Оранжевые лучи на твоей коже

Они не планировали возвращаться в Хоукинс этим летом. Честно говоря, они вообще не планировали ничего, кроме как тихо и незаметно прожить июнь и июль в их крошечной нью-йоркской студии с вечно забитой раковиной и видом на стену соседнего дома. Майк — на третьем курсе журналистики в Колумбийском, Уилл — в том же университете, но на архитектурном. Два парня из Индианы, которые каким-то чудом вытащили себя в большой город и пока не прогорели. Майк писал статьи для студенческой газеты, иногда халтурил в местный блог про комиксы. Уилл чертил ночами, пил растворимый кофе и спорил с преподавателями о несущих конструкциях, потому что считал, что в архитектуре должно быть больше души. Они учились на параллельных этажах, встречались в кампусе между парами, и Майк каждый раз говорил что-то вроде: «Ты сегодня снова не завтракал, Байерс», засовывая ему в руку бутерброд. В Хоукинс они собирались лишь на Рождество и то через раз. Но всё изменилось в апреле. Майк сделал ему предложение в день рождения — подстроил идиотский, почти нелепый квест по местам из детства, только пересадив их на манхэттенские улицы. Последним пунктом была крыша их дома, где он привязал к батарее отопления бумажного дракона (своими руками, косо, из кальки) и написал на крыле: «Ты — моё всё. Давай сделаем это законно?» Кольцо было простым, серебряным, без камней. Уилл минуты три не мог говорить, а потом сказал: «Ты идиот. Конечно, да». Они позвонили матерям вместе. По громкой связи. Карен сначала ахнула, потом заплакала, потом начала кричать куда-то в сторону: «Тед, они женятся! Тед! Не спи!». А через паузу добавила: «Только, ради бога, скажите, что вы не будете делать это в Нью-Йорке в каком-то сером загсе без цветов». Джойс молчала одну долгую секунду. Потом сказала тихо, с тем придыханием, от которого у Уилла всегда сжималось горло: «Сынок. Я так рада. Вы оба. Вы приедете домой на лето, я вас накормлю, и мы всё обсудим как следует». — Мы как раз думали, — начал Майк, но Карен его перебила: — Вы распишетесь здесь. В Хоукинсе. Я не принимаю возражений. Твоя тётя постоянно болеет, она не полетит в Нью-Йорк. А мне нужно, чтобы моя сестра была на свадьбе. К тому же в августе у нас цветут гортензии, а вы хотите лишать меня гортензий? Джойс неожиданно поддержала: «Карен права. И потом, ребята… Вы же знаете. Хоукинс — это место, где всё началось. Пусть и свадьба начнётся здесь». Спорить было бесполезно. И, честно говоря, никто не хотел. Майк говорил Уиллу тем же вечером, что: «Наши мамы — заговорщицы». А Уилл ответил: «Наши мамы — лучшие в мире». Они прилетели в Индианаполис в начале июня, взяли напрокат машину и доехали до Хоукинса к вечеру. Свернули на Морнингсайд, и Уилл вдруг охнул: «Смотри, тот дуб всё ещё с нашими инициалами. Десять лет прошло». Они не виделись с родителями по пять минут, а сразу оказались втянуты в свадебный хаос. Карен притащила папку с образцами салфеток. Джойс испекла три пробных пирога. Хоппер прибил к забору табличку «Добро пожаловать домой, мальчики» и делал вид, что у него просто что-то в глазу застряло. Джейн приехала на выходные и сказала: «Наконец-то. Я уже думала, вы будете встречаться ещё сто лет». Макс крутила в руках кольцо и хмыкнула: «Ты сделал его из фольги, Майк? Нет? Ну, Майк, ты меня удивил». И вот сейчас, за день до церемонии, всё было готово. Цветы заказаны. Фотограф нанят. Пиджаки висели в шкафах Карен и Джойс соответственно, потому что женихи должны были ночевать в разных домах — «так положено, Майкл, не спорь». Майк метался по своей старой комнате, пинал настольную лампу, а в три часа ночи схватил рацию. Ту самую. С которой когда-то звал Уилла в подвал спасать мир.

