывы, по крайней мере, раньше был. Пытается понять, зачем и ради чего всё это. — Я сейчас разговариваю с тобой или с Тесеем? — уточняет он. Можно понять, наверняка с его точки зрения Тесей бы вполне мог прислать кого-то поговорить с дальнейшими не самыми приятными целями. Может, ужесточить по сути отсутствующее наказание за неправильный ответ. Более реалистично, чем носитель золотого браслета, которому настолько не на что больше тратить свою жизнь. — Со мной, Тесея мнение окружающих о случившемся волнует мало. Тем более, твоё, — Брут пожимает плечами. — Ну так? Ответишь? — Отвечу. Слишком вдохновлённый и ведомый, ему достаточно легко что-то внушить, пусть дальше он и будет держаться за понравившуюся мысль до конца. С моей точки зрения — ненадёжный. Мечтатель. На Музу похож этим. В какой-то момент мы практически сошлись во взглядах, но чего-то всё-таки не хватило, видимо. Мне в любом случае сейчас сложно судить, в итоге что можно сказать-то, кроме того, что он сейчас где-то там, а я… Здесь. С тобой говорю. — Бродяга усмехнулся. Продолжать мысль не стал, оставил витать в воздухе — и так сказал достаточно много. Брут кивнул, в кое-то веке не выглядя как учёный, смотрящий на интересный образец. Икара он всё ещё пытался понять. Чужие слова — тоже деталь. Неприятная, потому что одного из своих идейных вдохновителей времён короткого и безумного сожительства Полиса и изгоев Икар даже не попытался забрать с собой. Насколько Брут знал, даже не удосужился спросить, где он. Остаться хоть на чьей-нибудь стороне, кроме своей собственной. Что ж, не самые приятные открытия о когда-то дорогих и близких. Брут порывается «создать благоприятный фон», как он сам об этом говорит. Звуки, запахи в доме, попытки в комфорт, насколько клетка вообще может стать комфортной. Персей наотрез отказывается от любых призванных заполнить пустоту имитаций — вероятно, это для него тоже самое, что стоять перед могилами родных и не чувствовать горе и вину в той мере, в которой он мог бы. Как никогда так и не начинающий идти дождь, каким бы ни было небо в прорехах купольной клетки. Звуки и запахи, их синтезированный привкус, это всё может сделать хуже, никак не лучше. Бродяга хочет остаться верен заполонившей дом пустоте. С этим достаточно сложно спорить — большую часть времени Брута здесь нет, он всё равно не может ничего контролировать насильно, да и не хочет, всеми попытками насильно пропихивать кому-то очевидные истины он сыт по горло. Происходящее сейчас гротескно напоминает игру в куклы с пленником, который всё равно не будет по-настоящему сопротивляться, но оно, по-крайней мере, если не добровольное, то не совсем уж принудительное. Они находят компромисс. Точнее, Брут находит вариант, который лучше, чем ничего, но не вступает в противоречие с выставленными условиями. Приносит приветливо журчащий домашний фонтан, специально без подсветки и футуризма в дизайне, хотя при нынешних модных тенденциях это было чуть сложнее найти в магазине. Бродяга косится, но ничего не говорит, не спорит. Также не спорит с мешочками-саше, наполненными сухими растениями — роскошь, выращено в ограниченном количестве, не так много места можно выделить, чтобы вместо еды выращивать ароматные травы. У Брута в любом случае достаточно много денег и мало причин их тратить в большом количестве. Его наконец устраивает атмосфера в доме, и пускай Персей пока не выглядит сильно вдохновлённым, но Брут знает, что такие мелочи влияют на людей куда больше, чем кажется им самим. Квартира действительно становится уютнее, нет больше сквозящей страшной тишины. Это действительно компромисс, потому что по сути, обе стороны не получают своего, спроектированные для города игрушки с сухоцветами ли, с «настоящими» звуками природы, всё ещё игрушки. Дорогие, на ценителя, тоже искусственные. Но в них настоящего ровно настолько больше, чем в системах имитации умного дома, чтобы Персей смирился, по крайней мере, сейчас. Бруту ограничения бессмысленно неудобно связывают руки, и новый проект по проведению пленных изгоев в норму явно не собирается выполняться легко и с отличием. Ему надо преодолевать, как и