Я ненавижу тебя, подойди же поближе...

Бостонский вечер за окном отеля задыхался в неоновом мареве, но внутри номера №412 время застыло, превратившись в густую, липкую тишину. Петя стоял у окна, глядя на свое отражение в стекле — бледная тень самого себя, хрупкая фигура в свете уличных фонарей. Он слышал каждый шаг Ильи за спиной. Тяжелый, уверенный шаг человека, который привык побеждать, который привык, что лед под его коньками крошится в пыль. ​Когда Илья схватил его, мир перестал существовать. Малинин вжал его в стену коридора так резко, что затылок Пети отозвался тупой детонацией, а из легких вышибло весь воздух. Илья не терял времени на слова. Его поцелуй обрушился на Петю как приговор — грубый, агрессивный, пропитанный металлическим привкусом крови. Он вгрызался в Петины губы, вспарывал их зубами, словно пытался физически вырвать из него душу. В этом жесте не было любви. Там был концентрат сжигающей изнутри ненависти, ледяная жестокость и то выкручивающее ребра отчаяние, которое Илья не умел выплескивать иначе. ​Петя всё видел. Сквозь пелену слез и вспышки боли он смотрел в глаза Ильи — два куска битого льда, в которых не было ни капли тепла. Гуменник знал свою роль. Он понимал, что для этого человека он не партнер, не друг и даже не соперник. Он инструмент. Живой тренажер для срыва злости, громоотвод для чужого стресса. Илья приходил только тогда, когда его собственная чаша яда переполнялась. Он терзал Петины губы, впивался пальцами в горло так, что багровые пятна не сходили неделями, и брал так жестко, что каждое движение на льду на следующее утро превращалось в изощренную пытку. ​Со стороны это казалось бы безумием. Какой человек в здравом уме согласится на такое добровольное уничтожение? Но Петя соглашался. Его верность была за гранью логики это была пугающая, почти религиозная преданность. Он ждал каждого визита с щенячьим замиранием сердца. Его любовь к Малинину давно превратилась в нездоровую зависимость, в которой даже боль была благословением, потому что она исходила от Ильи. Если Илья его ломал — значит, Илья его видел. ​Илья, словно не в силах сдержать животную потребность оставить свой след, резко наклонился и впился зубами в плечо Пети. Он не просто прикусил кожу — он прокусил её до крови, сжимая челюсти до хруста, пока металлический и теплый вкус не наполнил его рот. Петя вскрикнул, его тело содрогнулось от острой вспышки боли, но он не попытался отстраниться. Малинин, чувствуя это отсутствие сопротивления, зверел еще больше. Он перешел к шее, оставляя глубокий, рваный след зубов прямо над ключицей, снова прокусывая кожу до багровых капель, которые медленно потекли вниз по бледной груди. ​— В спальню, — хрипло бросил Малинин, не разжимая пальцев на его шее. ​ Он оттащил Петю к кровати, словно тряпичную куклу. Рубашка под пальцами Ильи треснула по швам; пуговицы картечью рикошетили от пола, ударяясь о зеркало. В полумраке обнажилась нежная кожа Пети, его тонкая талия, широкие плечи, плоский живот результат тысяч часов изнурительных тренировок. Илья смотрел на него свысока, и в этом взгляде читалось только брезгливое желание присвоить и уничтожить. Резким, грубым движением Илья схватил Петю за плечо и рывком перевернул на живот, вминая лицом в подушки. Петя послушно замер, выучив этот сценарий наизусть: он встал на колени, раздвигая ноги и вжимаясь грудью в матрас, подставляясь под любой удар. Илья не остановился на одном укусе. Он снова и снова кусал Петю за лопатки, за шею, за бедра, оставляя за собой цепочку болезненных, багровых следов. Каждый укус был новым заявлением о праве собственности, новым способом заставить Петю чувствовать его, даже когда он не