Клубники, сливки - две половинки

Каждое утро Пьеро просыпался с одной и той же мыслью. Нет, не о работе. Не о надоедливом Арлекине и грозным Шутом. А о ней. О девушке за стойкой кофейни неподалёку, которая улыбалась так, будто знала какой-то важный секрет, недоступный всем остальным. Его голос. Его душу. Его любовь.

***

Пьеро впервые зашёл в кафе ещё три месяца назад, но один из его визитов случился из-за внезапного ливня. Он тогда промок до нитки, его любимый черно-желтый жабо жалобно капал на плиточный пол, а настроение было хуже некуда, и, пожалуй, если бы не образ, он бы скорчил самую неприятную гримасу! Но тогда она молча поставила перед ним стакан с клубничным милкшейком — высоким, украшенным взбитыми сливками и крошечным зонтиком. Я… я не заказывал этого, — голос Пьеро дрогнул, смешавшись с шумом дождя за окном. Он поднял глаза на девушку за стойкой и вдруг почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, совсем непохожее на холодную воду, стекающую с его шутовской шляпы с тремя полками. Она лишь улыбнулась — той самой улыбкой, которая позже станет для него смыслом просыпаться по утрам. — Знаю, — тихо сказала она, ставя перед ним высокий стакан. — Но тебе нужно что-то сладкое, — ответила она, и в её голосе было столько тепла, что он вдруг забыл, как сильно замёрз. В тот день он выпил свой самый первый по настоящему желанный клубничный милкшейк. Оказалось, он обожает клубничный милкшейк. Оказалось, он обожает наблюдать, как она взбивает молоко, как заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, как рисует сердечки на пенке капучино — чужим, конечно, потому что его напиток был без кофе. Но он представлял, что сердце— для него. С тех пор Пьеро стал завсегдатаем этого чудного места, подобного Эдемскому саду. Каждый день в ровное время он заходил в кофейню, садился на один и тот же стул у окна и ждал, когда она заметит его. Она всегда замечала. Клубничный милкшейк? — спрашивала она, уже берясь за блендер. Пожалуйста, — отвечал он тихо, потому что каждый раз при виде неё у него перехватывало горло. Пьеро и сам не заметил, как его утренний поход за милкшейком превратился в навязчивую идею, граничащую с помешательством: он начал просыпаться намного раньше только для того, чтобы лишние двадцать минут смотреть на дверь кофейни в ожидании, когда она поднимет шторы; он изучил расписание поставок клубники, её расписание и знал, когда ягода самая сладкая; он даже всерьёз подумывал купить домашний блендер, но тут же отбросил эту мысль, потому что без неё милкшейк потерял бы весь смысл — и это понимание, что он одержим не столько напитком, сколько её улыбкой, её запястьями, её привычкой заправлять прядь волос за ухо, наполнило его одновременно ужасом и счастьем, ведь одержимость, как выяснилось, может быть самой прекрасной болезнью на свете..

***

Сегодня было особенное утро –такое, какое бывает раз в жизни или не бывает вовсе. Пьеро проснулся в пять часов, когда за щели шатра ещё царила лиловая предрассветная мгла, — не от будильника, а от того, что сердце колотилось где-то в горле, — и принялся бродить по своему красно-чёрному шатру, который пах воском, старым театром и почему-то клубникой; он перекладывал вещи с места на место: помятые вещи на один стул, кинжалы в другую сторону, да даже свои тёмные перчатки на третий! Потом снова возвращал всё обратно, потому что мысли путались, а руки жили своей жизнью... После долго стоял перед единственным зеркалом в серебряной раме, вглядываясь в свою бледную маску с нарисованной слезой, и пытался понять, как выглядит монстр, который собрался признаться в любви человеку... Потому что сегодня он решился. Сегодня — или никогда. Пьеро глубоко вздохнул, провёл ладонью по своей бледной маске и посмотрел в глаза отражению — тому самому, с нарисованной слезой и вечной полуулыбкой. — Скажешь ей, — твёрдо, почти хрипло проговорил он, и голос его прозвучал неожиданно громко в тишине шатра. — Скажешь всё, что копилось три месяца. Каждый взгляд, каждый милкшейк, каждое «до завтра». Отражение выглядело испуганным — глаза стали круглыми, брови полезли вверх, но параллельно в них читалось нечто трепетное, почти восторженное. Потому что адреналин уже накопился в жилах, разгоняя кровь быстрее обычного, и каждый нерв звенел от предстоящего как золотистые подобного меду колокольчики на его шляпе, от этого почти страшного и одновременно сладкого неизбежного будущего. — Ты не можешь пить клубничный милкшейк вечно, — продолжил он, обращаясь уже не столько к отражению, сколько к самому себе, и голос его сел до шёпота. — Без своей леди. Он поправил воротник, хотя никакого воротника не было — только жабо, которое давило на его шею тяжелее обычного.. Как наручники. Потом посмотрел на часы: ровно 8:10. Пять минут на дорогу. — Всё или ничего, — выдохнул Пьеро и шагнул из шатра в холодное утреннее небо.

