Взгляд человечий

Пустыня моя — белые барханы праха вражьего Человека завораживает свет Но человек загораживает свет Человек растёт вместе со своею тенью

АИГЕЛ — Воин света

      Мигрень. Женя давит на глаза пальцами, словно сможет достать ими до тройничного нерва и угомонить его. Статья 19.20 КоАП РФ: медицинскую помощь вправе оказывать только медицинские сотрудники только когда они находятся на работе. Женя не на работе — Женя пока ещё не врач даже. Он не может выписать себе строгое назначение: покинуть стены ВУЗа, добраться через боль до старой квартиры и спрятаться от всех раздражителей. Яркий свет, бьющий в окно коридора, студенческий гул, сухая смесь запахов от учебных лабораторий.       Ещё и душно. Июнь. Женя закрывает глаза, забиваясь в угол дивана и стараясь не дышать лишний раз. Не думать. Не существовать. Герман Ильич назначил ему встречу на четыре, но полчаса назад часы на запястье показывали пять. Из-за двери деканата слышится смех. Женя сжимает челюсти, выдыхая через нос.       Это просто вопрос практики. Практика, статьи, конференции, вопрос в билете — у Жени до этого курса ни с чем и никогда из этого не было проблем, поэтому и придраться было особо не к чему. В зачётной книжке столбиком ютятся и толкаются «отлично»: за зачёты, за экзамены. За практику — за все, кроме последней.       Пустая графа в воспоминаниях будто оставляет такое же пустое пространство в голове, и ноющая пульсация мгновенно заполняет это место собой. Пальцы сжимают крепче ткань халата. Одна практика. Это просто исключение, подтверждающее правило. Точно.       Из-за дверей соседней кафедры доносится шум приёмника. То ли великовозрастные профессора вспоминают молодость, то ли аспиранты балуются. Женя хочет заткнуть себе уши, но ему нечем. Остаётся только слушать:       — Каждый второй россиянин испытывает боль. Остальные просто ещё не почувствовали...       В медицинском это слышать иронично. Особенно когда у тебя мигрень — и Женя делает худшее, что только можно в таком состоянии: медленно достаёт телефон, раздражённо печатает Марку рекламный слоган. Женя ненавидит всё, что с ним происходит сейчас, а Марк ненавидит идиотские нелогичные слоганы — он разделит раздражение.       Или, может, у Марка тоже болит: как понять, кто первый, а кто второй? У Жени так сильно звенит в ушах, что он не уверен, способен ли должным образом отреагировать в такой ситуации. Должен — врач ведь.       Марк не врач, но Марк его друг. И подкинутый им незаметно ещё давно в сумку ибупрофен справляется лучше, чем все женины знания за три курса.       Марк с болью Жени в целом лучше справляется. Просто как-то так получается.       Студенты рассосались, громкость приёмника убавили потише. Женя сливается с обивкой дивана, со старыми стенами здания. Кажется, сам пахнет сухо — начиная халатом и заканчивая стрижкой. По коридору гулко барабанят шаги, пока не замирают где-то рядом. Женя открывает глаза через силу.       — Женя. Ты что тут сидишь?       Алексей Николаевич чуть щурится. Смотрит на него оценивающе, как врач смотрит на своего пациента. Как родитель оценивает утром перед школой ребёнка, хлюпающего носом. Женя запоздало осознаёт суть вопроса, выпрямляясь и стараясь выглядеть хотя бы немного презентабельно.        — Жду Германа Ильича. По вопросу незакрытой практики.       Алексей Николаевич кивает. Перехватывает в руках поудобнее увесистую папку, смеряет взглядом, будто говоря: жди. Заходит в деканат. Женя снова закрывает глаза, существовать становится легче.       Время живёт в каком-то своём ритме, абсолютно недоступном для понимания измученной мигренью голове. Может быть, проходит пара минут. Может быть, ещё час. Телефон вибрирует в кармане халата, но Женя не хочет знать, из-за чего. Хочет домой, в зашторенную комнату и в прохладную постель. Хочет уйти за водой для ибупрофена, хочет, чтобы Герман Ильич уже вышел из кабинета и дал чёткие указания. Хочет бросить учёбу. Хочет, чтобы его имя не было в списках на отчисление. Хочет забыть производственную практику. Хочет забыть последние полгода. Хочет, чтобы боль прошла.       — Пойдём.       