всегда. С другой стороны, разобравшийся в кофемашине Персей в какой-то раз их посиделок сам делает им обоим кофе, и это уже ощущается маленькой победой, даже если это формальная благодарность за труды. Просто Брут очень давно ни в чём не побеждал, так что согласен довольствоваться малым. Базовым гостеприимством от медного, например. Бродяга не знает, что тормошит его на самом деле, забавные попытки его уже постоянного гостя сделать его жизнь удобнее и живее или впервые за долгое время увиденный шанс. Брут зря обмолвился, что вообще-то в теории мог бы сделать что-то с браслетом, что кто-то его на это уговаривал, а он поддался. Зря постарался заинтересовать заново происходящим вокруг, если только не хотел рано или поздно выпустить его из клетки. Пока, очевидно, не хотел, заполнял собственную пустоту внутри помощью, спасением утопающего. Адаптацией. Вот только, смотреть на таких, как Бродяга, свысока, наивно. Он же помнит — без браслета ему было лучше. Горестно или радостно, но это единственный способ стать вновь собой, а значит, к этому имеет смысл стремиться, раз уж сейчас у него и вовсе ничего нет. В одиночестве и без эмоций, затмевающих голос разума, он взрослеет и учится подбирать ключи. Выбирать, какие слова следует говорить. Обманывать он не хочет, но хочет выжить и вновь стать тем, кем был когда-то. Пока что он соглашается на то, что Брут считает терапией. Где-то в глубине души возможно действительно думает, что было бы здорово объяснить ему так, чтобы он понял, но в прошлый раз, с Икаром, так и не вышло, а в этот — ещё сложнее. Другой человек, принципиальнее, приземлённее, другие обстоятельства, связанные руки, перебитые крылья. Клеточка купола над их головами. Отсутствие выхода. Так или иначе, журчание воды действительно успокаивает. Расслабляет. Их обоих, на самом деле. Может, Брута даже больше, он как будто бы в целом не отдыхал излишне давно, и за пределами их странного взаимодействия работы у него бесконечно много, а чего-то своего до обидного мало. Впрочем, он редко говорит о том, что осталось за дверьми - справедливо полагает, что вот уж что не нужно бывшему изгою, так это рассуждения о технологиях отвергаемого им города и работой над ними. Безопасных тем на самом деле не так много, как хотелось бы, но они есть. Иногда это даже интересно. Обсуждать и сравнивать быт, еду, устройство жизни. Спрашивает в основном Брут, и как инициатор всего мероприятия, и как учёный, по природе своей достаточно пытливый, тем более когда факты так удобно и безопасно сами идут в руки. Беззубые попытки Бродяги огрызаться не в счёт.  До Брута на удивление никому нет дела. Казалось бы, после исчезновения Икара раненный город должен был извергнуть из себя кого-то на его место, ориентир, кумир толпы, путеводная нить, но сейчас Тесей предпочитает безликие технические команды, где у каждого своя, мизерная роль. Номинально Брут ими руководит, направляет, организовывает, по факту — практически ничего не может исследовать и изучать сам, закапывается в распределении задач, отчётах, сведении всего в единую систему, и от этого тоже тоскует. Он ведь, в конце концов, изобретатель, а не машинка для организации такого количества команд, что ни в один проект полноценно и не вникнешь. Неприятно и пусто от этого настолько, что однажды он высказывается на грани колкой злости перед Персеем. Сжимает излишне сильно в руках фрукт, который пытался до того очистить, жмурится от сока, брызнувшего в лицо. — Ого, по местным меркам практически нервный срыв, — констатирует Бродяга и тянется за салфетками. Даже в его системе ценностей сидеть с липким лицом — удовольствие ниже среднего, особенно если день и так не задался. — Держи. Поздравляю, ты окончательно занял место шестерёнки в этой системе, обезличивание — закономерный итог, если стремиться к абсолютной безопасности. Выходит, раньше ты был куда более свободен, чем думал сам, раз тебе до сих пор есть, что терять. Брут думает, что хотел не этого. Чего он хотел, он не знает сам. Вот этой тянущей тоски от потери ощущения , что ты — настоящая единица, личность, важная сама по себе, не как послушный механизм — точно