the only given Sunday

«Ни горе, ни радость не бывают слишком продолжительны, а из этого следует, что если горе тянулось очень долго, то, значит, радость уже близка».

(Мигель де Сервантес «Дон Кихот»)

Только когда голос Воскресенья прозвучал в приёмной – точнее, в офисе шерстяк, конечно, – Эшвейл вспомнил, что просил его обладателя зайти за ним по дороге на встречу «Общего желания». И заметался по комнате в поисках каких-то утраченных вещей или смыслов, препятствующих тому, чтобы выйти, до конца не отдавая себе отчёт, почему нервничает. Неизменный в своём постоянстве и готовности свести на нет любую его беду, Рассказчик окинул Эшвейла сочувственным взглядом. – «Разум детектива пребывал в смятении», – воодушевлённо начал он. – «В ожидании скорой встречи он не находил себе места, все эмоции его и давно, как ошибочно он думал, забытые чувства бередили старые раны, и беспокойное ищущее сердце трепетало в невыразимых муках. Было похоже, что в жизни детектива наконец наступила весна». – А-а, прошу тебя, не надо, – патетическим шёпотом воззвал к нему Эшвейл. Рассказчик укоризненно на него посмотрел и, оставшись равнодушным перед его умоляющим взглядом, неутомимо продолжил: – «Напрасно детектив пытался усмирить голос своего сердца, стук которого с каждой секундой становился лишь тревожнее…» – Может нужно постучать? – раздалось из соседней комнаты. – Я вас умоляю, господин хороший. Пытаться с уважением относиться к его личным границам вовсе ни к чему. – Не говоря уже о том, что во всей Двумернии не найдётся человека более беспардонного, чем он. – Кроме, разве что, нашего редактора. – И второго нашего редактора. – И блогерки той, которая Искра. – И кредиторов… На некоторое время голоса затихни, словно в скорбной минуте молчания. – ...Слушайте, ребят, я только сейчас подумал: может мы зря на него наговариваем? Хороший ведь мужик. Рассказчик красноречиво хмыкнул. – «Сердце детектива затрепетало, глаза наполнились кристальной влагой, искрящейся, словно драгоценности на его ресницах». Хм… Или «драгоценные камни» звучит лучше? – Замолчи, пожалуйста. В дверь деликатно постучали. Ответа, впрочем, никто не дождался, и когда дверь распахнулась, прямоугольник света осветил скорбно сидящего на холодильнике Эшвейла. – О, опять ревёт, – констатировал один из шерстяк, вроде Шерстлитцер, хотя Эшвейл не был до конца в том убеждён. – Да опубликуем мы твоё объявление бесплатно, ладно уж, – вставил второй, как будто бы Фантапринц, смущённо попятившись и уступая место Воскресенью. Его неизменное вежливо-равнодушное выражение лица было нечитаемым, но чуйка детектива подсказывала Эшвейлу, что тот предпринял некоторые существенные меры, чтобы не рассмеяться. – Добрый день, детектив. Вы говорили, что проведёте меня. Я не вовремя? – Не обращайте на него внимания, он только недавно встал и ещё не примирился с реальностью, постоянно это происходит, – пояснил Рассказчик. Приблизившись, он протянул Воскресенью ладонь, вежливо представившись. Воскресенье выразил взаимность и с готовностью ответил на рукопожатие. Рассказчик выглядел польщённым, и Эшвейл сделал мысленную пометку, припомнить ему это в будущем. Не переступая порог, Воскресенье, тем не менее, не без интереса осматривал пространство кабинета, в чём Эшвейл наконец нашёл повод заговорить. – Да, да. Эти условия неприемлемы, я знаю. – Я ни слова не сказал, – с укором возразил Воскресенье. – Это и не нужно. У тебя всё на лице написано, – сказал Эшвейл и, пройдя мимо Воскресенья через дверной проём, патетично бросил: – Не учите меня жить, молодой человек, лучше помогите материально. Воскресенье вздохнул. – О какой сумме идёт речь? – Не питайте его иллюзий, – обратился к нему Рассказчик, проводив Эшвейла строгим взглядом. – На шею сядет, не отцепите. – Клевета, – лаконично отозвался Эшвейл. Изящно пройдя через офис, насколько то было возможно в тесном пространстве, наполненном суетящимися шерстяками, он остановился перед зеркалом. Воскресенье усмехнулся. – Что именно ты нашёл забавным? – Эшвейл видел отражение Воскресенья в зеркале позади себя. – Просто подумал, что это честно, – ответил он. – Раз у меня, как вы заметили, всё на лице написано, и для вас, вероятно, не составляет труда понять все мои мысли, приятно знать, что и ваш внутренний мир может быть так подробно озвучен. Эшвейл перестал считать многозначительные