Цербер

      Это случилось во вторник. Обычный, ничем не примечательный вторник в конце ноября. Тео вернулся из университета поздно – последняя лекция затянулась, а потом он ещё час сидел в библиотеке, добивая эссе про прерафаэлитов. За окнами автобуса моросил дождь вперемешку со снегом – та самая британская слякоть, которая не зима и не осень, а что-то серое и бесконечное.       Лиам был уже дома. Их дома – их общей квартиры, которую они снимали между Портслейдом и Брайтоном. Тео услышал музыку ещё с лестницы: что-то тяжёлое, с грязным басом и рваным ритмом. Старый грайм. Dizzee Rascal. Лиам включал его, когда был на взводе.       Тео повернул ключ и вошёл. В квартире было темно, только на кухне горел свет, и оттуда доносился шум воды – Лиам мыл руки. Тео повесил тёплую куртку, снял ботинки, прошёл на кухню. Лиам стоял спиной к нему, склонившись над раковиной. Он был в рабочей футболке и джинсах, перепачканных машинным маслом. Плечи напряжены, шея, как натянутый канат. Он тёр руки жёсткой щёткой, смывая въевшуюся грязь, и движения у него были резкими, почти злыми.       – Привет, – сказал Тео осторожно.       Лиам хмыкнул, не оборачиваясь.       – Как день? – спросил Тео.       – Дерьмово.       – Что случилось?       Лиам выключил воду, схватил полотенце, вытер руки резко, будто хотел порвать ткань. Бросил полотенце на стол и только потом повернулся. В этот момент Тео увидел его светло-серые глаза, но сейчас почти чёрные от расширенных зрачков. Такой взгляд он видел у Лиама только перед драками. Тяжёлый, неподвижный, нацеленный в одну точку.       – Ковальски, – сказал Лиам. – Дал мне сегодня чинить тачку этого мудака Брэдли.       – Того самого Брэдли? Из школы?       – Его. Он припёрся в мастерскую, увидел меня, сказал: «О, Галлахер, а где твой дружок-педик? Всё ещё с ним носишься?» Прямо при клиентах. При Ковальски.       Тео замер:       – И что ты сделал?       – Ничего, – Лиам сжал и разжал кулак. – Ровным счётом ничего. Стоял и смотрел. Потому что Ковальски ещё в первый день мне сказал: «Галлахер, хоть одно грубое слово при клиенте, и ты уволен». И я тупо стоял. И слушал, как этот урод говорит о тебе.       – Лиам...       – Я ничего не сделал, Финч, – его голос сорвался. – Я должен был врезать ему. Должен был! А я стоял. Как будто мне плевать. Как будто я тебя не защитил.       – Ты сохранил работу, это важнее, – сказал Тео.       – Ничего не важнее! – Лиам ударил кулаком по столу. Не сильно, просто чтобы выплеснуть эмоции. Кружки звякнули. – Ты важнее. Ты всегда был для меня важнее.       Тео ничего не сказал он подошёл к Лиаму медленно, спокойно, как подходят к зверю, который ещё не решил, бросаться или нет. Встал напротив. Их разделяло полметра.       – Я в порядке, – сказал Тео. – Брэдли – идиот, мы знаем это со школы. Его слова ничего не значат. Мы больше не в школе, я здесь. Я в порядке.       Лиам посмотрел на Тео, и что-то менялось в его лице. Злость не уходила, но переплавлялась. Из горячей, кипящей в холодную, тяжёлую сталь.       – Иди сюда, – сказал он. Это не было просьбой.       Тео шагнул ближе, Лиам схватил его не грубо, но крепко. Одна рука легла на затылок, вторая – на поясницу, притягивая к себе. И Лиам поцеловал. Это не был их «нормальный» поцелуй. Не было медленности, не было вопроса. Лиам целовал жёстко, требовательно, как будто хотел стереть с губ Тео все слова Брэдли, которые тот не слышал, но мог представить. Его пальцы сжали волосы на затылке Тео не больно, но на грани. Он кусал губы Тео, тут же зализывал укусы, снова кусал.       – Ты мой, – сказал он, отрываясь на секунду. – Ты мой. И я не позволю какому-то... какому-то...       – Я твой, – повторил Тео. – Не позволяй.       Лиам застонал низко и снова поцеловал. Теперь – ещё грубее. Его язык вторгся в рот Тео без спроса, и это было правильно. Именно это было нужно. Тео чувствовал, как напряжение уходит из плеч Лиама, перетекая в желание.       Вдруг Лиам толкнул Тео к стене. Тео ударился спиной и охнул, но не от боли, а просто от неожиданности. Лиам прижал его всем телом. Высокий, худой, но тяжёлый. Его бёдра вжались в бёдра Тео, и Тео почувствовал, что он возбуждён. Сильно. Давно.       – Ты хочешь? – спросил Лиам. Голос был низким, хриплым, уже не злым, а голодным.       – Да.       – Как?       – Как ты хочешь. Сегодня – как ты.       Лиам отстранился и посмотрел на него. Проверил, убедился, что Тео говорит серьёзно.       – Тогда повернись.       Тео повернулся и упёрся ладонями в стену. Холодный кирпич под пальцами, шершавая штукатурка. Он слышал, как Лиам расстёгивает ремень быстро и резко. Как его джинсы падают на пол. Как рвётся упаковка презерватива.       – Я не буду долго, – сказал Лиам. – Я не могу долго. Сейчас не могу.       – Не надо долго. Просто возьми.       Лиам прижался к его спине. Горячее дыхание обожгло шею. Его пальцы скользнули под резинку белья Тео, стянули вниз. Тео переступил через ткань, оставшись обнажённым ниже пояса, всё ещё в рубашке – глупо, уязвимо.       Смазки не было. Лиам плюнул на пальцы – Тео услышал звук, – и коснулся его. Один палец вошёл резко, без предупреждения. Тео зашипел.       – Больно? – Голос Лиама дрогнул, на секунду став прежним – заботливым, тревожным.       – Нет, продолжай.       – Точно?       – Точно. Я скажу, если будет больно. Ты знаешь правило.       Лиам знал. Правило было установлено в их первую ночь: если Тео говорит «стоп» – всё прекращается. Без вопросов, без обид. «Стоп» значит «стоп». Но «стоп» не было, было другое – тихие, прерывистые стоны, пальцы, царапающие стену, бёдра, поддающиеся назад, навстречу.       Лиам подготовил его быстро. Может быть, слишком быстро. Но Тео не жаловался. Он хотел этого – грубости, скорости, силы. Хотел, чтобы Лиам взял своё. Потому что иногда это и есть любовь: дать другому то, что ему нужно, даже если это жёсткий секс у стены в тёмной кухне.       – Готов? – спросил Лиам.       – Готов.       Лиам вошёл одним движением. Глубоко, до конца. Тео вскрикнул – громко, не сдерживаясь, – и эхо заметалось между голых стен. Это было резко, на грани боли, но именно на грани. За той гранью было бы слишком. Но Лиам знал грань. Он всегда знал, где остановиться, и в драке, и сейчас. Он начал двигаться быстро, без нежности. Его пальцы впились в бёдра Тео – останутся синяки, Тео знал. Завтра он будет смотреть на них в зеркале и улыбаться. Сейчас он просто держался за стену и поддавался назад, навстречу каждому толчку. Лиам вбивал его в холодный кирпич, и это было как очищение, как будто с каждым движением он выбивал из себя злость, Брэдли, унижение и чувство, что он не защитил Тео.       – Ты мой, – повторял Лиам. – Ты мой. Ты мой. Скажи.       – Я твой, – выдыхал Тео. – Я твой, Лиам.       – Ещё.       – Я твой. Всегда был твоим.       Лиам кончил с низким, гортанным, почти звериным рыком. Его пальцы сжались на бёдрах Тео с силой. Он замер, дрожа всем телом, уткнувшись лбом в плечо Тео, дышал тяжело, как после драки.       