нет. Ни себе, ни кому-то другому. Почему-то вспоминает медную девушку с далекого, целую жизнь назад случившегося дурного ток-шоу. Как она рассказывала о том, что что-то бесценное, важное нашлось и тут же потерялось в ту ночь, когда отключались браслеты. Может быть, она всю жизнь вот так? И вздохнула тогда на секунду, всего на одну с тех пор, как была подростком без браслета? И они все так или иначе живут вот в этом, ненайденном, и Тесей не даёт добро на дополнительные исследования вовсе потому что не знал или забыл. Брут ведь и сам больше всего хотел систему сохранить, но уже не в первый раз оказываться на алтаре этого сохранения тошно. Не укрощение страстей, а оторви и выбрось всё, что не полезная функция. — Глобально, — говорит Персей, — это всё об одном и том же. Всё, что тебя тревожит, браслеты, свобода, чужие выборы, то, что тебя и всех прочих задвигают на любую роль, кроме сколько-то значительной. Части одного процесса, закономерность. Брут ненавидит его за то, что он прав. За то, что медный браслет не оставляет места эмоциональному спору, но зато оставляет выводам, логичным для чужих взглядов. Брут благодарен ему за то, что он может не проживать очередные трещины в основах своего мировоззрения в одиночестве. За то, что чужая рука держит его за плечо, за то, что из его хватки мягко забирают невольную жертву его маленького срыва. С Икаром он как будто бы всегда был за старшего, того, кто всегда решал все проблемы, поэтому со всеми своими сомнениями так и оставался вечно один. В самом конце — тем более. Тут как будто бы тоже, помогать и насаждать добро взялся именно он, поразительно неубиваемое стремление, воистину. Но почему-то выходит совсем иначе.  Он действительно начинает сомневаться в правильности всего происходящего вокруг. Нет, навязанная и анархичная свобода, которую им предлагали изгои, точно не выход, опасность в чистом виде. Но может быть, что-то среднее. Больше раскрывающее потенциал окружающих. Опасная мысль. Брут медленно выдыхает. Сейчас не время и не место сомневаться, расшатывать баланс и попирать столь долго охраняемые им же самим основы. Но Брут умный, он не может бесконечно закрывать глаза. Впрочем, он не озвучивает ничего больше из своих мыслей, не хочет вступать в полемику, выслушивать, как Бродяга опять будет в чем-то прав больше, чем прав в этом Полис. Не абсолютно, в существование абсолютной правды Брут уже не верит. Чувствует себя уставшим, вымотанным вопреки всему влитому в себя кофеину, ловит смешливую мысль, что это же тоже — тонизирующее, возбуждающее психику вещество, глядишь, и его в Полисе однажды не запретят, нет, заменят на безопасный и бесполезный аналог без варианта выбрать, что хотел бы ты сам. Глупость, но отчего-то она не кажется такой уж невозможной. Хочется спать или хотя бы подремать, пока есть минутка. Брут, разумеется, себе такой слабости не позволяет. Цедит ещё одну кружку черного кофе, плотно и горько оседающего на языке. Думает. Ищет ответы. Бродяга медленно, но верно перестаёт быть призраком. Люди не так часто испытывают яркие эмоции, как может хотели бы думать, поэтому браслеты одёргивают их реже, чем кажется, Персею, возможно, тяжелее, потому что он сам по себе достаточно эмоционален, но в общем и целом его апатичное состояние — больше естественная реакция организма, защитная работа психики. Стоило уделить этому вопросу внимание, стоило не оставлять человека в одиночестве, как сломанную и ненужную игрушку, и пустота во взгляде хотя бы иногда стала уходить, а в разговорах появилось больше интереса и инициативы. Конечно, это всё ещё не тот скалящийся изгой с площади, но не то, чтобы Брут горел желанием возрождать именно это. Впрочем, калечные полумеры его  слишком активно думающий над этим вопросом в отсутствии других действительно интересных задач мозг тоже не устраивали. Брут вообще не очень хорошо понимает последнее время свои же собственные цели, потому что очерченные ранее рамки, те, в которых верилось больше, чем во что бы то ни было ещё, очевидно не справляются с той реальностью, в которой он оказался. Зато наконец-то он может немного понять Лию, ту Лию, которая