смотрит на него. Сзади послышался удовлетворенный смешок сухой и холодный. Малинин навалился сверху, придавливая его к матрасу всем своим весом, лишая возможности даже вздохнуть. Без единого слова, без малейшего намека на подготовку, он попытался войти сразу на сухую, напролом. ​Ткани натянулись до предела. Тело Пети отозвалось резкой, вспарывающей болью. Илья сделал несколько тяжелых, рваных толчков, пытаясь пробиться внутрь, но кожа лишь горела от трения, не поддаваясь. Гуменник хрипел в подушку, выгибая спину от невыносимого жжения, пока Малинин рычал ему в затылок от раздражения. Его бесило это сопротивление плоти. Он зло отстранился. ​ Тишину номера разорвал щелчок крышки тюбика. Илья небрежно выдавил густую массу и размазал её по Петлиной коже грубо, давяще. Это не было заботой, это была лишь смазка механизма. Как только пальцы закончили работу, Илья, не давая Пете ни секунды на передышку, вошел снова. Одним мощным, сокрушительным рывком. Боль ослепила. Петя отчаянно вцепился в простыни, когда Малинин начал свой механический, яростный ритм. Каждый удар отдавался в позвоночнике, выжигая остатки связных мыслей. Петя чувствовал, как по лицу все-таки потекли слезы, смешиваясь с потом. Его пальцы судорожно царапали простыню, оставляя на ней глубокие заломы. Мышцы горели, связки натянулись до предела, но он не пытался оттолкнуть. Напротив, в моменты самых болезненных ударов он подавался назад, навстречу этой агонии. ​В какой-то момент Илья, желая достичь пика своего господства, запустил пальцы в волосы на затылке Пети и с силой дернул вверх, заставляя его выгнуться дугой. Свободная ладонь мертвой хваткой сомкнулась на горле Гуменника. Илья прижал его спиной к своей груди, полностью перекрывая доступ кислорода железной хваткой. Перед глазами у Пети поплыли темные круги, пульс оглушительно застучал в ушах. ​ Именно в этот миг Малинин внезапно оскалится. Глядя на покрасневшее, застиланное слезами лицо Пети, он чувствовал чистое физическое отвращение. Его тошнило от этой рабской преданности. Он презирал Петю за то, что тот позволяет делать с собой всё, за эту «щенячью» любовь, которая не имеет границ. Это презрение заставляло его сжимать шею еще сильнее, доводя Петю до грани обморока, пока тот не начал обмякать в его руках. ​Только тогда Илья резко разжал пальцы. Тело Пети рухнуло обратно лицом в подушки. Он судорожно, со свистом хватал обжигающий воздух, но Илья уже снова навалился сверху, вбиваясь в него с удвоенной силой. Крупные слезы градом катились из глаз Пети, пропитывая наволочку. Он плакал навзрыд не от самой боли, а от осознания своей ничтожности перед этим Богом с ледяными глазами. ​Слишком глубоко, слишком резко, ткани не выдерживали. К запаху пота и смазки примешался отчетливый металлический аромат крови. Микроразрывы начали кровоточить, окрашивая бедра в багровые тона, но Илью этот вид только сильнее заводил, толкая на еще более грубые действия. В финальном порыве он прижал Петю к кровати всем весом и кончил глубоко внутрь. Горячая жидкость мгновенно смешалась с кровью из свежих ран. Это жуткое месиво внутри стало пределом их «близости». ​Илья замер на несколько секунд, тяжело дыша в чужую лопатку, чувствуя, как его собственное сердце постепенно замедляет свой безумный бег. В номере воцарилась тишина. Она была тяжелой, вязкой, почти осязаемой, как туман над холодным катком ранним утром. Илья отстранился медленно, без привычной брезгливой поспешности, с которой он обычно сбегал в душ, чтобы смыть с себя следы их близости. Он сел на край постели, опустив плечи, и долго смотрел на свои ладони испачканные потом и кровью того, кто всё еще мелко дрожал за его спиной. ​Петя не