Отдалённо слышится суетливый голос Германа Ильича, что-то про «Спасибо» и «Обязательно номер ему отдайте!». Алексей Николаевич тихо закрывает за собой дверь в деканат. Следит, чтобы Женя встал со своего места, и шагает в сторону кафедры — неспешно, размеренно. Так, что не приходится за ним торопиться и морщиться от резких движений. Они идут в тишине, по коридорам с другой стороны от солнца, и Женя чувствует, как медиаторы воспаления мучают его чуть меньше.       — Мигрень? — Женя кивает едва заметно, потому что даже свой голос слышать сейчас не хочет. Алексей Николаевич достаёт ключи и открывает замок. — Мы быстро.       Кабинет кажется почти родным. Вентилятор гоняет тёплый воздух, старая мебель, гудящий системный блок. Женя часто приходил сюда: пока работал над курсовой, над каждой из них, когда слушал про конференции. Когда просто... просто: Алексей Николаевич просил помочь с бумагами, захотелось узнать, как у профессора дела. Тому тоже интересно — всегда было, наверняка интересно и сейчас. Но Женя давно не приходил: теперь лак на столе кажется липким, а пожелтевшие схемы и рисунки на стенах режут взгляд.       Он не смотрит на них. Смотрит на оставленную на вешалке тёмную кепку-восьмиклинку, на рамку с фото Татьяны Николаевной, на кружку, подаренную им самим. На воду в стакане, которую Алексей Николаевич ставит перед ним. «Спасибо» получается тихим и каким-то хрипловатым, а привкус ибупрофена на языке — горьким и резким. Алексей Николаевич не Герман Ильич, и это хорошо: наконец-то получилось выпить таблетку, не боясь упустить явление преподавателя. Наконец-то можно чуть расслабить плечи.       — Тебя хотели отчислить, — Женя знает. Под взглядом спокойным к мигрени прибавляется стыд, и таблетка ещё не успела подействовать, чтобы не заметить это. — Уважительной причины для снятия с практики у тебя нет. И посещаемость. Закрытые экзамены — хорошо, но ты пропустил почти семестр.       Алексей Николаевич не отчитывает. Разбирает анатомию этого учебного года у Жени: и его пропажу со всех радаров, и несвойственное поведение. Кожный покров и всё прочее, внешнее, есть, а костей с внутренностями — нет. Женя и впрямь — опустевший, кренящийся без опоры. За столом только сидит ровно и подбирает слова.       — Это моя ошибка. Я не буду оправдываться, потому что оправданий нет, — приходится коротко прочистить горло. — Я готов закрыть практику по любой схеме, что предложит мне руководство. Я уже показал серьёзность намерений, устранив все задолженности и закрыв сессию. Герман Ильич сказал, что сегодня мы обсудим, что мне делать дальше. Я благодарен, что эта возможность мне предоставлена, и я не упущу её.       Алексей Николаевич не перебивает его. Слушает, сидит в своём ортопедическом кресле на колёсиках, и глаза его выражают... какое-то умеренное, умудрённое жизнью беспокойство. Почти родительское — такое, за которым так легко может последовать разочарование. Становится мерзко, и Женя уводит взгляд, снова отпивая воды. Он не хочет знать, что отражается в его собственных глазах.       Тишина. Гудит будто сам кабинет.       — У руководства запросили студента для медсопровождения, — Женя сглатывает вязкую слюну и слишком резко вскидывает голову. Слово «медсопровождение» взлязгивает в ушах, и продолжение ему уже понятно: — Решили отправить тебя. Ты умный парень, трудоспособный. Хорошо всё знаешь. И закроешь практику как раз.       — Куда медсопровождение?       — Археологическая практика у студентов, — Алексей Николаевич тянется за квадратиком бумаги, стопкой лежащих у него на столе. Ручка щёлкает выстрелом. Женя смотрит, как на бумаге быстро появляются буквы, завитки. — Есть взрослые, но им не хватает медика. Раскоп в деревне, от которой нет железных путей, дорога на машине долгая. Нужен кто-то, кто сможет оказать доврачебную помощь и следить за состоянием студентов, преподавателей не хватает.       Пальцы со сморщенной кожей тянут ему бумажку. Номер телефона, имя — Дмитрий. Женя не может поднять руку, чтобы забрать. Не может выдавить из себя с минуту слов, словно буквы заострились и режут ему гортань.       — Я же студент, Алексей Николаевич, — вместо «это незаконно». Алексей Николаевич выдыхает, кладя бумагу на стол.       — Знаю. Но это последний шанс не вылететь с бюджета, — его взгляд становится тяжелее. Уставшим. У Жени изнутри начинает что-то подниматься, разрастаться зноем мерзким. Он хочет возразить категорично, но сжимает челюсти, слыша простое и слишком честное: — Я лично просил за тебя, Жень. Герман Ильич рвал и метал, когда ему сообщили, что ты перестал в бригаде появляться. Когда собирали комиссию, тебя обсуждали столько же, сколько и всех остальных.       Таблетка уже начала действовать, но Женя больше не рад. Всё получилось наоборот: притупляющаяся мигрень только сильнее обнажила чувство стыда. Он берёт бумагу, смотря на неё, и какой-то другой голос за него говорит чуть раздражённо:       — Лучше бы отчислили.       — Не дури, — Алексей Николаевич хмурится, бьёт его легонько по руке на столе. Женя поджимает губы.       — А что? Я закрыл все долги, я сделал все отработки. Я ездил всюду, чтобы отработать снятие с практики. И этого всё равно недостаточно?! — получается злобно, по-хамски. Женя выдыхает, запоздало осознавая, что сказал — кому сказал, и ему хочется, чтобы слова глупые унёс несчастный вентилятор, но они стелятся прям тут — на лаке стола, остаются на рисунках.       — Жень.       Он хочет встать. Уйти, извиниться, смолчать, застыть. Женя боец: у него из реакций всегда будет скорее «бей», чем «беги» или «замри», но все последние месяцы Женя сам не свой. Он не знает, что делать сейчас.       Его тело вздрагивает, когда плеча касается чужая рука. Алексей Николаевич встал и подошёл, и вот — снова этот взгляд. Виски и глаза начинают ныть с новой силой.       — Женя, что с тобой?       С Женей ничего. Женя потный из-за духоты в здании, у Жени мигрень. Жене в пустом пространстве оценки за практику мерещится облезлая стена квартиры, которую видел всего раз в жизни, в своей мигрени — описание боли чужой. Они схожие, они чем-то роднятся. Наверное. Женя не уверен. Женя не успел понять — и не успеет. Уже нет.       Алексей Николаевич, видимо, что-то такое видит в нём, что отпускает руку. Отходит к столу и тянется к портфелю. Шуршит бумагами, вещами, пока не достаёт старый налобный фонарик. Протягивает. Женя чуть хмурится, но послушно берёт.       — Я сам ездил с ним на скорой, когда ещё работал в полевых условиях. Отправился отрабатывать в посёлок, в ночные смены иногда вызывали куда-то — а там освещения нормального никакого. Ещё и перебои постоянные с электричеством, — Алексей Николаевич внезапно улыбается чуть, и в голосе его проявляется... что-то. Женя с этим не знаком, но ловит каждое слово: — Тебе тоже наверняка пригодится. Важно ведь увидеть, а остальное у тебя есть: знания, смекалка. Ну вот и будешь смотреть.       Жене сдавливает горло. Хочется сказать «спасибо». Хочется психануть и пойти в деканат, потому что его отправляют, считай, на преступление. Хочется вывалить всё вот прям так, как есть: признаться, как разбивший вазу пацанёнок, что Женя даже видя ничего сделать не может. Что ни знаний, ни наблюдений не хватает, и вот, он третьекурсник, а на его руках уже смерть человека. Идиотская, глупая, тупейшая смерть просто из-за его эмоций. И сейчас тоже, снова: эта поднимающаяся из груди скребущаяся дрянь приобретает знакомые черты, становится узнаваемой. Женя живёт с ней месяцами: под её тяжестью не мог ходить на занятия, не принимал звонки от матери. Сорвался на Алексея Николаевича сейчас — незаслуженно и беспричинно. Он защищал его перед деканатом, возлагает надежды, а Женя психует из-за чужого решения — совершенно для него несвойственно и нехарактерно.       — Ты талант, Женя. Ты справишься.       Женя едва справляется с тем, чтобы минуть лестницы и оказаться на улице.       Жара подспала, солнце уже закатное; вместе с тёплым воздухом Женя вдыхает новую реальность, выдыхает с углекислым газом своё раздражение. Вот только его не становится меньше: чем дальше оставалась направляющая рука Алексея Николаевича, тем меньше места внутри остаётся под что-то, кроме злобы этой тихой, но острой. Нужно идти домой и писать этому Дмитрию, но кажется, что один шаг — и этот нарыв вскроется.       Вдох через сжатые зубы. Выдох через ноздри.       Телефон пиликает.       @markninetyninth       О Боже       @markninetyninth       Ни шагу вперёд, дальше — меньше       @markninetyninth       Кто им платит деньги за это       Марк ожидаемо плюётся в слоган. Пишет что-то про логику и про то, что пафос для пилюль-обезбола здесь кажется убийственным в своей смехотворности для бренда. А ещё — неожиданно спрашивает про чай. Спрашивает, когда Женя выйдет с каторги. Ответ не успевает в нём даже сформироваться, как внезапно со стороны слышится гудок машины. Женя выдыхает, видя машущего ему из окна лыбящегося Марка, кричащего что-то. Конечно, отсюда ничего не слышно. Но это и не нужно. Женя отдирает подошвы кед от асфальта, стягивает халат и идёт в сторону ворот.       В салоне прохладно, нет раздражающих запахов и едва слышно играет какое-то инди. Дверь хлопает за ним резковато, и Марк присвистывает.       — Всё настолько плохо? — Женя морщится. Устраивает рюкзак между ног и принимается убирать туда никак не складывающийся нормально халат. Да какого...       Марк смотрит на него почти с жалостью, но ничего не говорит. Возвращается к дороге, поворачивая ключ зажигания и выезжая с припаркованного места. Делает инди ещё тише, и Женя ему безумно благодарен.       — На заднее посмотри, — ибупрофен постепенно теряет в своей силе, поэтому Жене вообще лишний раз двигаться не хочется, если честно. Но он послушно поворачивается. На кресле крафтовый пакет с каким-то лого. — Дома разогреешь.       Внутри оказывается рис с гуляшом, банка морса. Женя улыбается слабо, чуть щуря глаза — насколько позволяет ноющая всё ещё голова.       — Марк, спасибо. Я скину.       — Обижаешь! — эмоционально восклицает он, но тут же тушуется, замечая поморщившееся от резкого звука лицо. — Прости. Забей, короче. Тебе, подгон. Рассказывай пока, что там.       Женя не сдерживается:       — Там пиздец, — Марк выразительно пялится на дорогу. Не торопит, ждёт. — Меня отправляют в археологическую практику с другими студентами. Где-то рядом с Малой Руссой... или что-то такое.       — Старой, — Женя недоумённо смотрит на Марка. Тот поспешно добавляет: — Достоевский «Карамазовых» писал, основываясь на Старой Руссе.        Жене плевать на Достоевского и Карамазовых, и одной этой помарки хватает, чтобы поддеть подзапекшуюся рану внутри.       — Неважно. Я должен поехать медсопровождением, а это нарушает все возможные законы, — словесный поток ускоряется, теряя привычную расстановку и плавность речи. — И все это знают. Все. Они просто пользуются тем, что у меня нет выбора, и закрывают за бесплатно брешь в бюджете. Конечно, медик нормальный им не по карману. Они не скрываясь просто говорят, выбирай: вылететь с бюджета или в случае какого-то ЧП сесть в тюрьму. Супер!       Женя выдыхает, откидывая голову на спинку кресла и жмурясь. Марк молчит. Даже инди окончательно заглохло, когда произошёл сбой соединения блютуза с телефоном. Они останавливаются на красном свете.       — Ну, смотри... Что в теории может произойти прям ужасного? — Женя аж выпрямляется обратно, и Марк кидает на него встревоженный взгляд: — Да, сама ситуация — пиздец, тут точнее не выразишься! Но как будто пережить можно? — Марк тянет чуть последнюю «о», прокручивая руль. Жене на секунду кажется, что вместе с ним крутит и его самого.       — Ты издеваешься?       — Нет, я... Жень, ну а что делать? — Марк выдыхает, рукой проводя по волосам. — Это хорошая практика. И хороший шанс справиться... ну, со всем: с хвостом, с этим... Что у тебя происходит. Ты наконец-то на деле увидишь, что ты крутой врач, а не будешь это на повторе от меня слушать.       Марк тянется словом пригладить, утешить — Женю бьёт пощёчиной. Челюсти непроизвольно сжимаются, язык сохнет к нёбу. Они не обсуждали практику уже с несколько месяцев. Женя с удовольствием не поднимал бы эту тему вообще никогда. Марк тоже напрягается чуть, уловив чужую реакцию. Ну конечно. Марк всегда всё улавливает.       Жене так, так тошно. Наверное, мигрень уже полноценно возвращается. Они оба молчат несколько минут. За окном показываются знакомые дворы.       — Я серьёзно, Жень, — Марк добавляет тише, но его голос похож на подвывание скорой. — Я доверил бы тебе свою жизнь без раздумий, и это не потому что ты мой друг. Слышишь? — короткая пауза. — Считай, что это кармическая реабилитация, если ты так уверен, что в чём-то виноват.       