пришла к нему, умоляя снять браслет. Но до этого отчаяния Бруту ещё далеко. И до мыслей о том, чтобы вновь вставать перед выбором, стоит ли прикончить другого человека далеко тоже. Может быть ему нужен, кто-нибудь рядом, кто не будет Икаром, кто постарается объяснить, если что-то взбрело в голову, постарается понять, если что-то взбредёт в голову самому Бруту. Может, это тоже пойдет на пользу. Что-то вроде откровенного разговора при необходимости. Никого, конечно же, нет. Это даже иронично, вот уж какой беды нельзя было подозревать большую часть его жизни, так это одиночество. Вместе против всех, с самого детства и навсегда. Так было. Или казалось только ему. Сейчас у него остались странные осколки в отношениях с Лией и улетевший, бросивший их всех внизу одних Икар. Институт, где безликие подчинённые и бесконечные документы заполняют пространство так, что даже воздуха, чтобы подышать спокойно, не хватает. И странные посиделки с бывшим врагом, с которым из общего — перемолотая сверху донизу одинокая жизнь после одной и той же трагедии, коснувшейся их по-разному. Виновниками которой они по разному же являлись. По крайней мере, от них есть хоть немного тепла. — Мне кажется, — говорит Брут как-то, когда воли и инициативы в чужом взгляде становится хотя бы градуса на три выше нуля, — тебе всё же стоит найти какое-нибудь занятие. Может, агрофермы? Звучит не так плохо. И немного ближе к природе, чем остальной Полис. — Ты опять хочешь продать мне имитацию, — замечает Бродяга. — Или всплывает твоя настоящая тайная миссия по адаптации агрессивного элемента в вашу нормальную жизнь.  Брут вздыхает. Выбирает тон, которым говорят с капризными, но в целом любимыми детьми. — Я не пытаюсь тебя насильно адаптировать, но неприятного тебе внимания в твой адрес будет меньше, если ты хоть вид сделаешь, что влился, а ты и так целыми днями в стену смотришь, не всё ли равно, чем заниматься? Если так не хочешь агрофермы, не обязательно их. Чем бы ты хотел заниматься? Или хотя бы, что не вызывает отторжения в твоей нежной бунтарской натуре? — Брут, по сути, явно предлагает сделку, но её условия пока не озвучивает. Имитация смирения в основном будет приятна именно Полису, возможно, полезна самому Бруту, как приложившему руку к перевоспитанию. Самому Персею ослабление фокуса на нём поможет только если кроме этого будет что-то ещё. Иначе — какая разница? — Я бы хотел писать стихи, — говорит Бродяга так, что непонятно, всерьёз ли он, — но не могу, какая во мне теперь поэзия. Давай так, ты снимаешь с меня браслет, и первый же стих я посвящу тебе. Прекрасное занятие, я считаю.  — Прекрасная сделка, потенциально погрузить улицы города в хаос, зато у меня будет личный стих. И не менее личный крах остатков нормальной жизни и карьеры, премного благодарен, — Брут фыркает, сдувает с глаз отросшую чёлку. — И не говори со мной о своём благоразумии, это в любом случае необъективно.  — Ладно, не буду. Хотя, стихи у меня раньше и правда выходили неплохие. Иногда. Точно лучше того, что может родиться здесь. В чём смысл мне ходить на работу не считая сомнительной галочки в твоём послужном списке?  — Почему сомнительная? Хорошая такая галочка, о победе идеалов порядка над хаосом, хоть в рамку и на стену вешай. Тем не менее, если ты уже не так отчаянно планируешь сдёрнуть с руки браслет исключительно чтобы тихо сдохнуть от боли в углу, как в нашу первую встречу, тебе бы на пользу пошло примелькаться в городе, показать себя, на улицы посмотреть. И вообще, трудиться для здоровья полезно. В общем и целом. – Да, по тебе и твоему уставшему лицу видно, насколько это полезно для здоровья. В любом случае, я не хочу делать что-то для Полиса. Даже если это принесёт пользу мне. Это немного, вряд ли кто-то заметит, но выбор, который мне под силу совершить. Не требует столь сильной мотивации, как массовые беспорядки. Брут устало потёр виски. Вообще, обычно с медными было легко договориться. Возможно, потому что другой жизни и другого мнения о мире, кроме тех, что транслировались в Полисе, они и не знали вовсе. Персей вот знал, и ему не обязательно, видимо, было ненавидеть люто и жгуче всё происходящее, чтобы решить, что ему это не надо. Даже ради собственного ментального здоровья — оно в целом Бродягу волновало мало, если быть честным. Помощь он вроде принимал, вроде даже благодарен был, но не более.  — Ладно, другой вопрос. Теоретический. Как ты сам думаешь, с какой вероятностью ты действительно постараешься спровоцировать массовые беспорядки, если сможешь снять браслет? — Что, мысль о стихах всё-таки подкупает? Думаю, с невысокой. Я не знаю, понял ты или нет, но цель была не в беспорядках. И метод, очевидно, не самый рабочий. Я умею учиться на ошибках. Только если совсем крыша поедет на фоне проживания всего подавленного. Впрочем, кто её теперь знает, крышу-то. Брут понятливо кивает — про свою крышу он тоже ничего определённого сказать не может. А у него, технически, даже никто не умер. Наверное. Про Икара он тоже ничего не может сказать, и про судьбу его эпохального полёта тоже.  — Знаешь, — он отвечает в итоге несколько невпопад, но мысль давно царапала глотку, стремясь обрести свободу, быть сказанной. — Мне кажется, мы оба оказались неправы. Даже не так. Все оказалось неправы. Дурная история о человеческой глупости, стыд и позор. —  Возможно. Или просто мешали своими сценариями чужим, и вышла каша и мясорубка. А у тебя, что, появились идеи получше? — Бродяга на Брута смотрит. Глаза в глаза, с ноткой любопытства, как будто ему и правда интересно, какой ответ он услышит. Что увидит в чужом лице.  — Не то, чтобы прям появились, — Брут выдерживает небольшую паузу, — но я думаю об этом. Отчаянно ищу способ не сдохнуть в круговороте будней, где не решить окончательно, что это не бесконечный повтор одного и того же дня помогает только календарь, а фоновая гудящая тоска так же постоянна как мигрень от вечного недосыпа.  — Что ж, приятно, когда умные люди стремятся думать о важных вещах не чужими мыслями, а своими собственными. Поделись, что ли, как надумаешь. Вдруг и правда хорошее что-то выйдет, — звучит практически как доверие. Тем более, от человека, который в своё время криком о недопустимости никаких компромиссов во взглядах кричал. Хотя, может, это насильно привитое браслетом рациональное начало, а Бруту просто одиноко достаточно, чтобы это тоже считалось. Тесей, вероятно, считал, что Брут инициативный и ответственный, верный Полису, верный самой выстроенной в его основе системе, поэтому на визиты его к Персею смотрел не то, что сквозь пальцы — даже одобрительно. Хорошее влияние. В конце концов, свою верность Брут уже доказал. А что сломался в процессе, разочаровался в новой реальности с докрученным до максимума контролем, коллективным действом вместо чего угодно лично своего, так зачем об этом зря кому-то сообщать. Другие люди к бывшему изгою постепенно приходить перестали. Не было практического смысла. Зачем напрягать людей за дополнительную плату, если есть волонтёр? Отсутствие посторонних на личной территории способствует адаптации, между прочим. Даже если реальной возможности закрыться  от мира не гарантирует. Бродяга достаточно долго смотрит на своего гостя не более, чем на потенциальный, не факт даже, что хороший, шанс. Продолжение проигранной партии, которое само пришло в руки. От таких не отказываются, даже если они в итоге и не выстреливают вовсе, потому что ты ничего не теряешь. Всё уже потеряно и проиграно, ничего не имеет ценности и значения — а значит, нет ничего плохого в том, чтобы поддатьсся чужим правилам. Однако, он сам удивляется, когда начинает Брута слушать и действительно интересоваться тем, что тот говорит. Наблюдать почти в режиме реального времени, как другой человек ломается, меняется, стремится понять что-то ранее ускользающее оказалось интересно, особенно на фоне практически полного отсутствия прочих занятий (а если уж в чём Брут и был прав относительно безоговорочно, так в том, что заниматься хоть чем-то в этой жизни важно). Особенно когда собственный мозг как под дозой седативного не слишком был склонен к рефлексии эмоциональной, лишь жалким отголоскам. Зато деятельность умственная в сравнении с чёрными и пустыми первыми неделями в Полисе всё-таки начала разгоняться.  