Кролик

      С тех пор, как отец отошëл в мир иной, я не виделся с матерью. На похоронах она ворковала с гостями, переходя от родственников к коллегам, от коллег к знакомым, от знакомых к друзьям, произнося тост за тостом. Бодрый стук еë трости продирался через гам разношëрстной толпы. "Она неплохо держится!" — вполголоса заметила сестра. Я кивнул. А сам подумал: "Что ж хорошего в этом?"       Ни следа горя я не встретил на чужих лицах в тот день. Шампанское лилось рекой с самого утра. Какая гадость —  пить это праздное варево на поминках! Не водку, не кагор — именно шампанское. Разве не похоже это на насмешку? Отчего только меня беспокоило происходящее? И всë же не пить я не мог. К концу вечера затеяли танцы, и маму пригласил, должно быть, бывший одноклассник отца. Они вывели по залу несколько вульгарных петель, хихикая и не утруждая себя даже переходом на шëпот. Одноклассник, едва знакомый нашей семье, так обходительно придерживал еë, оберегая больную ногу, что меня замутило, и я выбежал в коридор, к лестницам. И сверху, и снизу царил тот же пëстрый хаос, отличавшийся лишь личным составом и музыкой. Остатками здравого смысла я выбрал спуститься на первый этаж, чтобы подышать свежим воздухом.       Лето было в разгаре. Гадкое время для смерти. Лежишь на последнем издыхании и остро чувствуешь, что жизнь продолжится без тебя. Эфирные масла цветов смешались и загустели, затопили воздух так, что и вправду казалось — захлебнëшься. Я сплюнул и закурил. Несколько мимолëтных, блаженных минут провели в борьбе два по-своему отвратительных набора запахов. Я ни за кого не болел, и на самом деле предпочëл бы совсем ничего не чувствовать — ни ароматов, ни бирки новенького пиджака, впившейся в шею, ни холодка капель пота, которые стекали по спине. Да, июнь совсем не подходит для смерти. Зато четверг — очень даже. Тогда тебя хоронят в субботу утром и гуляют все оставшиеся выходные. Очень удобно.       Вид трупа оказывает на организм особое воздействие: мы начинаем невольно представлять себя на месте покойника. И неважно, человек перед нами или раздавленный таракан. Стоит задуматься на минуту, и смерть подкрадывается со спины, касается шеи. Не душит, нет-нет, ведь ещë не время. Только дразнит когтем или, может, обухом косы. Ей не нужно делать надрезов, чтобы видеть, как под кожей, трусливо прикрытые костями, артерии нагнетают кровь в мозг. В том — бедлам. Всполошëнные импульсы проносятся по его поверхности (хотя "проносятся" — слишком уверенное слово для их беспорядочной толкотни). "Интересно, в порядке ли всë с мои завещанием? Много ли грехов совершил? Тому ли богу поклоняюсь?"       Да, скучны мысли взрослых о смерти. Непростительно будничны. Когда многих похоронил, перестаешь воспринимать еë со священным благоговением. Слышишь тут и там: "Загорелся торговый центр, двенадцать погибших, раненых еще считают. На прошлой неделе умер двоюродный дядя нашей соседки. На востоке опять война, но ты, должно быть, впервые слышишь об этих двух странах."       Помнится, в детстве мне выдали на попечение одного кролика из хозяйства. Он ничем не отличался от других: рыжий, прожорливый, пугливый, туповатый и не очень-то ручной. Я умеренно порадовался, что у меня появился ещë кто-то, кого можно погладить (в доме жили кошки и несколько борзых). Мне тогда было невдомëк, что он — безымянный Кролик — был назначен моим учителем о смертности. Будучи ребенком, я очень смутно представлял, чем занимается моя семья, но всë же знал: то, что бегает по нашим владениям и то, что оказывается в наших тарелках на каждом воскресном ужине, — есть одно. Прекращение жизни было мне знакомо. Но родителям хотелось научить меня Терять. Это полезный навык. Он понадобился мне не раз. Но педагогического образования не имелось ни у матери, ни у отца.       "Рыжик? Нет-нет, дорогой,  думаю, не стоит давать ему кличек..."       "Пусть зовëт как хочет. Так даже лучше."       "Это уже слишком."       Слишком.       Вскоре выяснилось, что у мамы аллергия на Кролика. Она кашляла, когда заходила в мою комнату. Приходилось менять одежду и тщательно мыться перед встречей с ней. Она ругалась, когда после объятий со мной у неë начинали слезиться глаза: это портило макияж. Еë руки больше не покидали перчаток. Я знал, что под белым хлопком скрывается расчëсанная кожа, и едва не плакал, представляя, насколько плохо дело, если приходится так ухищряться. Должно быть, из-под ногтей сочится кровь и в ранах уже завелись личинки... Мне казалось, невозможно так злиться, если тебе не очень-очень больно.       Сигарета прогорела до фильтра. Я совсем забыл о ней, сделал затяжки две. Не привык курить. Запах табака напоминал мне об армии.       Нам, богатым сынкам, выдавали по пачке сигар вместе с пайком. Каждый день с самого завтрака вокруг витали призраки сладко-горького дыма, и даже ночью они снились мне, густо хохочущие, будто пьяно празднующие грядущую победу генералы.       Среди этих парней, как на подбор моложе и сумасбродней меня, я выделялся невыгодно, и всë же меня приняли за своего. Сначала людей объединяют статусы, затем уже цвет кожи, религия, национальность, образование, профессия и мораль. По крайней мере, так мне думается.       Мы играли в покер и в дартс, пили нещадно и продвигались по службе прямолинейней и равномерней, чем на прогулочной яхте.       Это продлилось полгода. Затем произошло то, что всегда происходит, когда войну затевают с уверенностью, что еë исход очевиден и не заставит себя долго ждать. Когда меня доставили домой, отец уже был болен, а стрельба — там, за спиной, за океаном — даже не собиралась стихать. Никто из нас не вернулся целым. А некоторые завидовали невернувшимся. Многое изменилось в моë отсутствие. Время иначе течëт на фронте и в тылу.       К пятидесяти с лишним годам мама обзавелась залысинами и носила парик. Только один, хотя коллекция неумолимо ширилась и уверенно захватывала гардеробную — один квадратный метр за другим. Еë любимый был на тон светлее родных кудрей, скандинавские детские волосы или, может, славянские, — я не эксперт. Она модно остригла и уложила его в тот же день, как приобрела. Время шло, в журналах появились новые модели, брюнетками перестали так уж пренебрегать, а она осталась с "пажом". Это свойственно увядающим существам: замедляться. Отставать.       Я, если подумать, так давно, кошмарно давно не касался еë — и родных, и присвоенных — волос. Даже случайно.       Я многого давно не делал. Не играл в шахматы, не рыбачил, не грыз сахар, тот, что в кубиках, и не разглядывал как следует чьего-нибудь лица. Не читал хороших книг. Не ел с удовольствием. Не спал как следует. И не брился — давно, слишком давно. С этой мыслью я потянулся к лицу — растерянно, потому что успел забыть, что оно есть у меня. Заключил: рука холодная, особенно для такой погоды, и пальцы, как деревянные, слушаются неохотно, едва чувствуют шероховатый обострившийся подбородок. В зеркало смотрелся недавно. Съëжился. Но делать ничего не стал.       Многие приехали, чтобы попытать удачу на прочтении завещания. Брат отца, такой же толстосум, провернул шутку: бизнес, недвижимость и девяносто девять процентов денег со счетов распределил между детьми, а остаток завещал поровну раздать всем, кто придет на похороны. Нотариус, видно, не сдержал язык за зубами, и идиотам, растратившимся на поездку, досталось баксов по сорок. Шутили потом, что на кладбище было больше живых, чем мëртвых.       