остроты уже на первой трети длинного предложения, и мысленно смеялся над тем, какой Воскресенье, оказывается, легковозбудимый и, похоже, злопамятный. – Ха-ха, очень смешно, парень. Но мой мир в действительности невероятно глубок и в рамки понимания одной непутёвой обезьяны вместиться ну никак не может, – ответил Эшвейл полуиронично, полусерьёзно. – Говорил же, – горестно заговорил Рассказчик, – перестань уже это на каждом новом свидании повторять. У тебя поэтому и нет девушки. – Залюбить бы тебя, а, – вздохнул Эшвейл. Рассказчик, уже удалившийся к кулеру, счёл ниже своего достоинства отвечать на подобную глупость. – Так вы к свиданию готовитесь? – участливым, чрезмерно, тоном задал вопрос Воскресенье. – Мы можем перенести? «Конечно, мы не можем перенести поминальный вечер, за кого ты меня принимаешь! Что ты за человек такой, если подобное допускаешь?» – раздражённо подумал Эшвейл и, отвернувшись от зеркала, столкнулся с Воскресеньем лицом к лицу. Заглянув в полные ехидства глаза, он всё понял: «А-а, ясно, какой». – Мы знакомы всего несколько дней, а ты уже надо мной издеваешься. Это только Рассказчику позволительно. Воскресенье моргнул, но ни следа уязвлённого достоинства не выказал: – В самом деле? – спросил он, бросив выразительный взгляд в сторону затихарившихся – в ожидании сенсации, не иначе как, – шерстяк. – Ну, есть исключения, ладно. – В таком случае, просто добавьте меня в этот список исключений, – с незамутнённой категоричностью заключил Воскресенье. И точно торопясь завершить приобретший неясную окраску диалог, он шагнул ко входной двери со словами: – Буду ждать вас внизу. После этого, попрощавшись с шерстяками и Рассказчиком, Воскресенье вышел из офиса. Эшвейл обернулся к Рассказчику с немым вопросом на лице. – Ещё один чудак. Мне нравится, – констатировал тот. «Мне тоже, – с тоской подумал Эшвейл. – И я без понятия, что с этим делать». – Пойдёшь с нами? – спросил он. – Пойду следом, – ответил Рассказчик. – Не хочу оказаться между вами. – И что это значит? – Ты ж у нас детектив, вот и разбирайся. – Час от часу не легче, – со вздохом заключил Эшвейл. Напоследок ещё раз обернувшись к зеркалу, он поправил шляпу. – Не напортачь сегодня, – строго сказал он отражению. «Что б тут ещё хоть что-то от меня зависело», – в сердцах ответило ему зеркало и немедленно растаяло в воздухе.

* * *

Эшвейл не собирался подкрадываться, но невольно замедлил шаг, остановившись вверху лестничного пролёта, выходящего на улицу. До заката оставалось меньше трёх часов, и в это время Голубиный ручей был залит мягким жёлтым светом. Светлокожий и светловолосый Воскресенье, стоящий у основания лестницы, оказался его средоточием. Точно сфокусировавшийся вокруг него свет окружил его силуэт мерцающим ореолом. Иллюзия, конечно, но она осталась в памяти, даже когда Эшвейл, сморгнув, перестал её видеть. – Ну что, пойдём, – преувеличенно бодрым тоном произнёс он. Эшвейл ожидал, что неожиданное обращение застанет Воскресенье врасплох, но тот не вздрогнул даже, спокойно обернувшись на голос. – Любовались? – спросил он, дав знать, что прекрасно слышал его шаги. – Ага, – с лёгкостью признался Эшвейл. Должно быть, из-за пребывания на солнце, лицо Воскресенья покраснело. Эшвейл не придал этому значения, когда заметил. С целью завязать непринуждённый разговор, будучи человеком, не привыкшим молчать в компании, Эшвейл спросил: – Подготовился? Речь написал? – Можно и так сказать, – уклончиво ответил Воскресенье. Осознав, что Эшвейл этим ответом не удовлетворился, он добавил: – Стелла тоже выступит. Для неё слова писались коллективно всем экспрессом. А я… просто сделаю то, что умею лучше всего. – Не сомневайся, всё пройдёт, как по маслу. – Вы так уверены? – Я знаю большинство из тех, кто, скорее всего, будет присутствовать. Это простые люди, перед которыми не нужно воду лить. Достаточно быть искренним с ними. Не стоит ожидать, правда, что это всех утешит, но дать им понять, что они не одни в своём горе уже немало, поверь мне. Вероятно, Воскресенье не нуждался в его наставлениях. Подумав так, Эшвейл мысленно себя обругал, но взять слова назад не успел. – Вы так хорошо это понимаете, потому что такой же? – задал вопрос Воскресенье. – Простой человек? Они остановились на светофоре, и гул проезжающих мимо машин какое-то время не давал Эшвейлу осмыслить услышанное. Отчего-то