шевелился. Он лежал, уткнувшись лицом в измятую, мокрую от слез подушку, и слушал собственное рваное дыхание. Внутри него всё еще пульсировала тупая, тягучая боль. Свежие прокусы на плечах и лопатках, оставленные Ильей в порыве остервенения, горели, словно в них залили расплавленный свинец. Микроразрывы внутри отзывались резью при каждом вдохе. Но для Пети эта боль была единственным осязаемым доказательством того, что он существует для Ильи. Он хранил эти ощущения, как сакральное сокровище, боясь, что если боль утихнет, исчезнет и сама связь, державшая его на плаву все эти годы. ​Он слышал, как Илья наконец встал. Половицы тихо скрипнули под его весом. Петя не открывал глаз, но по звукам угадывал каждое движение. Вот Илья подошел к столу. Вот звякнул стеклянный графин о край стакана — этот звук показался в мертвой тишине номера оглушительным. Петя заставил себя приподнять голову, смахивая липкие волосы с лица. В зеркальном отражении шкафа-купе он увидел силуэт Малинина. ​Илья стоял спиной, и его широкие плечи, обычно такие уверенные и прямые, сейчас казались сгорбленными под невидимым грузом. В его движениях не было прежней резкости. Он достал из кармана брюк маленькую стеклянную ампулу. Петя замер, перестав дышать. Тонкий хруст вскрываемого стекла прорезал тишину, словно скальпель плоть. Он видел, как прозрачная, едва заметная жидкость тонкой струйкой вливается в воду. Секунда и стакан наполнился ароматом горького миндаля. Этот запах, резкий и едкий, мгновенно вытеснил из воздуха запах секса и пота. ​Петя знал этот запах. Он читал о нем, слышал о нем в контексте «милосердных» финалов. В этот момент в его душе не возникло ни страха, ни желания вскочить и выбежать в коридор. Его верность, его абсолютная, выходящая за рамки человеческого понимания преданность продиктовала единственно верный ответ. Если Илья решил, что это конец значит, так тому и быть. Его жизнь всегда принадлежала Илье, с того самого первого проката, когда он впервые увидел этот лед в его глазах. Так почему бы и смерти не принадлежать ему же? ​ Илья обернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, почти прозрачным в холодном свете гостиничной лампы, которая подрагивала от перепада напряжения. Он подошел к кровати и сел на самый край, держа стакан обеими руками, словно это была драгоценная чаша. Его пальцы, еще недавно сжимавшие шею Пети до хруста кадыка, теперь заметно дрожали. В его глазах больше не было того отвращения, что заставляло его скалиться в темноте. Там застыло нечто похожее на милосердие то самое, с которым охотник смотрит на загнанного зверя, понимая, что единственный способ проявить любовь — это прекратить его агонию. ​ — Выпей, Петь, — голос Ильи надломился, стал низким, лишенным всякой силы. — Тебе станет легче. Совсем скоро всё закончится. Больше не будет больно. Никогда. Ни льда, ни падений, ни страха… ни меня. ​Петя посмотрел в стакан, в котором дрожала прозрачная смерть, а затем перевел взгляд на Илью. Он видел, как сильно Малинин страдает от собственной жестокости. Илья не просто убивал его он пытался спасти самого себя от того монстра, в которого он превращался каждую ночь, когда приходил сюда. И Петя, в своей бесконечной, жертвенной любви, готов был стать его спасением в последний раз. ​«О, этот яд приготовлен специально для меня…» — пронеслось в мыслях Гуменника. Он ощутил странный прилив нежности. – «Я притворюсь, что не вижу, не чувствую горечи. Притворюсь, что верю в твою внезапную заботу, потому что эта ложь самое чистое и светлое, что ты дарил мне за все годы унижений. Ты хочешь моей смерти, чтобы перестать ненавидеть себя. И я дам тебе эту свободу». ​Петя медленно, превозмогая