Отец болел долгих семь лет, и кончина его не стала новостью даже для самых дальних наших родственников. Да и для него самого, хоть он и твердил до последнего, что... Погодите-ка, что за выражение вообще — "здоров как бык"? Ведь это нонсенс. Бык, если его не зарежут, дотягивает в лучшем случае до двадцати лет. Даже нездоровые люди переживают самого отборного быка. Не лучше ли сравнивать с черепахой или китом? Может, брезгуют. Не хотят мокнуть.       Люди так высоко ценят себя, что, должно быть, первыми и единственными в мире придумали отвращение. И жалость. И тысячи крохотных вещей, которые для них недостаточно хороши: от пыли в местах, где ей самое место, до обросших наследников-заик. Кажется, сестра предупредила тëтушек, кузенов и друзей семьи, так что за весь вечер ко мне подошла только одна пара изрядно выпивших незнакомцев, на двоих лет ста. Женщина игриво спросила, почему я хмур и не танцую. Кто-то окликнул их и умыкнул в другой конец зала раньше, чем я нашëлся что ответить.       Я сам не вполне понимал, почему "хмур": никогда не был близок с отцом. Сомневаюсь, что он вообще с кем-нибудь сближался. "Хмур" — всë-таки неподходящее слово. В этот вечер я испытывал что-то новое, и, должно быть, сам факт новизны, неопределëнности пугал и омрачал меня. А не танцевал я, потому что не умею.       Отец не выносил оставаться не у дел. В начале болезни он сам выезжал на рабочие встречи, и в скоротечные дни прояснения даже настаивал на том, чтобы лично проинспектировать производство. Прикрикивал на непутевых работников, пугал очередную молоденькую секретаршу, зубоскалил с бесконечными правыми руками — к концу их столько развелось, что он стал походить на паука. Контракты подписывались и расторгались целыми стопками в каждый из таких дней. Может, так проявлялось его желание ощутить хоть сотую долю былой власти.       Я не застал того периода и описываю его со слов сестры. Она рассказывала об упрямстве отца с насмешкой и преувеличенным раздражением. Но по тому, как руки ее оставались в движении, то сжимая ткань юбки, то поправляя волосы, и по взгляду, устремлëнному вечно от окна, в глухую стену, чтобы не было заметно, как в свете влажно блестят еë глаза, я понял: она похоронила его задолго до этого злополучного дня и просто не знала, что за жуткий недоумок занял отцовский кабинет.       Когда мне позволили покидать спальню, я стал часто бывать в комнатах отца. Не от большой любви, не подумайте: в будние дни в доме оставались только мы да прислуга. Нам, калекам, запрещалось уходить от дома дальше границ внутреннего сада. Заняться было, откровенно говоря, нечем, и друг в друге мы обрели товарищей по несчастью. Мы разговаривали, или, скорее, он говорил, а я кивал, а затем открывал рот, после чего он взрывался в гневе и норовил дëрнуть меня за шарф. Опали листья, лëг снег, растаял, и отец так ослаб, что ему едва хватало трости, чтобы держаться на ногах. Конечно, это не мешало ему браниться на горничную, воротить нос от заказанной им еды и заставлять меня выводить его в сад только для того, чтобы в середине пути оттолкнуть, мол, "сам дойду, ноги ещë не отсохли" и спустя три минуты жалоб на гадкую погоду заковылять обратно.       Но чем ближе к нему подкрадывался мрачный жнец, тем меньше запала слышалось в его ругани. Как-то один из наших щенков сгрыз его ботинок, и вместо привычной отповеди или пары не самых метких взмахов тростью отец только вскрикнул нечленораздельно что-то вроде "э, а ну!", занëс ногу для пинка, крякнул, повалился на бок и больше уже не вставал. Его уложили в кровать тëмного дерева, так напоминавшую огромный недоделанный гроб, и дом наполнился вместо взвизгов и кряхтений шëпотом и шелестом: возможные наследники вели счëт своим будущим вкладам и акциям, инвестициям и облигациям.       