у него появилось дурное предчувствие. – Да. Ничего такого уж сложного во мне нет, – с деланной жизнерадостностью отозвался он. – Хм, – только и ответил Воскресенье, первым ступив на пешеходный переход, когда на светофоре загорелся зелёный. Отстав на шаг, Эшвейл смотрел ему вослед, разрываясь между любопытством и опасением. Из двух проводов он по итогу выбрал один наобум. И не угадал. – Ты как будто бы не убеждён, – сказал Эшвейл, нагнав Воскресенье на середине дороги. – Должен признаться, что тогда, на телебашне, когда я начал настройку, то случайно задел и вас. Что услышанное означало, Эшвейл понял не сразу и замер в шаге от тротуара в момент, когда загорелся запрещающий красный. Воскресенье обернулся к нему с виноватым видом, но в следующий же миг, изменившись в лице, дёрнул Эшвейла на себя, ухватив его за руку, уведя из-под капота пронёсшегося мимо автомобиля с ревущими из салона басами. «Ах, мне нравится эта песня», – отстранённо подумал Эшвейл. Он никак не воспринял миновавшую опасность и смотрел на обеспокоенного Воскресенье перед собой застывшим немигающим, хищным взглядом. Тот продолжал держать его руку, правую, протезированную, сцепив пальцы чуть ниже вонзённых в запястье гвоздей. Эшвейл ощутил фантомное волнообразное движение изнутри, под синтетической кожей. Словно дремлющее в бездне запечатанное чудовище на мгновение приблизилось к поверхности, мечтая выглянуть наружу и посмотреть, кто это такой наглый и безмозглый пренебрегает правилами приличия и собственной безопасностью. В ещё ярком свете солнца зрачки Воскресенья были сужены, и радужка мерцала красивым золотом. Эшвейл осознал тогда, что злиться на него, в сущности, не мог. – ...С тобой нельзя терять бдительности, да? Эшвейл шагнул вперёд, вынудив Воскресенье отступить и отпустить его руку. Разочарованное, чудовище из бездны ушло в глубину. – В действительности, я не видел многого, – торопливо заговорил Воскресенье, на этот раз оказавшись тем, кому пришлось ускорить шаг, чтобы догнать Эшвейла, – был не в состоянии сконцентрироваться, всё видимое мною было мельтешением картин из жизни тысяч человек. Но вы беспокоились о происходящем и сами неосознанно ко мне потянулись. Вы были открыты в тот момент. В этот момент Эшвейл неиронично предпочёл бы компанию эрудроида галовианцу. Хотя госпожа Жемчуг обладала альтернативными представлениями об эмпатии и так же временами озвучивала неуместно откровенные умозаключения о манере Эшвейла чувствовать чувства, вся она подчинялась логическим расчётам, суть которых было относительно легко постичь. Чем же руководствовался без мыла в душу лезущий мальчишка, понять было значительно труднее. И, хуже того, понимание это сулило неприятности. – Только лечить меня не надо, прошу тебя, – примирительным тоном попросил Эшвейл. – И в мыслях не было. – «На голубом глазу солгал Безымянный», – подражая Рассказчику, проскандировал Эшвейл. – … – Бинго! Смущённый, Воскресенье вновь покраснел. Зря он так, конечно. Эшвейл уже чувствовал, что входит во вкус. – Правда, – сказал Воскресенье. – Я бы не смог, даже если бы захотел, без вашего на то разрешения. Я просто хотел быть с вами честен. Было бы лучше, если бы я ничего не сказал? «Определённо было бы лучше, – не без сожаления подумал Эшвейл. – Мне бы тогда не пришлось гадать, отчего ты смотришь на меня так, будто чего-то ждёшь…» – …Что ж, честность я ценю, – подытожил Эшвейл, решив, что этим щекотливая тема себя полностью исчерпала, и целых полминуты наслаждался только шумом торговой улицы, через которую они проходили. То, конечно, было поспешным и весьма наивным суждением. – Один совет, если позволите, – вновь обратился к нему Воскресенье. – Валяй. – Не отталкивайте людей. Вам без них не обойтись. – По своему опыту говоришь? В глубине души Эшвейл малодушно надеялся, что этого высказывания, вкупе с грубой интонацией, будет достаточно, чтобы приглушить энтузиазм Воскресенья. Но он точно не до конца понимал, с кем связался. – Я знаю, что говорю. Эшвейл почувствовал укол вины. Воскресенье в самом деле не был виноват в том, что Эшвейл тогда ослабил бдительность. И вменять в вину его восприимчивость – в мире, полном фальши, – было верхом глупости. Но вместе с тем Эшвейл отдавал себе отчёт в том, что если не проведёт черту сейчас, Воскресенье сможет из него верёвки вить под прикрытием благих