Можно сказать, они оба в какой-то мере стали друг для друга объектами наблюдения, подопытными мышами, на какое-то время точно. Сколько человек может работать на износ изводя себя ради людей, на которых ему всё равно и идей, в которые он не хочет вкладываться, или хочет, но не так? Искать ответов о своих друзьях у незнакомцев и коротать короткие вечера после изматывающих дней в пустых и условно жилых домах бывших врагов в попытках то ли помочь им с их апатией, то ли самому себе с потребностью быть нужным и важным по-настоящему? Из ответов только случившийся вариант — до тех пор, пока сомнения не станут сильнее въевшейся в подкорку потребности в стабильности, правильности и надёжности бытия, пока сказанные слова не будут услышаны не от нечего делать, а потому что не один только Брут надеется на ответ — а как было правильно? И есть ли возможность это «правильно» ещё реализовать, вытащить на поверхность. Когда исследовательский интерес сменяется волнением за чужое здоровье. Ожидаением чужого появления раз в несколько дней. Медный браслет блокируют яркие и сильные эмоции, но на самом деле, в сравнении с тем, что было, и того, что появляется — много, как после потери зрения вновь начинать различать хотя бы смутные силуэты — не как раньше, но кто мог бы пообещать, что и такое будет возможно? Что-то кроме пустоты. Персей всё ещё не мог бы горевать, но может хотя бы тосковать, и не может быть в ярости, но может испытывать глухое раздражение. И тепло от возможности побыть не в одиночестве даже после всего ощущается лёгким, заливающим теплом. Если рассуждать здраво, наверное, он снова проиграл, потому что человека, чьи пути с ним и вовсе не должны были сойтись просто продавить, использовать как отмычку и бросить позади вместе с жутким парализующим городом как страшный сон не хочется.  Выпускать же из клетки самого себя Брут как будто и вовсе не торопится, хотя мысли его вроде идут в эту сторону в том числе. В его разговорах всё меньше безопасно исследовательских тем, больше попыток понять что-то новое об устройстве человеческого общества как такового, но не вычищенные в нужную сторону примеры в Полисе брать негде, приходится доходить самому. У Барда когда-то было небольшое собрание потенциально полезной для таких изысканий литературы, но то за куполом, в опустевшем лагере, давно и практически неправда. — Знаешь, — говорит Бродяга, наблюдая за одному ему известной точкой на стене, — всё-таки некоторые вещи ты и правда не сможешь понять, пока не прочувствуешь на своей шкуре. В нашу первую встречу ты спрашивал о свободе, сейчас пытаешься понять что-то ещё более сложное, а сам ходишь в этом. Сними браслет, посмотри, что будет, если снаружи при этом не загоняют в угол. Надеюсь, ты и меня поймёшь —не говорит, но думает — ему бы тоже наконец свою свободу, сейчас, кажется, с болью он уже вполне сможет стерпеться. Только Бруту смириться с логичностью такого шага тяжело, как последний рубеж предательства того, что защищал рьяно, долго и отчаянно. Но чтобы определить меру своей свободы, вероятно, и правда сначала надо её познать, иначе это такие же наивные, детские слова, как и те, что звучали по ту сторону. И действительно, вот же они оба здесь, без ответов и побед.  Когда Брут решается, за куполом собираются густые тучи, обещающие пустошам и лесам за человеческой клеткой, устланной тёплым пухом, бурю. Он устал больше обычного, если только это возможно, и безвыходная тоска царапалась опять глубоко внутри. Брут знал, что может выйти с работы вовремя, вымотанный, пойти знакомой дорогой, и в конце ему станет немного легче. Пока он будет в стенах чужой квартиры пить кофе и говорить по кругу о гложащих сомнениях и вопросах. Мерзкий голос в голове повторял, что это временно, недостаточно, что это действительно, как любит говорить Персей, имитация, не имеющая ценности. Поэтому вместо выхода на улицу он идёт в пустующую слишком давно мастерскую. Когда-то их с Икаром, теперь номинально его, но было бы время и были бы поводы почаще туда заходить. Программа поддаётся легко, с прошлого раза, тонкой девичьей руки, ничего не поменялось, только