Сладкая гниль

Два года. Семьсот тридцать дней наблюдения из-за углов, сквозь листву болотных ив, через объектив старой камеры, которую Анджело подарил ей «для дела». Алли до сих пор не знала, какой именно план крутился в голове у её лучшего (и, кажется, единственного) друга, когда он шёпотом убеждал её начать эту слежку. «Ты же любишь её, правда? Тогда нужно знать о ней всё. Каждый шаг, каждый взгляд, каждую слабость. Так ты станешь для неё идеальной». Идиотский план. Алли это понимала. Но согласилась. Потому что любила. Потому что Виллоу — высокая, с вечно мокрыми пальцами, пахнущими тиной и гниющими лилиями — стала навязчивой идеей задолго до того, как Анджело предложил свои «услуги». Сейчас Алли сидела в своём тайном укрытии — старой дренажной трубе на краю Болот Любви, откуда открывался идеальный обзор на поляну, где Виллоу обычно кормила своих ядовитых слизней. В руке — очередное фото, сделанное пять минут назад: Виллоу заплетает волосы, её длинные пальцы двигаются с ленивой грацией, язык чуть высунут от усердия. «Дурацкая привычка», — подумала Алли, улыбаясь собственным мыслям. — «Ты даже не знаешь, как я люблю этот твой язык». Она аккуратно положила свежий снимок в уже забитый шкафчик у себя в мастерской. Там были фотографии Виллоу за едой, спящей, злой, смеющейся над собственной шуткой, которой никто другой не понял. Отдельная папка — для тех кадров, где Виллоу смотрит прямо в объектив. Алли их обожала больше всего. В такие моменты казалось, что та смотрит на неё. То есть, ну… технически так и было. Но не так, как хотелось бы. Но затем случилось странное. Примерно полгода назад Виллоу начала сама подавать знаки внимания. Сначала это были случайные встречи в тех местах, где Алли якобы оказывалась без причины. Потом — короткие фразы в общем чате бойцов: «Алли, у тебя классная причёска сегодня». Алли тогда чуть не разбила телефон, уронив его в болото. А недавно — и это было самым шокирующим — Виллоу оставила у камня, где Алли обычно пряталась, маленький цветок. Болотную фиалку. Которую сама вырастила. «Глупая, глупая Виллоу», — Алли провела пальцем по лепестку. Потом сунула цветок в гербарий между страниц дневника наблюдений. Виллоу не знала. Не могла знать. Алли была уверена: если бы Виллоу узнала о шкафчике с фотографиями, о том, как Алли записывает время её пробуждения и что она ест на завтрак, о карте перемещений по арене — всё закончилось бы мгновенно. Отвращение. Ужас. Полиция Старр-парка в лице вечно недовольных Ларри и Лори с их протоколами и допросами. «Но она не знает», — Алли улыбнулась, пряча гербарий обратно в рюкзак. — «Вот идиотка». Эти слова прозвучали в голове с непривычной теплотой. Как ласковое прозвище. Потому что именно такой Алли и хотела видеть Виллоу: наивной, не подозревающей, принимающей всё как есть. Пусть даже это «всё» было ложью. Пусть даже её собственные чувства зародились из грязной игры Анджело. Анджело. Мысль о друге кольнула где-то под рёбрами. В последнее время он стал вести себя… странно. Часто пропадал, отмалчивался в переписке, а когда они всё же пересекались, в его глазах мелькало что-то неприятное, скользкое. Алли не хотела думать об этом. Анджело — её сообщник, её правая рука в этом двухлетнем спектакле. Он не мог её предать. «Не мог», — повторила она себе, как мантру, вылезая из дренажной трубы. Вечерело. Болото затягивало туманом, и в этом липком полумраке Алли заметила знакомый силуэт. Виллоу стояла на противоположном берегу, смотрела прямо на неё и… улыбалась. Рука Алли машинально потянулась к камере. Фото. Обязательно фото. Такая улыбка — редкость для Виллоу, обычно она либо красиво, но холодно смеётся, либо хмурится, командуя своими слизнями. Виллоу помахала рукой. Алли не ответила — она уже давно превратилась в наблюдателя, а не участника. Но внутри всё сжалось в тугой ком. «Она видит меня. Она всегда меня видит, просто не понимает этого». Алли опять осталась одна. Она не привыкла сомневаться: Лишь любить, смотреть и ждать. А привыкла она любить так, что это становится чем-то опасным.