побуждений. Эшвейл остановился и резко обернулся к Воскресенью, приблизив к его подбородку набалдашник трости и вынудив смотреть на себя. Румянец вновь возник на его щеках и, чёрт, нет, Эшвейлу не показалось – изобретать надуманные причины этому не было никакой нужды. Самым возмутительным во всём происходящем было то, что Эшвейлу это немного – совсем чуть-чуть – нравилось. – Знаешь, парень, врать не буду. Твоя наглость мне импонирует. Но я бы предпочёл, чтобы ты растрачивал своё очарование не на меня. – Я же говорил: всегда найдутся люди, готовые совершать глупости. «Я не перестану» – вот что он имел в виду, Эшвейл в том не сомневался. И, возвращая должок, Эшвейл использовал трость, чтобы привлечь Воскресенье ближе к себе, вынудив того сойти с траектории движения не следящей за дорогой шумной компании. До места встречи оставалось пройти совсем немного, и лучшим вариантом для себя Эшвейл видел побег. Да, не самый изящный метод, зато надёжный и лишённый рисков. «Интересно, – отстранённо думал он, пока беззастенчиво разглядывал очертания перьев в крыльях Воскресенья, – отношусь ли я к этим самым глупым людям? Точно да, если только что я допустил в голову мысль, что несколько невзначай брошенных намёков для помешанной на шипперстве публике поможет мне подняться в рейтинге. В соревновании, которое мне, в сущности, не нужно». Ах, какая глупость! Он подумал об этом только лишь потому, что краем глаза заметил стрим с Искрой, оформленный кучей пошлых сердечек, на экране, висящем над прилавком ближайшего заведения. Её ещё не посадили? Куда вообще смотрит министерство кислых щей? Бардак какой… Возникшую следом мысль, что обретение связи с человеком, подобным Воскресенью, приблизит его к желанному покою и без победы в глупом состязании, Эшвейл пообещал себе обдумать позже. Наконец, набравшись решимости, он сказал: – Когда всё закончится, я угощу тебя выпивкой. В этот миг в вышине запели ангелы, небеса разверзлись и один конкретный солнечный столп упал прямо на Воскресенье, многократно преумножив сиянье его улыбки. – Буду рад. «Ах, – простонал Эшвейл, – я точно об этом пожалею». Несколькими минутами позже, когда они уже подходили к зданию «Общего желания», ему пришла в голову другая гениальная мысль: – Слушай! Раз ты смог залезть в мою голову, то и Инсин был для тебя открыт? – Ах, это... – впервые за день Воскресенье принял действительно сконфуженный вид: – Да-а… Пожалуй, я случайно заполучил компромат на Дань Хэна. Эшвейл рассмеялся.

* * *

Положа руку на сердце, Эшвейл вынужден был признать, что сам во всём виноват. Следовало чётче формулировать свои намерения и уточнять сроки. Что «всё» должно было закончиться, он не пояснил, а Воскресенье, не будь дурак, принял решение считать по нижней границе. По завершении встречи, выслушав всех, кто желал выразить ему благодарность и пожать руку, и обменявшись парой реплик со Стеллой, которая после этого самым сюрреалистичным манером скрылась в трубе, Воскресенье обратился к Эшвейлу с в целом совершенно невинным вопросом: «Предложение ещё в силе?» – «Да, конечно», – ответил Эшвейл, отвлечённый издали помахавшим ему на прощанье Рассказчиком, ушедшим в компании пары шерстяк, и только потом подумал, а что это, собственно, значит. На практике это означало приблизительно следующее: он выбрал хорошо знакомое ему место с красивым видом – неплохой бар на верхнем этаже отеля в не самом фешенебельном районе, но зато и не самом людном. Воскресенье его выбор всецело принял и никак не прокомментировал ни специфику места, ни малочисленную публику, в основном состоящую из парочек. На одну из таких – уж слишком приметную – Эшвейл пялился добрых минут пятнадцать, пребывая в некотором помрачнении из-за массы всего того, что испытывал. Бездумно отпивая из своего стакана и что-то на автопилоте рассказывая, он не был уверен даже, что Воскресенье его слушал и отвечал. И потом разрозненные нити в его голове сошлись в единую картину, и он понял, что самого себя загнал в ловушку. Словами «я ни на что не намекал» он благополучно подавился, когда удалившийся якобы в туалет Воскресенье вернулся с ключами, сказав, что снял номер. – Не собираешься вернуться на экспресс? – словно в последней попытке защитить не ясно чьё достоинство, пробормотал Эшвейл. – Уже поздно, – ответил Воскресенье, ничего не конкретизируя. В действительности, малодушно