Crimson hour

Аластор перемалывал кофейные зёрна вручную – ритуал, который он соблюдал ещё с двадцати лет. Ручная кофемолка была прикручена к стойке в квартире над Céleste, где он жил уже девять лет. Радио работало. Красивый прибор в деревянном корпусе с механической шкалой настройки, найденный на распродаже имущества и отреставрированный им собственноручно. Утренние новости пробивались с особым, аналоговым теплом, слегка шипящим на границах, подлинным в той частоте, которой цифровому звуку никогда не удавалось достичь. Он стоял у окна, пил кофе и слушал новости. Утро принадлежало ему, как и всегда – часы до того, как мир наполнится шумом, людьми и бесконечным представлением под названием «быть тем, кто кажется окружающим восхитительным». И он был восхитительным. Ему говорили это всю жизнь – люди, которые имели это в виду, люди, которые очаровывались им в первые минуты знакомства, люди, которые уходили от него в лучшем настроении, чем пришли. Он любил людей так, как энтомолог любит насекомых: каждый уникален по-своему, каждый стоит того времени, чтобы понять его механизм, то, что заставляет его работать. Именно эта щедрость его внимания и привлекала к нему людей. Он допил кофе. Помыл чашку. Вытер. Поставил в шкаф ручкой влево, ко всем остальным чашкам, потому что он так их расставил, и они так и оставались. Квартира была идеальной. Интерьер, созданный тем, кто предпочитает собственное общество и выстроил жизнь, отражающую это предпочтение с абсолютной верностью. Книги на полках, организованные по системе, понятной только ему. Звукоизолированная студия с заметками к подкасту и записывающим оборудованием, к которому никто, кроме него, не прикасался. Чистая кухня в манере человека, который моет посуду сразу после готовки и никогда не оставляет поверхность без присмотра. Стены были почти пустыми, всего несколько фотографий, на которых он и его мать. Сюда он почти никого не пускал. Céleste была для его публичной персоны. А здесь, наверху, было личное. Он одевался перед зеркалом, что-то мурлыча под нос. Выбирал жилет, галстук, платок в нагрудный карман с той же тщательностью, какую прикладывал ко всему.  И, одеваясь, он думал о Винсенте Уиттмане. Проблема Винсента была в том, что он оказался интересным. Аластор не бросался этим словом. По-настоящему интересных людей он находил очень мало. «Интересный» – категория, которую он приберёг для того, что его удивляло, а удивляло его в последнее время очень мало. Он потратил десятилетия на изучение механизмов человеческого поведения, сначала как увлечение, затем как практический навык. Он понимал мотивы, порывы и то, как человек может совершать ужасные вещи и после этого спокойно спать. Он понимал это, потому что знал не понаслышке. Сколько он себя помнил, он знал глубоко внутри, что та штука в его груди, которая реагировала на чужую боль, была голодом, а не сочувствием. Луизиана была к нему благосклонна. Байю штука прощающая: мягкая земля, глубокая вода, экосистема, которая уничтожает улики. Он научился там охотиться так, как другие люди учатся рыбачить: со временем, с растущим мастерством, развивая вкусы и приёмы, оттачивая с каждой вылазкой свой личный стиль. Ему нравилась погоня. Нравился страх – то, как он превращал людей в нечто неприкрытое и честное, чего цивилизованная жизнь никогда не позволяет. Нравился звук бегущего в темноте по воде и грязи и тот смех, который вырывался у него во время этих преследований – дикий и настоящий, звук, который он не издавал больше ни при каких обстоятельствах. Нравилась тишина после. Дорога домой с опущенными окнами, болотный воздух в салоне и чувство, что несколько часов он был самой подлинной версией себя. Нью-Йорк изменил его методы. Здесь нельзя гнаться за кем-то по болоту. Нельзя быть диким в городе, где на каждом углу камеры и восемь миллионов потенциальных свидетелей. Он адаптировался. Теперь убийства стали чище, осторожнее – как еда, которую предназначено есть руками, оказывается менее сытной, когда её едят столовыми приборами. Он скучал по старому способу. По той безудержной радости и свободе. Подкаст стал своего рода сублимацией. Он рассказывал об убийствах так, как переживал их сам: с восхищением, с