***

В комнате Уилла Байерса ещё держалась ночная прохлада, хотя за окнами уже начинало сереть тоскливое индианское лето. Он спал на боку, уткнувшись носом в подушку, которая до сих пор пахла стиральным порошком его мамы и почему-то хвоей — хотя в комнате уже три дня никто не открывал окна. Рация на тумбочке ожила с резким, хриплым щелчком. — Кхх… Приём. Уилл, ты спишь? Голос был низкий, слегка заспанный, но в нём чувствовалась та самая мальчишеская настойчивость, из-за которой в десять лет они чуть не разбили два велика о дерево. Уилл дёрнул плечом, не открывая глаз. — Уилл. Я знаю, что ты не спишь. Ты сопишь как ёжик. — Я сплю, — прошептал Уилл в подушку, но рука уже сама потянулась к рации. Холодный пластик. — Майк, сейчас… четыре утра? — Без двадцати пять. — Зачем? — Уилл приоткрыл один глаз. На потолке плясали серые тени от кленовых листьев за окном. В соседней комнате кто-то завозился — Джонатан, наверное, закрыл дверь поплотнее. — Ты в своём доме. Я в своём. До свадьбы ещё сутки. Можно было поспать. — Вот именно. До свадьбы сутки, — в голосе Майка вдруг прорезалась та странная, нервная нежность, которая появлялась у него только перед чем-то очень важным. — Одевайся тепло. И захвати плед. И велик. Уилл сел на кровати, и одеяло сползло на пол. Он потёр лицо ладонями, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Не от испуга. От привычки — всегда реагировать на слова Майка так, будто за ними стоит целый мир. — Ты хочешь сказать, что мы куда-то едем? — Да. Потому что сегодня мы женихи, а завтра будем мужьями. А я хочу, чтобы последнее свидание в статусе «парней» было идеальным. Уилл улыбнулся темноте. Он не видел лица Майка, но знал — сейчас тот сжал челюсть и смотрит в одну точку, как перед прыжком с обрыва в озеро. — Где встречаемся? — У твоего забора через двадцать минут. Возьми рацию. И, Уилл? — М? — Никому ни слова. Это секрет. Шипение рации смолкло. Уилл посидел ещё минуту, слушая, как старый дом Байерсов потрескивает во сне. Где-то внизу храпел Хоппер — он приехал накануне вечером и занял диван, потому что «ребята, ну ради всего святого, я не буду торчать в отеле, когда тут Эль и яблочный пирог». Уилл бесшумно натянул джинсы, свитер, сверху — ту самую старую куртку с заплаткой на локте, которую Майк называл «архитектурным минимализмом». Плед сунул под мышку. На цыпочках прошёл мимо комнаты матери. Джойс спала с открытым ртом, и её рука свесилась с кровати — только что держала кружку с травяным чаем. Внизу скрипнула половица. Уилл замер. Хоппер перевернулся на диване и пробормотал во сне: «Майк, убери ноги с журнального столика, мать твою». Уилл зажал рот ладонью и выскользнул на крыльцо.

***

Утро было сырое, тягучее. Туман висел над улицей Морнингсайд такой плотный, что фонарный столб напротив казался размытым акварельным пятном. Велик Уилла стоял у перил — ржавая цепь, звонок, который издавал жалобный звук чайки. Он выкатил его на газон и тут же услышал характерный сухой перебор спиц со стороны забора, где росли кусты сирени. Майк сидел на своём «Швинне» — том самом, чёрном, с облезшей краской на раме, — и жмурился, потому что прямо в лицо ему светила невидимая луна, пробивающая туман. — Ты пришёл, — сказал Майк с таким облегчением, будто Уилл мог передумать. — Ты сказал про идеальное свидание. — Уилл подошёл ближе и, не сговариваясь, быстро чмокнул его в холодную щеку. — Все хорошо? На тебе лица нет. — Все хорошо. Мама проснулась в три, потому что ей приснилось, что мы забыли заказать торт. — Майк хмыкнул. — Торт не забыли. А я не спал. Думал. — О чём? — О том, как всё странно. Раньше я боялся, что никогда не смогу проснуться в четыре утра, чтобы украсть тебя из дома. А теперь у меня есть на это полное законное право. Уилл засмеялся тихо — так, чтобы не разбудить соседского ротвейлера. — Поехали уже. Куда? — Пока секрет. Держись за мной. И не отставай, — Майк крутанул педаль, и его велик вырулил на пустую, мокрую дорогу. — И пледа я не взял, так что он нам пригодится. Уилл покатил следом, чувствуя, как холодный воздух заползает под воротник, а в груди разливается то самое, знакомое с детства: предвкушение. Когда Майк звал его в неизвестность, мир всегда становился чуть более ручным, золотым и своим.