дурачась добрую половину вечера, Эшвейл прекрасно понимал, что никак не препятствовал тому, к чему всё шло. Плыл по течению, полагая, что его партнёру просто надоест, и он передумает. В глубине души хотел, конечно, потому что к этому стремилось его нелогичное человеческое тело: после часа скорби, сожалений и самоедства, хотелось получить заряд жизни, с головой окунуться в первозданные чувства с самым банальным посылом на свете – «жизнь одна». Просто сомневался, что член экипажа космического экспресса, бывший глава Семьи планеты Празднеств и несостоявшийся эон хороший вариант для одной ночи без обязательств. Интересный, конечно, но не хороший. «Ох, о чём я только думал? Что происходило в моей голове такого, что этот парень всерьёз, самым недвусмысленным образом решил залезть мне в трусы после этого?!» О Лане он думал, придурок такой, о том, что нужно, во что бы то ни стало, предотвратить жертвы; о том, что нельзя дать одному едва оперившемся птенцу взваливать на себя беду, с которой он и руководство планеты за пятнадцать лет не удосужились справиться! Он не хотел снова идти на сделку с совестью и точно не хотел оказаться в ситуации, когда ему пришлось бы снять печать вновь, на этот раз чтобы скормить чудовищу из бездны уже Воскресенье – не справившегося, замахнувшегося на большее, чем ему было под силу. Эшвейл его недооценил, это точно, и теперь расплачивался за ошибку. Стоило двери в номер захлопнуться за ними, как Эшвейл оказался впечатан в стену рядом с нею. Так, словно от этого зависела его жизнь, Воскресенье впился в рот Эшвейла со страстью, которую, похоже, давно сдерживал. Длительное время ожидания («Всего пара суток довела тебя до бешенства, что ли?!») придало ей монструозные размеры. Эшвейл поддался, ответив на поцелуй, но скорее от неожиданности, из-за того, что оказался застигнут этим мощным напором врасплох. Энтузиазм Воскресенья не был неприятен, но Эшвейл, не способный до конца избавиться от ярма взрослого ответственного мужчины, которым он вроде как был, всё равно испытывал потребность всё проговорить и прояснить, прежде чем они переступят опасную черту. Насколько мог мягко, он вытолкнул язык Воскресенья из собственного рта и сцепил зубы, предостерегающе промычав что-то не очень внятное, но этим ему, по крайней мере, удалось привлечь внимание Воскресенья. Прервав поцелуй, он отпрянул, разгорячённый, взбудораженный, очень красивый. Не сдержавшись, Эшвейл прикоснулся к его губам, стерев слюну с уголка. Мгновение он просто любовался и слушал себя. В голове было пусто. Никаких сигнальных сирен, никаких спасительных контраргументов, абсолютное космическое ничего. Он не находил ни единой причины, по которой им следовало бы остановиться. – Ну что? – пробурчал с недовольством Воскресенье. Эшвейл едва не хихикнул от этой перемены. Он был таким решительным несколько минут назад, а теперь весь надулся, нахохлился, словно спугнутый с насеста голубь, который до сих пор занимался исключительно приличествующими моменту вещами. Эшвейл всего лишь хотел дать им последний шанс остановиться. И, готовый это сделать, он вдруг осознал, что подвергает свою жизнь опасности. Опять. Если он попытается всё остановить, его просто сожрут на месте. Эшвейл впервые подумал о том, что монстру в его руке было не чуждо милосердие. Он хотя бы заглатывал жертву сразу, одним куском. Этот же хищный голубь гармонии будет долго и нудно потрошить сухожилия, выклёвывать внутренности, глаза и всё прочее. Потому что сам дурак, вот почему, нечего было бывалого из себя строить. …Он прочёл это по глазам со зрачками, расширенными в полумраке, по приоткрытым губам, по дрожащим крыльям носа, по дыханию, в тихих звуках которого ему слышалось угрожающее рычание… Странное то было чувство. Обычно было наоборот. Но тогда он понял. – Ах, вот оно что, – с восторженным, нетипичным для себя придыханием, произнёс Эшвейл. Проведя ладонью по щеке Воскресенья, он отвёл за ухо выбившуюся прядь спутанных волос, кончиками пальцев задел крыло. Воскресенье зажмурился на мгновение, подавив едва не сорвавшийся с губ стон. Эшвейл отчего-то знал, что очень скоро Воскресенье перестанет сдерживаться. – Что? – терпеливый, словно святой, послушно спросил Воскресенье. Расплывшись в улыбке, совершенно того не планируя, Эшвейл с торжеством нашедшего ответ на загадку детектива сказал: – Я