Женя не отвечает. Женя не считает: он знает, что виноват. Только это его дело — его и ничьё больше. Но Марк ждёт ответа, поглядывает то и дело на него своими этими невозможно встревоженными глазами, поэтому Женя кивает. Но и этого недостаточно.       — Я абсолютно серьёзно. Когда главный тебя затыкает всю смену, то под конец, конечно, уже сам себе рот закроешь. А тут никто не будет мешать! Увидишь диагнозы — сразу скажешь, что делать. И всё будет хорошо, и...              — Марк!       Система пиликает повторно сообщением об ошибке подключения блютуза. Машина останавливается. Марк поворачивается к нему, и в его роговице Женя будто на секунду видит самого себя: воспалённые глаза, уставшие, под ними — синяки. Марк наверняка поэтично мог бы сказать, что на его лице залегла усталость. Женя, как врач, может только пожелать себе побольше спать.       За роговицей, дальше, взгляд грустный, и от этой грусти становится только хуже. Дверь за ним хлопает, часы на запястье показывают семь вечера. Через сколько можно снова выпить ибупрофен? Ещё немного. Этот ужасный день закончится, и он сможет немного поспать. Ещё. Немного.       — Жень! — дверь снова хлопает, и точно так же хлопается что-то в нём. Женя резко поворачивается, ощущая, что сейчас сделает что-то. Что-то такое. Ещё одна секунда — и это произойдёт. Если Марк снова заговорит про пациента. Если снова скажет что-то такое оправдывающее — лживое и пустое. Если.       Марк выносит пакет с едой, который остался забытым на заднем сидении. Женя ощущает, как капелька пота, катящаяся по спине, разбивает его пополам.       — Еда, — добавляет негромко, виновато Марк. Он оглядывает его с ног до головы, мнётся — думает, сказать ли что-то ещё. Они из-за этого неловко стоят рядом друг с другом, пока вечер становится хотя бы немного прохладнее. Женя забирает пакет. Смотрит куда-то вниз.       Марк обнимает его аккуратно, неуверенно, словно видя этот раскол от несчастной капли. Коротко бормочет что-то о том, чтобы Женя прислал даты отъезда:       — Может, смогу подкинуть до вокзала. Или тебе придётся страдать с вещами в вагоне.       Женя стоит. Слушает тихое дыхание Марка где-то рядом, ощущает их неловко затянувшееся объятие.       Обнимает в ответ. Когда солнце почти целиком закатилось за дома, а погода стала прохладнее, в тиши двора мигрень стала почти незаметной. Почти безболезненной: она всё ещё есть, но она терпима.       Особенно когда Женя замечает на кухне, что в пакете под готовым ужином лежит шоколадка. Сорок процентов молока. Его любимая. Он смотрит на неё, пока микроволновка не прекращает гудеть — осталось дождаться, когда и голова последует этому примеру. Женя садится за стол с едой, косо поглядывая на оставленную рядом с пакетом бумажку.       Дмитрий. Одиннадцать цифр. Нужно связаться, нужно купить билет на поезд, собрать вещи, уточнить про закупку медикаментов. Женя думает обо всём этом, стараясь делать это так, как будто Марк ему спокойно и убедительно говорит о мифических плюсах. Как будто Алексей Николаевич рассказывает про правки к курсовой, которые нужно просто — реализовать. На телефоне мигает уведомление о новом сообщении от Марка, и Женя чуть улыбается. Сощуренные по инерции глаза не вызывают той резкой боли, какая его преследовала весь день, и он коротко ставит реакцию в ответ.       Ложится спать. Гасит и так приглушённый свет, оставляя окно открытым. Проверяет будильник и концентрируется на ощущениях постели лишь затем, чтобы утром с усилием отодрать себя от неё. Мигрень утихает, тройничный нерв перестаёт его насиловать пульсацией и тянущей болью в висках. Да, эта боль отступает. Другая, сидящая в нём месяцами — долгими зимними и смазавшимися весенними, — проявляется заново, будто подкрадываясь сонным параличом. Женя переворачивается беспокойно, сжимая рукой под подушкой наволочку.       Внутри гноится: Женя не сомневается и не трусит, Женя рационален и с детства выучен доводить любое дело до конца — чётко и качественно. Женя лучше всех орудует хирургическими средствами на тренажёрах. Женя не знает, как подступиться ими к самому себе.