Жди меня в семь

Минхо стоял у окна и смотрел, как за стеклом медленно оседает мокрый снег. В руке — давно остывший кофе, который он так и не допил. Квартира молчала. Холодильник тихонько гудел, где-то в подъезде хлопнула дверь, и снова тишина. Он вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз слышал здесь смех. Год назад всё было иначе. Тогда они с Ильсоном стояли посреди этой же гостиной с картонными коробками и спорили, куда повесить полку для книг. «Левее. Нет, правее! Минхо, ты специально меня запутываешь?» Ильсон смеялся, обнимал его со спины и целовал в макушку, пока Минхо пытался удержать дрель и улыбку одновременно. Они заказали пиццу, ели прямо на полу, потому что стол ещё не собрали, и строили планы. Ильсон говорил: «Вот закончу этот проект, и мы поедем на море». Минхо кивал, прижимался плечом и верил. Верил каждой букве, каждой паузе, каждому «я тебя люблю», сказанному в темноте перед сном. Море так и не случилось. «Как же быстро всё ломается», — подумал Минхо и поставил кружку на подоконник. Кофе давно выдохся, как и их отношения. Он прошёлся по комнатам, бесцельно, словно в поисках того, что потерял. Спальня: кровать застелена только с его стороны, на тумбочке Ильсона — слой пыли и забытая зарядка. Рабочий кабинет: на стене всё ещё висит их совместное фото с выпускного, в рамке, которую Минхо выбирал целый час. На ней они оба смеются, Ильсон сжимает его плечо, и в глазах — этот самый «конфетно-букетный» свет. Минхо провёл пальцем по стеклу. Оно уже покрылось пылью. Ванная комната: одна зубная щётка. Его. Вторая — исчезла ещё месяц назад. Ильсон тогда сказал: «Сломалась, новую куплю», но так и не купил. Или купил, но оставил на работе. Как и сменную одежду. Как и самого себя. Минхо не был дураком. Он чувствовал, как между ними вырастает стена, кирпичик за кирпичиком. Сначала Ильсон перестал говорить «доброе утро» — просто вставал, молча пил воду и уходил. Потом перестал ужинать с ним: «Не жди, буду поздно». А потом исчезли даже сообщения. «Как дела?» — писал Минхо. «Норм» — через три часа. И всё. Утром, как всегда, Минхо ушёл в свою студию. Это было единственное место, где он ещё чувствовал себя живым. Маленькое помещение на первом этаже старого здания, с зеркалами во всю стену, деревянным полом в царапинах и огромными окнами, через которые лился серый, но тёплый утренний свет. Здесь пахло деревом, потом и чем-то сладким — Минхо всегда ставил диффузор с ванилью, чтобы ученикам было уютнее. Он преподавал танцы шесть дней в неделю. Дети, подростки, взрослые, которые боялись собственной тени, пары, готовящиеся к свадебному танцу. Минхо мог быть разным: строгим, мягким, терпеливым, иногда резким — но всегда честным. Он учил не двигаться под музыку, а чувствовать её каждой клеткой. Сегодня была группа начинающих взрослых. Три женщины и мужчина, который отчаянно боялся выглядеть глупо. — Расслабьте плечи. Ваше тело умнее, чем вы думаете. Доверьтесь ему, — говорил Минхо, проходя между зеркалами. Он показывал движения, поправлял, кивал, когда получалось. А когда все ушли, остался один. Включил медленную композицию, ту самую, под которую танцевал когда-то для Ильсона. Закрыл глаза и позволил себе просто двигаться. Руки, корпус, шаг, поворот. Всё как в забытом сне. В зеркале отражался мужчина с острыми скулами, тёмными волосами, падающими на глаза, и пустотой вместо взгляда. Минхо открыл глаза, посмотрел на себя и вздрогнул. «Кто это?» — подумал он. — «И когда я перестал себе нравиться?» Домой возвращаться не хотелось. Но деваться было некуда. Минхо зашёл в квартиру в половине десятого. Темно. Ильсона, разумеется, нет. Он зажёг свет на кухне, открыл холодильник. Там стояла кастрюля