просто очень тебе нравлюсь. Эшвейл надеялся, что прозвучало не слишком самодовольно. Воскресенье в ответ смерил его критическим, уничижительным взглядом. – Для детектива вы не очень-то сообразительны. «А ты не очень-то благоразумен для певчего», – хотел Эшвейл сказать, но осёкся. Он ведь ничего не знал о певчих. Может они все такие? Может обычное дело для Семейного человека с Пенаконии? «Прекращай уже юродствовать, надоел, – прозвучало в голове с уставшей назидательной интонацией Рассказчика. – Не искушай судьбу хоть раз. Бери, что само идёт в руки, и будь благодарен». «Он не знает, что делает». «Да он знает побольше тебя». Воскресенье снова потянулся к лицу Эшвейла, но тот звонко клацнул зубами перед его носом, не без удовольствия отметив мгновенно возникшее на лице ошеломление. Провокации были его дурной привычкой, но зато Эшвейл точно понял, что Воскресенье не любил, когда его щёлкали по носу. Примирительно устроив руки на талии Воскресенья, он притянул его к себе, недвусмысленно – и крайне красноречиво, с учётом его состояния, – прижавшись пахом к его торсу. – Я вижу, что ты настроен серьёзно, но всё же считаю важным, уточнить: ты точно уверен в том, что хочешь сделать? Здесь, со мной? Опасный огонь полыхнул в тёмных глазах Воскресенья. – Мне неважно, как это будет, – веско проговаривая каждое слово, произнёс он. – Я могу взять инициативу в свои руки, если вы сомневаетесь. Тогда, впервые за очень долгое время, Эшвейл ощутил, как краска прилила к лицу. Это было крайне неожиданно и... не неприятно. Он чувствовал, что его хотят, очень сильно хотят, и это кружило голову так, как давно не. Воспользовавшись его смятением, Воскресенье вновь овладел его ртом, и когда сам, по собственной инициативе, прервал поцелуй, почти заставил Эшвейла об этом сожалеть. Правда, совсем ненадолго. «Идущие по пути гармонии страшны», – возникла в затухающем сознании последняя осознанная мысль. Эшвейл смирился с тем, что ничего не может контролировать и, что первый акт случится ещё до того, как они доберутся до постели или хотя бы избавятся от одежды. Он понял всё это, когда Воскресенье опустился перед ним на колени. Эшвейл никак не мог ему помешать. И, в сущности, не хотел.

* * *

Должно быть, Воскресенье опять что-то сделал в процессе. Иначе было трудно объяснить, каким таким чудом им удалось кончить почти одновременно. Поддержав его на последнем толчке и остановившись по окончании, Эшвейл продолжил обнимать Воскресенье, воодушевлённо выводя абстрактные узоры по его спине, терпеливо ожидая, когда обессиленный, тяжело дышащий, с дрожащими от напряжения бёдрами, он найдёт в себе силы снова двигаться. Это случилось меньше чем через минуту: напоследок клюнув Эшвейла в висок сухими губами, Воскресенье слез с него и откатился на свою половину кровати. Потеря ощущалась почти болезненной, но Эшвейл вынужденно примирился с ней, рухнул рядом, с удовольствием вытянувшись во весь рост. Всё тело охватила приятная расслабляющая нега, располагающая к тому, чтобы погрузиться в безмятежный крепкий сон. Эшвейл бы так и поступил, но не знающий покоя – и, эоны его драли, слишком энергичный! – Воскресенье завозился рядом и, наконец, поднялся, на нетвёрдых ногах направившись в ванную. – В душ? – спросил Эшвейл. – Угу, – неразборчиво ответил Воскресенье, скрывшись за дверью. Поразмыслив мгновение, Эшвейл крикнул ему вдогонку. – Набери воды в ванну! «Если она там вообще есть…» Эшвейл не был уверен, что Воскресенье его услышал. У него самого в полузаложенных ушах ещё гудело после секса, но через некоторое время он услышал характерный шум ударяющей о дно воды, а следом и шорох душа. Насладившись блаженным бездумьем ещё немного, Эшвейл тоже поднялся с постели, чтобы включить прикроватную лампу и в её слабом свете собрать разбросанные по комнате вещи. Воскресенью следовало собой гордиться. Эшвейл не помнил, когда это случилось, но в какой-то момент его мозги отключились напрочь и всё что он осознавал, это ощущаемое жизненно необходимым стремление прикасаться к телу в своих руках. Он целовал, кусал и облизывал всё, до чего мог дотянуться. Он оставлял метки везде, чего касался. На шее, на животе, бёдрах и пояснице. Пока тело Воскресенья не превратилось в карту звёздного неба – пока не стало ещё большим произведением искусства, чем уже было. От долгих крепких поцелуев у него саднил