вниманием к мастерству. Он никогда не рекламировал шоу. Работа говорила сама за себя, потому что работа была правдивой, в том смысле, который его слушатели чувствовали, но не могли назвать. По любым разумным меркам он был доволен своей жизнью. А потом появился Винсент Уиттман, нацепил эту свою нелепую улыбку, и Аластор посмотрел на неё, сквозь неё и за неё – туда, где под поверхностью гниль, и подумал: нет. Он узнал эту гниль. Та структурная неправильность, что жила под отполированностью Винсента, была той же самой, что жила под обаянием Аластора. Хаск и Ниффти, его подручные, знали об истинной природе Аластора, о том, что он демон в человеческом обличье, но никто из них не разделял её. У него никогда раньше не было напарника в охоте. И вот теперь, спустя недели, стоя в своей квартире под утренним светом, льющемся из окон, он думал о парадоксе, которым был Винсент Уиттман. Этот человек управлял империей. Он стоял на сцене и говорил трёмстам людям, что будущее принадлежит ему, и они поверили, встали, зааплодировали, потянулись к нему взглядами и кошельками, и Винсент принял всё это с безмятежностью, считая, что имеет на всё это право. Но потом он пришёл в Céleste, и все эти строительные леса рухнули, и под ними оказался человек, который сделает что угодно, абсолютно что угодно, лишь бы Аластор посмотрел на него с чем-то более тёплым, чем равнодушие. Аластор встречал влиятельных мужчин всю свою жизнь. Изучал их, иногда убивал. Но он никогда не встречал такого, кто встал бы на колени. Готовность встать на колени — в человеке, который всю жизнь заставлял других преклоняться перед собой, — вот в чём суть. Вот та заноза. Потому что это означало, что потребность больше, чем эго, а эго было огромным, а значит, потребность была океанической, огромная тёмная масса, годами, десятилетиями копившая давление под этой маской, и Аластор открыл клапан, и оттуда хлынула преданность такая отчаянная, что казалась почти дикой. Он находил это завораживающим в той же мере, в какой находил завораживающим изящное убийство. Архитектуру этого. Что потребуется, чтобы продвинуть Винсента дальше? Где предел человека, который уже показал, что готов убить незнакомца по команде? Аластор хотел это выяснить. В этом желании было нечто, чего он раньше не знал. Это не было похотью в какой-либо из форм, в которых он испытывал похоть раньше, – а она была редкой, физической и всегда заканчивалась смертью другого человека. Это было любопытство, заточенное до остроты лезвия. То же самое, что заставляло его неделями сидеть над нераскрытым делом, перебирать улики, следовать логике, строить теорию и проверять её фактами.  Винсент был делом. Винсент был неразгаданной вещью, которую Аластор собирался разобрать на части, пока не поймёт механизм. И процесс он тоже собирался сделать приятным. В этом он не видел причин себе отказывать. Аластор относился к собственному телу просто: это был инструмент, хорошо содержащийся, со вкусом одетый, применяемый с точностью. Он ценил его так же, как ценил свои костюмы – как орудие намерения. Та проводка, которая у большинства людей соединяла тело с желанием, пролегала у него через другой распределительный щит, а может быть, вела к пункту назначения настолько специфическому, что обычные триггеры — те, что с такой утомительной регулярностью активировали всех вокруг, — просто не срабатывали. Со временем он пытался понять это в себе так же, как понимал всё – через эксперименты и наблюдения. Первыми были женщины, в двадцать с небольшим, серия встреч, предпринятых с методичным любопытством исследователя, проверяющего гипотезу. Гипотеза не подтвердилась. Встречи оказались скучными. Всё было слишком нежным, слишком мягким. Мужчины оказались интереснее. Физика этого, острая грань опасности, тело, сравнимое с его собственным по силе и весу. Он получил от этих встреч кое-что – короткие вспышки того, что другие люди, казалось, чувствовали постоянно, – занёс данные в файл и двинулся дальше. Большинство из них он убил потом. Это было менее практично, чем звучало, хотя тоже имело практический смысл. Реальность была проще: они его видели. Они побывали с ним в таком моменте, который ощущался обнажением, а Аластор