***

Они петляли по лесной дороге почти сорок минут. Сначала по асфальту, который скоро кончился, сменившись гравием, а потом и вовсе старой, заросшей травой колее. Колёса вязли в мокрой листве, и несколько раз Уилл почти съезжал в канаву, потому что не спал, потому что туман лез в глаза, а Майк впереди мелькал между деревьями как чёрная тень, уверенная и быстрая. — Ты уверен, что мы не едем к оборотням? — крикнул Уилл, перепрыгивая через корень. Где-то ухнула сова. — Абсолютно! — донеслось из тумана. — Оборотни спят! Последний участок пришлось идти пешком, толкая велики перед собой. Подъём был крутой, и Уилл уже начал тихо ненавидеть этот сюрприз, когда лес внезапно расступился. И он понял, зачем они сюда ехали. Склон уходил вверх плавным, широким уступом, поросшим ковылем и низким кустарником. А внизу, за обрывом, раскинулся весь Хоукинс — серый, сонный, уменьшенный до размеров игрушечного городка. Крыши домов, шпиль церкви, тёмная лента шоссе, уходящая к угольным холмам. А за ними — бесконечные поля, перелески, и где-то на горизонте чуть угадывались вышки старой электростанции. Небо над востоком уже разгоралось, но солнце ещё не взошло, только подсвечивало кромку облаков мутным золотом. — Я нашёл это место в прошлое Рождество, — тихо сказал Майк, прислоняя велик к сосне. — Пока ты спал после обеда. Забрался сюда с Джейн. Она сказала: «Это похоже на видовую точку в игре. Нужно сохранить». Майк развернулся и посмотрел на Уилла так, как будто видел его впервые. — Сохранил. Для нас. Уилл молча расстелил плед на траве, которая оказалась обманчиво сухой и тёплой. Они сели бок о бок, плечо к плечу, и долгое время просто смотрели вниз, не говоря ни слова. Город постепенно просыпался: кое-где зажёгся свет в окнах, крошечная фигурка почтальона выехала на мопеде. — Отсюда всё кажется простым, — прошептал Уилл. — Даже то, что было тогда. В 80-х. — Потому что отсюда не слышно криков, — ответил Майк и вдруг притянул его к себе, натягивая край пледа на их плечи. Уилл уткнулся носом в его шею. Майк пах кофе, стиральным порошком «Тайд» — потому что Карен до сих пор им пользуется, — и чем-то ещё, давним, безопасным. Домом. Уилл закрыл глаза, чувствуя, как холод отпускает, а по телу разливается то сонное, вязкое тепло, которое бывает только ранним утром, когда никуда не надо спешить. — Не засыпай, — шепнул Майк в его волосы. — Я не сплю. Я нежусь. — Это одно и то же. — Нет. Неженье — это искусство. Ему надо учиться у кошек. Майк тихо засмеялся, и его грудная клетка завибрировала под щекой Уилла. Пальцы Майка блуждали по его спине, рисуя бессмысленные узоры поверх свитера. Очень медленно. Очень настойчиво. Так, что свитер вдруг стал казаться лишним. Уилл вздохнул, не открывая глаз. И тут Майк поцеловал его. Не так, как обычно — коротко, мимолётно, на бегу. А глубоко, с нажимом, вкладывая в это всего себя. Одна рука скользнула на затылок Уилла, придерживая, не давая отстраниться, другая — под низ свитера, к голой коже на пояснице. Пальцы Майка были прохладными, но они быстро нагрелись на животе Уилла, ощупывая каждый позвонок, каждую ложбинку. Поцелуй был жадным, почти голодным. С языком, который касался нёба, дразнил, отступал и возвращался. С прикусом на нижней губе — аккуратным, но таким, что Уилл почувствовал, как кровь приливает к месту укуса. Уилл выгнулся, удивлённый этим напором, и отстранился ровно настолько, чтобы выдохнуть: — Майк… — М-м? — Если ты хотел со мной просто переспать… — Уилл усмехнулся, глядя в глаза, которые уже потемнели, зрачки расширились, — то мог бы сделать это и без всей этой романтики. С рассветами, пледами и видами на город. Майк замер. А потом вдруг уткнулся лицом ему в шею, прямо в ямочку у ключицы, и издал тихий, жалобный звук — ни то стон, ни то всхлип. Уилл