рот, в горле пересохло от стонов, но в кои-то веки Эшвейл чувствовал себя в целом прекрасно. Воскресенье оказался прав: ему это действительно было нужно. Быть не одному было приятно. В ванную он зашёл в тот самый момент, когда Воскресенье чистил зубы перед зеркалом, а ванна заполнилась в той самой достаточной мере, чтобы количества воды хватило Эшвейлу. В жарком, заполненным паром помещении на мгновение Эшвейл замешкался, почти решив, что спонтанно пришедшая на ум идея была плохой. Она таковой и была, конечно, но в этот раз с ним был человек, с которым можно было рискнуть. Приблизившись к Воскресенью, но, поборов порыв прикоснуться, Эшвейл ограничился тем, что вторгся в его личное пространство и, нависнув над ним, вытер рукой запотевшее зеркало. Одна деталь в появившемся отражении привлекла его внимание, и он обратил взгляд на голову Воскресенья. Влажные после души крылья обвисли и выглядели помятыми, если не сказать иначе… – Выглядят пожёванными. С ними всё будет нормально? – с невинным видом спросил Эшвейл. Воскресенье в отражении кинул на него убийственный взгляд, явственно говорящий «ну и чья это, по-твоему, вина?» и, не вынимая щётку изо рта, пробормотал что-то невнятное вроде «нормально всё будет». Эшвейл поджал губы, чтобы скрыть улыбку. Ему очень хотелось засвидетельствовать возвращение Воскресенья на экспресс, чтобы воочию увидеть реакцию остальных на некоторые внешние признаки, свидетельствующие о характере его досуга. Нет, ему совсем не было стыдно. – Поможешь мне? – Конечно. – Можешь использовать настройку, когда я буду в воде? Наших совместных усилий должно быть достаточно, чтобы мои… обстоятельства не почувствовали себя слишком комфортно. Воскресенье ни о чём не спросил, только согласно кивнул, прекрасно понимая задачу. Кинув на пол у изголовья ванны полотенце, он вновь готов был встать на колени ради него. «Чёрт, будет плохо, если я к этому привыкну…» – Эй, я думал, ты составишь мне компанию, – игриво и нарочито несерьёзно сказал Эшвейл, почти надеясь, что его назовут идиотом в ответ, и это поможет заглушить все тёмные мысли. – Тут мало место для двоих. – Ну уж не теперь-то о тесноте переживать. От горячей воды и духоты в комнате Воскресенье уже был красным, но после этого комментария румянец на щеках – и кончиках ушей – приобрёл более яркий оттенок. Каким бы развратным и похотливым он ни был ещё час назад, когда в ответ на комментарии Эшвейла о тесноте и узости просил его не нежничать больше необходимого, в состоянии по умолчанию он был достаточно застенчивым. Воскресенье был искренним и пылким, но не был испорченным. И Эшвейлу это нравилось. – Я буду в твоей голове, – мстительно напомнил Воскресенье в ответ на подначку, – ты это почувствуешь. Эшвейл нервно хихикнул. Глупая шутка о неправомерном обращении с мозгами, разумеется, пришла ему на ум, но он счёл за благо не только оставить её при себе, но и затолкать поглубже. Они наконец – в моменте, когда от движения пальцев Эшвейла внутри себя Воскресенье впервые вскрикнул не от боли – перешли на «ты»; Эшвейл ценил это и рисковать приобретённой близостью не хотел. Мысленно перекрестившись и обратившись с молитвой к «хоть кому-нибудь», Эшвейл переступил через бортик и погрузился в горячую воду медленно и с опаской. В любой момент он был готов к тому, что всё тело охватит невыразимая боль, та, с которой чудовище выбирается наружу. Когда жар воды и прохлада опоры под затылком спровоцировали странный взрыв эмоций внутри, ему померещилась звенящая вибрация в гвоздях на запястье. Но висков коснулись тёплые пальцы Воскресенья, послышалась едва слышная музыка и контуры реальности исказились радужной рябью. Запрещая себе бояться, Эшвейл закрыл глаза. И ничего страшного не произошло. Он с наслаждением выдохнул, ощутив себя качающимся на мягких обволакивающих волнах. Удерживаемый объятьями Воскресенья. Как тот и обещал, Эшвейл его почувствовал. …С момента возникновения космоса в нём появлялись чудовища на смену друг другу, словно отклик на зов мироздания, стремящегося к обретению равновесия. Монстры пожирали себя и друг друга и порождали новых монстров. Однажды появился монстр гармонии, возомнивший себя существом, способным подчинять себе других монстров, не уничтожая их. Так может быть, в конце концов, многие века спустя, через сотни итераций и смен существ на божественном