не выносил, когда его видят. Эта уязвимость, тот факт, что где-то по миру ходит человек, у которого есть память о нём в таком состоянии, разрушала его так, как ему не нравилось. Желание возникало раз в год, может быть, реже. Вспышка, привлекавшая его внимание, и он следовал за ней, как следовал за всем любопытным: с точностью, с контролем и на своих условиях. Когда оно проходило, он возвращался к своей жизни. То, что привлекало его взгляд, если вообще что-то привлекало, никогда не было красотой. Это был кто-то сильный, становящийся слабым. Способный человек, разваливающийся на части. Тот момент, когда самообладание растворяется и животное, скрытое под ним, становится видимым – тяжело дышащее, испуганное и настоящее так, как самообладание никогда не позволяет. Он признавал это в себе без осуждения. Он был устроен так, как был устроен, и это устройство его не беспокоило. А потом появился Винсент. Винсент был презренным созданием. Он построил компанию, которая пожирала то, что Аластор ценил в этом мире больше всего — человеческую радость и творчество, — и называл это пожирание прогрессом. И всё же. Вид этого человека — могущественного, отполированного, стоимостью в миллионы долларов, — превратившегося в дрожащее месиво от одного только лишения одобрения Аластора, заставил ту тварь в его нутре, которая просыпалась так редко, поднять голову и замурлыкать. Противоречие было двигателем. Винсент на сцене был невыносим. Винсент у барной стойки — без маски, с трясущимися руками, произносящий «я хочу вас», потому что слово «профессионально» не успело прийти на помощь, — вот это было тем, чего Аластор никогда раньше не видел и хотел увидеть снова. Такой могущественный человек, сворачивающийся у ног Аластора клубком, как собака, которая наконец нашла того, чья рука на загривке ощущается как дом. Но на собаке всё ещё был неправильный ошейник. Аластор не хотел Винсента таким, какой он есть. Он хотел то, что под поверхностью, – ту честную суть, которая проявлялась только тогда, когда все слои защиты оказывались содраны. Сначала его придётся сломать. Содрать представление. Снять слой за слоем улыбку, обаяние в человеке, который всю жизнь делал себя непроницаемым, – и взять ту штуку, что живёт в центре, и выдрессировать её. Превратить во что-то, что отзывается на голос Аластора так, как настроенный инструмент отзывается на руку, умеющую на нём играть. Это займёт время. А у Аластора время было.

—

Прикосновение было языком, на котором он говорил бегло, а принимал с насилием. Он понимал это о себе с детства – эту асимметрию: его руки на другом человеке были инструментом точности, а его тело под чужими руками – сигнализацией без кнопки отключения. Он прикасался к людям постоянно: рука на плече, короткое пожатие предплечья, пальцы, поправляющие воротник. Каждое прикосновение было выверенным, целенаправленным, формой общения, которая говорила: «Я тебя вижу, ты в центре моего внимания» и одновременно: «Я тот, кто прикасается, направление этого обмена проходит от меня к тебе и никогда наоборот». Когда люди прикасались к нему без приглашения, что-то в его нервной системе срабатывало так, что это было ближе к ослепляющей ярости, чем к дискомфорту. Посетитель, который становился слишком фамильярным, тянулся к нему с непринуждённой самоуверенностью, предполагая, что теплота означает доступ. Он справлялся с этим красиво – улыбка не дергалась, перенаправление было настолько плавным, что человек редко замечал, что ему отказали. С Винсентом прикосновение стало чем-то совершенно иным. Аластор положил руку на челюсть Винсента, чтобы поднять его лицо, посмотреть на него, подчеркнуть, кто здесь контролирует разговор. Но то, что случилось с лицом Винсента под его пальцами, было несоразмерно прикосновению. Генеральный директор VoxTek замер так, как замирает добыча. Одно прикосновение. Аластор мог контролировать всё эмоциональное состояние Винсента кончиком пальца. Он мог сделать этого мужчину дрожащим и разрушенным всего лишь рукой на его челюсти и парой слов на ухо. Эффективность этого восхищала его. Дай голодному человеку одну крошку и смотри, как он строит вокруг неё собор. А крошки – всё, что Аластор намеревался дать.