почувствовал, как губы Майка шевелятся, прижимаясь к его коже. — Я не хочу просто переспать, — пробормотал Майк так сдавленно, будто признавался в чём-то постыдном. — Я хочу… Уилл, мы последний день женихи. Понимаешь? Завтра — мужья. А сегодня я ещё могу украсть тебя, увести в лес, смотреть на тебя и не делить ни с кем. Ни с мамами, ни с кем. Он сильнее вжался в шею, и его голос стал совсем детским, хнычущим: — Я хочу прочувствовать этот последний момент. Чтобы запомнить. Как ты пахнешь, когда тебя никто не разбудил. Как ты сонный, и твои ресницы слипаются. И как ты говоришь «неженье». Когда завтра нас поздравят, обнимут, повезут в этот ресторан… Ты станешь моим мужем. Но сейчас ты просто мой. Мой мальчик. Мой Уилл. Уилл слушал, и сердце его разрывалось от нежности. Он запустил пальцы в спутанные волосы Майка и сказал тихо, с той улыбкой, которую прятал только для него: — Ну хорошо. Тогда давай сделаем это правильно. Он потянул свитер через голову. За ним — футболку. Майк поднял лицо, мокрое от слёз (когда он успел заплакать?), и посмотрел на него с благоговением. — Ты уверен? Здесь же… холодно ещё. — Плед, Майк. Ты же просил плед. Уилл мягко толкнул его в плечи, и Майк опрокинулся на спину, на шерстяной плед, под которым чувствовались сухие травинки и мягкая земля. Уилл навис сверху, снимая с Майка его дурацкую толстовку с капюшоном, и они оба засмеялись, когда ткань застряла на ушах. А потом смех кончился. Потому что Майк провёл ладонями вверх по обнажённым бёдрам Уилла, сжал их, пальцы утонули в коже так сильно, что наверняка останутся красные пятна. Уилл дёрнулся, прикусил губу. Сверху уже разгорался край солнца — ослепительно-оранжевый, и его лучи легли на их тела, делая кожу золотистой, почти прозрачной на сгибах локтей и коленей. — Ты красивый, — выдохнул Майк так, будто это была не похвала, а молитва. — Ты всегда был красивым. Но сейчас… Господи, Уилл. Он потянул Уилла вниз, в поцелуй, и на этот раз не было в нём ни следа той жалобной детской дрожи. Только взрослое, горячечное, невыносимое желание. Их пальцы сплетались, размыкались, скользили по ключицам, по животу, по рёбрам — везде, куда можно дотянуться. Майк расстегнул ширинку Уилла дрожащими руками, и Уилл помог, приподняв бёдра, чтобы стянуть джинсы вместе с бельём. Потом то же самое с Майком — и вот уже оба голые, обтёрханные, покрытые мурашками, но жар от их тел согревал пространство в радиусе метра. Майк перевернул их. Теперь Уилл лежал на спине, раскинув руки, и смотрел, как Майк нависает над ним — плечи шире, чем Уилл помнил, грудь с редкими тёмными волосками, ключицы острые, шея длинная, кадык ходит ходуном. — У тебя есть… — начал Уилл, и Майк кивнул, не дав договорить. — В кармане куртки. Я подумал. Просто на всякий случай. Надейся на лучшее, готовься к лучшему. Майк потянулся к свёрнутой куртке, которую бросил у края пледа, и вытащил из внутреннего кармана маленький тюбик лубриканта и презерватив. Уилл слабо рассмеялся: — Ты носишь это с собой? — Только когда краду тебя на рассвете в день перед свадьбой, — серьёзно ответил Майк. — По будням не ношу. Он выдавил гель на пальцы — слишком много, стёкло на запястье. Уилл перехватил его руку и слизнул каплю с костяшек, не отводя глаз. Майк шумно выдохнул, и его член дёрнулся, прижавшись к бедру Уилла. — Ты меня убьёшь. — Не раньше, чем сделаешь то, зачем мы сюда приехали. Майк опустил голову и поцеловал внутреннюю сторону колена Уилла, потом выше — бедро, пах, но не касаясь самого главного, дразня дыханием. Уилл выгнулся, пальцы вцепились в плед. — Майк. Пожалуйста. Хватит дразнить. — Хватит, — согласился Майк. Он раздвинул колени Уилла, устроился между ними удобнее, и первое прикосновение пальца, смазанного и прохладного, к входу заставило Уилла закусить губу до крови. Майк