пьедестале, возможно простые и незыблемые мир, добро и любовь, наконец, победят. Они всё ещё так бесконечно далеки от этого, но сегодня поверить в лучшее будущее оказалось так легко… – Ох! Это прекрасно. Ты не представляешь, как давно я об этом мечтал. Воскресенье сдержанно хохотнул. Он, конечно, всё прекрасно представлял, – он вообще на воображение не жаловался, – но его отличало умение не кричать о своих знаниях на каждом шагу, что не могло не вызывать у Эшвейла уважения. – Я рад, что всё хорошо. Помочь тебе помыть волосы? – Ох, не нужно, это развлечение на полночи, а мне ещё хочется поспать. Но если тебя не затруднит их заплести, буду благодарен. Эшвейл уже был благодарен Воскресенью, как он понимал теперь, за множество вещей разом. Ему уже давно так не хватало почти забытого ощущения тока жизни – своей жизни, – ощущаемого всем телом. – Спасибо, – произнёс он в сентиментальном порыве. Воскресенье проявил великодушие, ничего не ответив. Только касание пальцев, собравших пряди у висков, показалось Эшвейлу ещё более нежным. Запрокинув голову, чтобы увидеть Воскресенье, при виде ласкового выражения на его лице Эшвейл вдруг забыл все слова и просто потянулся к нему, ведомый вновь вспыхнувшим желанием коснуться. Воскресенье всё понял правильно, тронув губами губы. – М-м, ты вкусно пахнешь. Хочу так же. – Это гель, подать? – Если для этого тебе не придётся отпустить меня. – Я справлюсь. Он действительно справился.

* * *

Они вернулись в постель через полчаса, слишком разморенные, чтобы говорить. Эшвейл не предложил, лишь только подумал, что был бы не против, чтобы Воскресенье прижался к нему во сне. И тот в самом деле это сделал, устроив голову на плече Эшвейла, вплотную к протезированной руке, чёрной от печатей. Его ничуть не пугала близость монстра. Льстя себе, Эшвейл думал, что Воскресенье всецело ему доверяет, но вместе с тем допускал, что дело не только в этом. Через гармонические струны Воскресенье мог воспринимать мир и существ в нём несколько иначе, имея к ним доступ в иной, отличной от физической, плоскости. Во время настройки, достигнув ядра, составляющего основу чудовища, он мог увидеть в нём что-то за пределами, собственно, чудовищности. Должно быть, сконцентрировавшись на одном монстре, он перестал видеть угрозу в другом, с волчьим обличьем… – Я обычно просыпаюсь рано, – тихий голос Воскресенья прозвучал в уютной сонной тишине неожиданно. – И, если честно, планировал уйти ещё до твоего пробуждения, – смущённо признался он. Эшвейл подавил вздох, как и все прочие эмоции и реакции, что могли как-то повлиять на Воскресенье и его решения. Ровно как и не собирался признаваться в том, что он сам думал поступить так же. Правда, до того, как они переступили порог номера, и Воскресенье выжал из него все соки. Но до того, как Эшвейл успел ответить, Воскресенье добавил: – Но, если ты попросишь меня остаться, я это сделаю. «И вновь выбор без выбора, как обычно…» – А ты хорош, – ворчливо отозвался Эшвейл. – В КММ тебя ещё не вербовали? Воскресенье выдержал внушительную укоряющую паузу. – Мы можем обменяться ещё парой столь же остроумных реплик, развивая эту тему, но от этого мой вопрос не изменится. Подражая Воскресенью, Эшвейл заполнил возникшую между ними тишину угнетающим ничем. Ему не очень-то хотелось озвучивать то, что озвучить следовало – вначале, может быть, да, как и собирался, но не теперь, – он не хотел разрушать хороший момент и не хотел ничего портить. Но если из них двоих кто-то должен это сделать всё равно, то, конечно, он не станет обременять этим Воскресенье. – Я не сделаю ничего, чтобы тебя удержать. Просто не имею права. Выслушав его, Воскресенье недолго молчал и спокойно ответил, ничем не выразив своих истинных эмоций. – Ладно. Тогда я поступлю по-своему. – Поверь, так будет лучше всего, – сказал Эшвейл, полагая, что, умница во всём, Воскресенье безусловно поступит правильно. В слова, оставившие горький привкус на языке, он вкладывал искреннюю о нём заботу. Всё в жизни заканчивается, и хорошее, и плохое, и лучше всего, когда это происходит вовремя. Эшвейл верил, что знает, что так лучше. Ему потребовались для этого годы, но он убедил себя в этом. И засыпал с чувством, что даже если грядущее утро окажется таким же, как и тысячи раз прежде, серым, холодным и одиноким, это нисколько его не заботит. Но Воскресенье остался.