жуткую резь в теле и слабость в конечностях, приподнялся на локтях, переворачиваясь на спину. Каждое движение отзывалось вспышками боли в прокусанных местах, но он не подал виду. Он протянул руку и накрыл ладонь Ильи своей, переплетая их пальцы. Рука Малинина была ледяной, холоднее, чем поверхность катка в пять утра. Петя сжал его ладонь, стараясь согреть её напоследок, отдавая остатки своего тепла. ​— Спасибо, Илья, — прошептал он одними губами, глядя на него с такой теплотой, от которой Малинин вздрогнул. ​Петя взял стакан. Первый глоток обжег язык горьким привкусом химии и миндаля. Горло сдавило, но он не поморщился. Он выпил всё до капли, не сводя с Малинина всепрощающего, бесконечно преданного взгляда. Он хотел, чтобы это лицо было последним, что он запомнит в этой жизни. Пустой стакан опустился на тумбочку, Петя почувствовал, как внутри разливается странный холод. Сначала онемели кончики пальцев, затем тяжесть, похожая на свинец, сковала ноги. Он мягко опустился обратно на залитые кровью простыни. Боль в теле начала тускнеть, отступать, сменяясь странной, невесомой легкостью. Сознание начало медленно уплывать, картинка перед глазами дробилась на яркие осколки. ​Перед ним пронеслись моменты: первый совместный пьедестал, холодный ветер на тренировках, и этот взгляд Ильи, который всегда был его единственным ориентиром. ​Илья не ушел. Он остался сидеть рядом, глядя, как свет в глазах Пети постепенно гаснет, превращаясь в ровную, неподвижную гладь. Он видел, как на губах Пети застыла слабая, почти блаженная улыбка — улыбка человека, который наконец-то получил всё, что хотел: полное и окончательное единение со своим мучителем. ​ Малинин закрыл лицо руками, и его плечи задрожали в беззвучном, конвульсивном рыдании. Он получил свою свободу, но цена этой свободы была выше, чем он мог себе представить. В номере воцарилась идеальная, гробовая тишина. Петя уходил счастливым, потому что в самый последний миг его Бог не отвернулся. Он был рядом. Он смотрел. Он довел свое дело до конца, превратив их общую постель в алтарь, на котором была принесена самая верная и самая страшная жертва в истории их любви. ​ Тишину нарушал лишь далекий шум Бостона за окном, где жизнь продолжалась, не зная, что в номере №412 только что погасла звезда, которая светила лишь для одного человека. Илья остался в темноте, сжимая в руках холодную ладонь, которая больше никогда не сожмет его в ответ. Конец был достигнут. Малинин продолжал сидеть на краю кровати еще долго после того, как тело Пети окончательно остыло, превратившись в бледное мраморное изваяние среди окровавленных простыней. В комнате стало невыносимо холодно, словно смерть вытянула всё тепло не только из человека, но и из самих стен. Он смотрел на безвольно раскинутую руку Гуменника ту самую, что мгновения назад согревала его собственные дрожащие пальцы. В этом жесте Пети было столько прощального величия, что Илье хотелось закричать, но горло словно забило битым льдом. ​ Он медленно встал, чувствуя себя глубоким стариком. Взгляд упал на пустой стакан немой свидетель его последнего «милосердия». Илья понимал: завтра мир снова потребует от него четверных прыжков, улыбок на подиумах и безупречной техники. Он выйдет на лед, и никто не заметит, что его душа осталась здесь, в номере №412, запертая в теле мальчика, который любил его сильнее, чем саму жизнь. Петя обрел свой покой, принеся себя в жертву ради свободы своего мучителя, но Илья знал, теперь он обречен до конца своих дней нести в себе этот горький запах миндаля. Он закрыл дверь, оставляя в темноте свою единственную истинную привязанность, и это была самая тихая и самая страшная победа в его жизни.