Я продолжал, как и в прошлые месяцы, навещать его почти каждый день, и не удивился, когда он выгнал сиделку за дверь, подозвал меня поближе и прошептал мне в самое ухо, так, что я ощутил тепло и влажность его дыхания: "Всë. Я завещаю тебе всë, что у меня осталось." Конечно, верить ему было бы глупо. Право, кому взбредëт в голову всерьëз относиться к словам сумасшедшего, который и имени твоего не помнит? Но на секунду мне захотелось довериться.       Довериться и представить иную жизнь, где никто не запретит покинуть особняк — без повода, без спровождения, как свободному человеку. В той жизни я бы гулял по городскому парку, обедал в кафе, флиртовал с девушками, играл в карты, — занимался бы всем, чего от меня ожидали до войны. И затем, может, я бы завëл себе кролика.       "Зачем ты говоришь мне это?" — спросил я, не сообразив, какого ответа от меня хотели услышать, и отец рассмеялся скрипуче, рвано, будто в горле его совсем пересохло. Это был наш последний осмысленный разговор. Глаза его спустя минуты снова подернулись пеленой забытья. Через несколько томительных недель я оказался на ступеньках перед садом, с обожжёнными сигаретой пальцами и прегадкими мыслями наедине.       Странно, как странно всë обернулось. Значило ли это, что я теперь среди них, такой же, как все, алчный падальщик? Не на это ли я надеялся, проводя с ним столько времени, терпя его выходки? Об этом ли думал по утрам, собираясь с духом, чтобы выйти из комнаты?       Ведь знал, даже когда был цел и в своем уме, что к серьëзным делам меня не подпустят. Если он завещал мне бизнес, мать и кузены наймут киллеров раньше, чем я успею закричать "Берите! Даром!" — потому что не пристало держать в руководстве сошку вроде меня. Ещë десять лет назад говорили просто: "Слишком мил для такой тяжëлой работы." Я и тогда понимал, что они имели в виду. Слабак, мягкотелый, трус, что и слова сказать не может. Это мало задевало меня. Я ведь и не стремился занять их облюбованные, насиженные места. Хватило бы и малой роли. Так давно у меня не было ролей.       Сестра тряхнула меня за плечи, видимо, не в первый раз: — Вставай, нотариус уже в холле. "Конечно. Чем раньше, тем лучше. Браво, мама. Пусть все услышат, что даже твоя обязательная доля стоит больше чьей-то конюшни со всеми чистокровными кобылами." — подумал, а не сказал я, потому что правда был трусом, которым все считали меня.       Конверт вскрыли ножом, которым до этого резали грудинку: этот индюк забыл свой в офисе.       Отец всë-таки не провернул той же шутки, что его брат. Особняк достался матери. Сестра забрала два домика в черте города. Немного денег досталось одной из бывших секретарш, похоже, чтобы у матери было на кого спустить собак. Доли бизнеса быстро разделили между матерью, сестрой и кузенами. Почти всë состояние перешло им, впрочем, перепало и мне. Оглашение затянулось. Несколько нетерпеливых, поняв, что их облапошили, уже направились к машинам. Нотариус проводил их нечитаемым взглядом, откашлялся и продолжил: «Обе мои трости завещаю сыну...»       Ах, вот оно. Всë, что у него осталось. Смешно. Одну из тростей, конечно, уже зарыли вместе с ним. Очень кстати, ведь две мне, однорукому и при здоровых ногах, были бы совсем ни к чему. Больше я ничего и никого не слышал в тот вечер. И тех людей не видел. Забрал всë, что мне причиталось, выпил, сколько влезло, и вышел обратно в лето, в удушливый сладкий воздух, прочь, благословляя время, в которое и врагу не пожелаешь умереть.