с супом, который он сварил три дня назад. Больше ничего. Ильсон не ходил в магазин. Ильсон вообще почти не появлялся. Минхо разогрел суп, сел за стол и включил ютуб на телефоне. Ел молча, глядя в экран, где кто-то весело распаковывал посылку. Зачем он это смотрел? Сам не знал. Просто чтобы не слышать тишину. В одиннадцать он написал Ильсону: «Ты сегодня будешь?» Прочитано. Нет ответа. В двенадцать: «Я спать». И снова только «прочитано». Минхо лёг в кровать. Свою половину. Чужие простыни были холодными и нетронутыми. Он выключил свет и уставился в потолок. Где-то на восьмом этаже лаяла собака, за стеной работал телевизор — соседка смотрела старые комедии. Жизнь кипела рядом, но не здесь. «Может, я перестал его волновать?» — прошептал Минхо в темноту. — «Может, я сделал что-то не так?» В три часа ночи он услышал, как открылась дверь. Шаги. Ильсон не зажёг свет. Прошёл на кухню, что-то там пошуршал, потом — в ванную. Минхо не вставал. Он ждал, что Ильсон зайдёт. Скажет хоть слово. Обнимет. Спросит, как прошёл день. Ничего. Ильсон лёг, отвернулся к стене и через минуту уже ровно дышал. Заснул. Даже не заметил, что Минхо не спит. Минхо тихо заплакал. Не от обиды даже — от одиночества. Потому что лежать рядом с человеком, которого любишь, и чувствовать себя абсолютно чужим — это, наверное, один из самых страшных видов одиночества. Через пару дней Минхо всё же решился. Он взял телефон Ильсона, пока тот был в душе — просто чтобы посмотреть время. И увидел уведомление. «Сладкий, когда придёшь? Соскучилась» Он не открывал сообщение. Но аккуратно, почти боясь себя, запомнил имя отправителя. «ЮнА». Женское. Маленький аватар — цветок. Минхо положил телефон на место, отошёл к окну и долго смотрел на улицу. К горлу подкатывала тошнота. Не потому, что он ревновал — нет, скорее, от унижения. Он, получается, всё это время ждал, надеялся, оправдывал, а его… просто использовали как удобный фон. Ильсон вышел из душа, мокрый, с полотенцем на плече, буднично спросил: — Ты чего застыл? — Ничего. Душ свободен? — Ага. И всё. Ни поцелуя. Никакого «ты как». Ильсон уже одевался, собирался куда-то. На работу? К той самой «ЮнА»? Минхо не стал спрашивать. Потому что боялся услышать правду. «Пока я не узнаю точно, это не правда», — уговаривал он себя в душе, стоя под горячей водой. — «Мало ли что. Может, подруга. Может, сестра. Может…» Но чужая женская заколка на полке в ванной, которую он заметил днём, не оставляла сомнений. Ильсон ушёл, даже не попрощавшись. Минхо остался сидеть на кухне с чашкой чая, которую так и не отпил. Смотрел на заколку — дешёвую, с розовым стразиком — и чувствовал, как внутри что-то закипает. Не ярость. Решимость. «Зачем мне это?» — спросил он себя. — «Зачем я держусь за человека, который меня не видит?» Вспомнил, как они начинали. Как Ильсон писал ему стихи — глупые, корявые, но искренние. Как в первый раз сказал «люблю», зажмурившись и покраснев. Как бежал под дождём к его студии, потому что Минхо забыл зонт. «Где тот парень?» — подумал Минхо. — «Куда он делся?» Ответа не было. А если и был — Минхо боялся его принять. Вместо этого он взял телефон, открыл чат с Ильсоном и написал: «Мы можем поговорить?» Прочитано. Молчание. Через час: «Пожалуйста, это важно». Прочитано. Молчание. В два часа ночи Минхо понял: он больше не хочет быть тем, кто всегда ждёт. Он выключил телефон, лёг на свою половину кровати и сказал в пустоту: — Если ты не вернёшься — значит, не вернёшься. А я устал. За стеной соседка смотрела очередную комедию. Кто-то смеялся. А Минхо просто закрыл глаза и попытался представить, как выглядит жизнь, в которой не нужно никого ждать. И снилось ему море. То самое, куда они так и не поехали.