двигался медленно — сначала круговыми движениями, просто привыкая, потом осторожно проник внутрь на фалангу. — Терпишь? — Да… Давай ещё. Второй палец вошёл с небольшим сопротивлением, и Уилл застонал — низко, протяжно, откинув голову назад. Майк растягивал его очень аккуратно, постоянно шепча что-то бессвязное: «тихо, тихо, хороший мой, сейчас, сейчас». Пальцы двигались внутри, ища, нащупывая ту точку, которая заставит Уилла выгнуться дугой. Нашёл. Уилл вскрикнул — громко, на весь склон, и тут же прижал ладонь ко рту. Майк перехватил его руку: — Не надо. Не надо прятать. Пожалуйста. Хочу слышать. Он добавил третий палец, и Уилл уже не кричал — он пел. Стоны срывались с его губ ритмично, в такт движениям Майка, который погружал пальцы всё глубже, всё быстрее, пока Уилл не начал мелко дрожать, прося: — Достаточно. Я готов. Я готов, Майк, пожалуйста. Майк вытащил пальцы. Уилл на мгновение почувствовал пустоту — и тут же увидел, как Майк натягивает презерватив, смазывает себя, торопясь, но не сбиваясь с той тщательной осторожности, которая у него вообще редко случалась. — Смотри на меня, — попросил Майк, входя. Медленно. По сантиметру. Уилл смотрел. В эти глаза, в которых отражалось оранжевое небо. — Я тебя люблю. — Знаю, — выдохнул Уилл, когда Майк заполнил его целиком. Они замерли на несколько ударов сердца. Солнце уже оторвалось от горизонта и висело над лесом круглым, румяным блином, окрашивая их спины в цвет мандариновой корки. Внизу Хоукинс жил своей обычной жизнью, не подозревая, что на склоне кто-то только что начал двигаться — сначала плавно, потом резче, глубже, так, что плед сбился под ними в тугой комок. Уилл обхватил Майка ногами за талию, притягивая ближе, и тогда Майк ускорился. Он входил с таким ритмом, от которого у Уилла темнело в глазах, и каждый толчок сопровождался сдавленным «ах» или «ещё». — Сильнее, — попросил Уилл, и Майк послушался. Теперь это уже не было нежностью. Это было чем-то первобытным. Майк вколачивался в него с глухим рычанием, Уилл царапал ему спину, оставляя красные полосы, и оба они были мокрыми от пота, сбившегося дыхания и тех слёз, которые катились по вискам Уилла непонятно от чего — от боли, от наслаждения, от того, что завтра, боже, завтра они проснутся мужьями. — Кончаю, — прохрипел Уилл. — Я сейчас… — Давай. Со мной. Давай. Уилл кончил первым — с громким, сорванным стоном, в котором смешались имя Майка и какое-то нечленораздельное «пожалуйста, не останавливайся». Его тело выгнулось, сжалось вокруг Майка, и тот, не выдержав этого, рухнул в последний толчок, замирая глубоко внутри с тихим, почти звериным стоном прямо в волосы Уилла. Они лежали в переплетении рук и ног, оба мокрые, дрожащие, запыхавшиеся. Плед умер окончательно — сбился, вытянулся, но всё ещё был под ними, спасая от холодной земли. Где-то далеко внизу Хоукинс завтракал, чистил зубы, врубал новости по утреннему телевизору. Майк выдохнул, поцеловал Уилла в плечо, потом в шею, потом в уголок губ — и не убрал лицо, оставив его в сантиметре от Уиллова. — Это было последнее свидание в статусе парней? — Это было прощание с этим статусом, — поправил Уилл, лениво поглаживая его лопатку. — Очень громкое прощание. Надеюсь, нас не слышали грибники. — Грибники спят до восьми. — Оборотни тоже. Майк поднял голову и посмотрел на Уилла. Сонный, счастливый, беззащитный. — Завтра мы проснёмся мужьями. — Завтра, — кивнул Уилл. — А сегодня у нас есть ещё полдня, чтобы украсть торт. По-моему, это отличный план для настоящих женихов. Майк рассмеялся, и эхо покатилось по склону вниз, к городу, который даже не подозревал, что сегодня на его холме, под оранжевыми лучами рассвета, двое парней только что заключили самый главный договор без всякой мэрии. Просто. Навсегда. И плевать, как это называется до завтра.