***

Кофейня сегодня была почти пустая. Только гнусная женщина в строгой униформе с конским хвостом вместе со своим жалким сыном. Нагрубили ей. За стойкой она нервнее протирала чашки, и солнце падало на её светлые волосы, превращая их в жидкое золото. — Пьеро! — она улыбнулась как только его встретила, и он почувствовал, как его решительность дала трещину.. — Как обычно? — Да... нет. То есть да, но... — он запнулся, а потом выпалил: — Можно я сам сегодня его приготовлю? Она удивлённо подняла брови, но кивнула. Всё-таки она ему доверяла. Она вышла из-за стойки, жестом приглашая его занять её место. Пьеро сглотнул. Он никогда не подходил так близко к ней. Она пахла ванилью и чем-то неуловимо летним. — Руки помыть? — спросил он как можно непринуждённее, когда снял свои перчатки.. Они обнажали страх, угрозу, выглядели, как острие ножа с тупым концом.. Но как ни странно, Она на это не обратила сильного внимания. — Очень советую, — рассмеялась она в такт его нелепых движений во время снятия перчаток, оперевшись на ближайшую стойку, поправляя униформу. Пьеро старательно налил молоко в блендер, добавил клубничное мороженое, горсть свежей клубники. Она стояла рядом — так близко, что он чувствовал тепло её плеча. — Ты переборщишь со льдом, — мягко сказала она и накрыла его руку своей, поправляя мерную ложку. Пьеро перестал дышать. Его пальцы — длинные, тонкие, опасные — вдруг оказались под её ладонью. Он смотрел туда, где их руки соприкоснулись, и мир вокруг как будто выключил звук. Только стук собственного сердца, грохочущий, как сотня барабанов. —Моя леди, — выдохнул он. — Ммм? — Я... я прихожу сюда три месяца. Три месяца и четыре дня. И каждый раз я заказываю клубничный милкшейк только потому, что в первый день ты сказала, что он мне нужен. И ты была права. Он мне был нужен. Но не так, как... Он замолчал, потому что язык отказывался слушаться. Словно музыка, которая на миг не поддалась движению. Как капля, которая неровно растеклась по поверхности... Она не убирала руку. Она смотрела на него своими огромными глазами, в которых отражалось утреннее солнце, и ждала. Ждала как дуновение ветра в жару. Как птица с тёплых краёв, которая должна прилететь обратно домой. Как возлюбленная после разлуки. — Как что? — тихо спросила она. — Как вы, миледи, — выдохнул Пьеро. — Ты мне нужна. Ты мне нужна больше, чем любой милкшейк на свете. На секунду в кофейне наступила тишина. Даже дуновение ветра на миг стихло, а желтая лампочка с потолка перестала мигать. Единственный из клиентов в наушниках снял их, потому что почуял неладное — точнее, неладное в хорошем смысле, то самое, которое случается раз в жизни. — Пьеро, — сказала она, и голос её дрогнул, хотя она пыталась говорить строго. — Ты идиот. — Я знаю, — обречённо кивнул он, опуская глаза. Его длинные пальцы сжали край стойки так сильно, что побелели костяшки. — Я знаю. Поверьте, моя леди, я сам себе это говорил каждое утро. Но идиот — это ещё мягко. — Ты идиот, — повторила она, и теперь в её голосе слышалась не строгость, а что-то совсем другое — тёплое, колкое и одновременно до боли родное, — потому что я думала, ты никогда не решишься. Три месяца, Пьеро. Три месяца я смотрела на твою спину у окна, на то, как ты крутишь в пальцах трубочку, когда волнуешься. И ждала. А я... — она запнулась, провела ладонью по щеке, словно проверяя, не горит ли, — я заваривала тебе эти милкшейки с секретным ингредиентом. Пьеро поднял голову. Его глаза — всегда такие грустные, с вечной нарисованной тоской — сейчас горели как угли. — С каким? — спросил он, хотя догадывался. Догадывался, но боялся поверить. — С надеждой, — тихо сказала она и улыбнулась той самой улыбкой, которая снилась ему по ночам. И её глаза — обычно ясные, как утреннее стекло — вдруг стали влажными, засверкали. — С надеждой, Пьеро. Что однажды ты войдёшь не просто за милкшейком. Что однажды ты скажешь это. То самое. То, что я боялась услышать, потому что если бы ты не сказал — я бы разбилась. А если бы сказал... я бы не знала, куда деть это счастье. Она взяла его лицо в свои ладони — её руки пахли кофе и клубникой — и поцеловала. И вот тут случилось то, о чём Пьеро не знал. Он не знал, что поцелуй может быть сладким. Не метафорически, а буквально. Потому что за секунду до этого она провела пальцем по взбитым сливкам на его милкшейке, который, пока они говорили, уже был готов, и нанесла эту сладость на свои губы. Она поцеловала его через маску. Он — её. А через мгновение они оба рассмеялись, потому что у него сливки оказались на его раскрашенной подобным чернилам маске, а у неё — на подбородке, а клубничный милкшейк, оставленный без присмотра, обиженно журчал в блендере. — Твои напитки всё-таки лучше, — сказал Пьеро, когда наконец смог говорить. — Потому что в них есть волшебство, — ответила она, не отводя взгляда. — Теперь и в тебе тоже.

***

Говорят, с тех пор в маленьком и непримечательном кафе появился новый пункт в меню: «Клубничный милкшейк — поцелуй в подарок для постоянных посетителей». Но это, конечно, не совсем правда. Поцелуй там только один. И он всегда для Пьеро. Он заходит каждое утро. Заказывает клубничный милкшейк. И получает от неё нечто гораздо более важное, чем идеально взбитые сливки — её улыбку, её взгляд, её руку в своей. А когда кофейня закрывается, они сидят за одним столиком по обеих сторон, пьют один милкшейк на двоих и смотрят через окно на звёзды. И Пьеро, который когда-то боялся даже своего собственного отражения в зеркале, наконец-то знает, что такое быть счастливым... С клубничным привкусом на губах. И с ней рядом.