Тео ещё не кончил. Он стоял, прижатый к стене, возбуждённый до боли, но невероятно спокойный внутри. Он дал Лиаму то, что ему было нужно, и это было важнее собственного удовольствия. Но Лиам не забыл. Он никогда не забывал. Он вышел осторожно, уже нежно, стянул презерватив, бросил в мусорное ведро. А потом развернул Тео к себе и опустился на колени.       – Что ты...       – Тихо, – сказал Лиам. – Теперь ты.       И он взял его в рот. Неумело – они всё ещё учились этому, – но старательно. Тео застонал и вцепился пальцами в бритую голову Лиама. Тот не возражал. Он двигался быстро, жадно, как умел, и через минуту Тео кончил ему в горло, всхлипнув и закусив губу. Лиам поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на Тео и вдруг смутился, как будто только сейчас осознал, что произошло.       – Я... это было слишком, да? – спросил он. – Я перегнул?       Тео, всё ещё пытаясь отдышаться, покачал головой:       – Это было именно то, что нужно.       – Правда?       – Правда. Ты был зол, тебе нужно было выпустить злость. Лучше так, чем драться с Брэдли и потерять работу.       Лиам смотрел на него испуганно, но с облегчением. Как пёс, который набросился на хозяина и теперь ждёт наказания, а вместо этого его гладят по голове.       – Я люблю тебя, – сказал он. – Я иногда не знаю, что со мной, но я тебя люблю.       – Я знаю, – мягко произнёс Тео. – А теперь завари чай, у тебя дрожат руки.       – Это от злости и от...       – От чего?       – От того, что ты позволяешь мне быть таким, – Лиам отвёл глаза. – Я же вижу себя со стороны. Я как батя иногда. Вспыхиваю, ору, руками машу. А ты не боишься. Ты должен бояться, а ты не боишься. Почему?       Тео взял его лицо в ладони так же, как в их «нормальный» поцелуй и заставил посмотреть в глаза.       – Потому что ты не батя. Ты никогда не бьёшь тех, кто слабее. Ты никогда не бьёшь меня. Ты злишься, но твоя злость – это защита. Даже сейчас, у стены, ты защищал меня. От Брэдли, который был у тебя в голове. От всего мира, который говорит, что мы неправильные. Ты не насиловал меня, Лиам. Ты взял то, что я сам тебе дал. Это другое.       Лиам закрыл глаза, и из-под ресниц выкатилась слеза.       – Чай, – сказал он хрипло. – Сейчас. Две ложки сахара. Молоко первым.       Тео закивал с улыбкой, и Лиам улыбнулся устало, но уже почти спокойно.

***

      Позже они сидели на диване, укрытые одним пледом, с кружками в руках. У Лиама была кружка «Батя говорит», у Тео – самая простая белая. Снукер уже закончился, но они не переключали. Просто сидели в тишине.       – Завтра я поговорю с Ковальски, – сказал Лиам. – Скажу, что Брэдли пусть чинит свою тачку в другом месте. Или пусть извиняется. Или я уйду.       – Не надо уходить.       – Надо. Я не буду работать там, где меня заставляют молчать, когда оскорбляют тебя. Это неправильно.       Тео прижался к его плечу:       – Я горжусь тобой.       – За что? Я даже не врезал ему.       – Именно этим. Ты не врезал. Ты вырос, Лиам Галлахер.       Лиам хмыкнул, отхлебнул чай: – Батя говорит, что мужик должен уметь решать проблемы кулаками.       – А ты что думаешь?       – А я думаю... – Лиам помолчал. – Я думаю, что мужик должен решать всё так, чтобы потом не было стыдно перед тем, кого он любит. Вот что я думаю.       Тео поднял голову и поцеловал его в щёку:       – Это самый правильный ответ.       За окнами шёл дождь, но в их квартире было тепло. Синяки на бёдрах Тео ещё не проступили, но он уже знал: завтра он будет смотреть на них и улыбаться, потому что это не насилие. Это – любовь, которая иногда бывает грубой, но никогда жестокой, которая знает грань, которая всегда останавливается вовремя и потом заваривает чай.