запястье теперь его собственное. Браслет не ограничивает свои функции, просто отключается, поэтому напутственных слов Фемиды, звучащих в кабинете Тесея зловещей издёвкой не слышно. Это хорошо. Брут её механический голос слышать не хочет, вспоминать своё горестное падение тоже. Он чувствует много и остро, как будто реальность вокруг обретает объём, перемены вроде незначительные, но кардинально меняющие картину. Сейчас он что-то большее, чем комок отчаяния и нервов, поэтому может анализировать и разделять непривычные ощущения. Не только то, от чего их берегли, но и то, чего их лишили. Маятник стремящийся к равновесию, амплитуда возможна либо узкая, либо широкая, невозможно качать только в одну сторону. Какой радиус колебания самый верный — никто не скажет. Определяй сам, дыши, живи, столько отвергал, и вот всё равно здесь, с красивым украшением вместо функционального девайса. Брут чувствует себя сорвавшимся с поводка, и это, безусловно, очень пугает. Недостаточно, чтобы надеть его обратно. Достаточно, чтобы захотеть поделиться, вывернуть это своё новое ощущение изнутри. Наболевшее, оказывается, злобное, и живое, стремящееся к познанию, любопытное, интересующееся, обиженное, заботливое, многоликое и бесконечное. Бродяга улыбается слегка натянуто, кажется немного неживым, а может и был таким всё время сильнее гораздо, чем казалось Бруту, просто сейчас иначе, а ещё, возможно, в его отстранённости зависть, потому что его поводок гнетёт даже через медь, неспособную всё же отнять у людей память. — Ну как? — тем не менее спрашивает он. Вместо ответа Брут протягивает ему руку, надеясь, что его ожидание будет понято верно. Ждёт пару секунд, потом всё-таки тянется вперёд сам, ловит чужое запястье, тянет на себя, усаживает их обоих на диван, склоняется над браслетом, ковыряется. Слов избегает — не хочет сейчас разговоров о правоте и осознаниях или ещё о чём-то. Вот так он действительно сможет понять до конца, один подопытный — мало для любого эксперимента. В этом их с самого начала двое. А сейчас происходит самая импульсивная глупость за всю его жизнь, может, хуже Икара с его дурацкими крыльями, он, по крайней мере, осознанно не отключал тормоза тем, кого признавал опасностью. Это непредсказуемо, волнительно, страшно. Браслет поддаётся с жалобным писком. Брут отстраняется, поднимает глаза. Не веря сам себе, пытается осознать, что сделал только что своими собственными руками. Пересекается с чужим не менее ошарашенным взглядом. На плечо ложатся тёплые пальцы. — Я... Ты всё-таки.. — Бродяга яввно не находит слов, Брут его понимает, потому что не находит их тоже. — Теперь ты должен мне стих, — он глупо перебивает чужую так и не сформированную мысль своей неожиданно дурацкой. — Обязательно, — Персей вдруг каким-то слишком резким, пугающим движением стремится вперёд, так что Брут дёргается, всё ещё не знает, чего ему ожидать, но его всего лишь обнимают. — Спасибо тебе. Брут думает, что его безрассудство благодарности не стоит — нужно оно было в первую очередь ему. Бродяга обнимался жёстче и грубее, чем люди в Полисе, и в этом в целом безумном вечере это заземляло. Необходимая, как оказалось, острая грань, как же он без неё раньше. На объятия он отвечает. Прижимается к чужой щеке своей, к собственному удивлению чувствует слёзы. В голосе их не было слышно совсем. — Знаешь, — говорит Бродяга, нарушая молчание, — если хочешь благодарности более материальной, выпусти меня из города. Сейчас, пока там буря. Я соскучился по непогоде. Я вернусь, принесу тебе книжки Барда, всё, что найду, обещаю. А ты придумаешь, что делать с этим вот всем. Это, конечно, всё ещё безумие. Но Брут соглашается, выпутывается из чужих рук, думает, как и где. Ворчит слегка — мол, говорил же, примелькайся в городе, ан нет, первый выход в свет и сразу неизвестно куда без явок и паролей. Задачка в итоге со звёздочкой, но он решает её, не может не решить. В награду, на прощание, в качестве обещания, перед самым чужим уходом получает ещё порцию объятий, кусачий и отчаянный поцелуй в губы. Верит другому человеку так, как сам думал, что уже не сможет. За куполом начинается гроза.