Respire

      Воздух на корте был таким густым от запаха пота и озона, что его, казалось, можно было резать ножом. Сирена, возвестившая об окончании матча, прозвучала для «Лисов» как приговор, а для «Воронов» — как очередная галочка в списке неизбежных побед. Счет на табло горел кроваво-красным: «Вороны» вырвали победу с разрывом всего в два мяча, но эта игра стоила каждой секунды агонии. Жан Моро чувствовал, как под формой горит кожа, а в легких не хватает кислорода. Рико сегодня был особенно яростным, и каждое движение Жана должно было быть безупречным, иначе расплата пришла бы еще до конца первого тайма.       Он обернулся к воротам противника, ожидая увидеть там невысокую, неподвижную фигуру Эндрю Миньярда, чье безразличие всегда выводило «Воронов» из себя. Но ворота были пусты. Чуть поодаль, у самой черты, стоял другой вратарь.       Девушка.       Она медленно сняла шлем, и по её плечам рассыпались светлые волосы с яркими, почти неуместными здесь кончиками. Она встряхнула головой, откидывая пряди от лица, и Жан застыл. В этом жесте было столько странной, спокойной грации, которая никак не вязалась с тем хаосом, что только что творился на паркете. Жан смотрел на неё, не в силах отвести глаз. В груди что-то болезненно кольнуло — не от удара клюшкой, а от странного осознания: среди этого бетонного ада он только что увидел что-то живое.       Лисы, злые и вымотанные, побрели к середине корта для традиционного рукопожатия. Их лица были темнее тучи, но и Вороны не сияли радостью — победа над «отбросами» с таким минимальным отрывом считалась в Гнезде почти поражением.       Жан двигался в строю механически, пока не оказался прямо перед ней.       Он застыл. Вблизи она казалась еще меньше, почти хрупкой, если бы не жесткая линия плеч и внимательный взгляд.       — Ты ведь Жан? — её голос был тихим, но отчетливым, пробивающимся сквозь шум трибун. — Ты хорошо играл сегодня.       Она смотрела на него снизу вверх из-за разницы в росте, и в её глазах не было ни капли той ненависти, которую Жан привык видеть у противников. Жан опомнился лишь через пару секунд, которые показались ему вечностью. Он коротко, почти судорожно пожал её ладонь и, не проронив ни слова, быстро двинулся дальше по линии. Рене проводила его взглядом и подошла к Кевину, который стоял рядом, ссутулившись от усталости.       — Это тот Жан, о котором ты рассказывал? — спросила она, не сводя глаз с уходящей четверки «Воронов». — Рико настолько сильно на него влияет, что он даже эмоций никаких не выражает. Словно машина.       Кевин лишь мрачно кивнул, вытирая лицо полотенцем.       Рене не видела, что в этот самый момент Жан Моро, уже скрываясь в тени туннеля, ведущего к раздевалкам, чувствовал, как предательски горят его уши. Кончики пальцев всё еще помнили холод её ладони. Он сжал кулаки, заставляя себя смотреть только прямо перед собой. Если Рико заметит хотя бы тень этого смущения, если он увидит, что Жан позволил себе расслабиться и почувствовать что-то, кроме боли и долга, наказание последует незамедлительно.       Жан сделал глубокий вдох, заталкивая это новое, пугающее ощущение как можно глубже. В Гнезде чувства были смертельной слабостью. Но образ девушки, встряхивающей волосами, уже выжегся на обратной стороне его век.

***

      Тишина в Эверморе всегда была тяжелой, пропитанной запахом хлорки и скрытой угрозой. Здесь даже сны казались регламентированными. Жан лежал на своей койке, глядя в непроглядную темноту потолка, но перед глазами до сих пор вспыхивали радужные пряди, выбивающиеся из-под шлема.       «Ты хорошо играл сегодня».       Слова Рене Уокер крутились в голове на репите, как заевшая пленка. В Гнезде не существовало понятия «хорошей игры» — была либо безупречная, либо наказуемая. Жан привык быть инструментом, деталью механизма, но она посмотрела на него так, словно он был… человеком.       Убедившись, что ровное дыхание сокомандников не прерывается, Жан максимально бесшумно выудил телефон. Экран полоснул по глазам резким светом; он убавил яркость до минимума и ввел имя, которое выучил еще на корте.       Рене Уокер.       Информация посыпалась сухими фактами, которые Жан жадно поглощал, как человек, умирающий от жажды. Больше всего его поразила дата рождения. Она была старше его на шесть лет. И старше Кевина.       — Шесть лет… — едва слышно прошептал он, нахмурившись.       На поле она казалась почти его ровесницей из-за невысокого роста и этой мягкой, почти детской улыбки. Но за этой мягкостью, как он теперь понимал, скрывался фундамент, который он не мог даже вообразить. Статьи в интернете рисовали портрет святой: удочерение, волонтерство, глубокая вера. Жан, чья жизнь была выстроена на насилии и подчинении, не понимал, как кто-то вроде неё мог существовать в мире экси.       Достав из тумбочки старые проводные наушники, он нашел запись недавнего интервью. В кадре сидели двое: Эндрю Миньярд, чей взгляд был полон скучающей агрессии, и Рене.       Жан полностью игнорировал Эндрю. Для него Миньярд был лишь белым шумом. Весь его мир сузился до экрана, на котором Рене спокойно отвечала на вопросы. Её голос был ровным, мелодичным, лишенным того яда, который обычно сочился из каждого, кто попадал в объектив телекамер. Она говорила о Лисах с какой-то тихой гордостью, упоминала игроков других команд с уважением, которое Жан считал в спорте невозможным.       А потом журналист задал вопрос о «Воронах» и о нем самом:       «— Что вы думаете о восходящей звезде Эвермора, Жане Моро? Многие говорят, что он — идеальный щит для Рико Мориямы». Жан затаил дыхание. Он ожидал услышать стандартные фразы о технике или, что вероятнее, о том, что он лишь тень своего капитана.       Рене на экране чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Жан не смог расшифровать.       — Жан Моро — выдающийся игрок — произнесла она. — Но я думаю, что за «идеальным щитом» скрывается нечто гораздо большее. Ему приходится нести на своих плечах груз, о котором многие из нас даже не догадываются. Я уважаю его стойкость. Жан резко выдернул наушники. Сердце забилось о ребра так сильно, что стало больно. Она не сказала о его статистике. Она не сказала о Рико. Она сказала о нем. О его стойкости.       Он быстро спрятал телефон и наушники, сжимаясь под одеялом. Уши снова горели, а в горле стоял ком. В ту ночь Жан Моро впервые за долгое время заснул не от изнеможения, а от странного, пугающего тепла, которое не имело никакого отношения к правилам Гнезда.       Он понимал: если Рико узнает, что Жан смотрел это интервью, если он почувствует это минутное восхищение противником… Но радужные кончики волос всё равно продолжали светиться во тьме его закрытых глаз.

***

      В Лисьей норе вечер тянулся серой, душной лентой. Послевкусие поражения от «Воронов» оседало на языке горечью и привкусом меди. В комнате девочек царил привычный для таких ночей хаос: пустые жестяные банки, разбросанные подушки и приглушенный свет, в котором тени казались глубже, чем обычно. Лисы сдавались алкогольному забытью один за другим. Эллисон спала, закинув ноги на спинку дивана, Мэтт тихо посапывал на ковре, прижимая к себе спящую Дэн. Даже Эндрю, по обыкновению, исчез где-то на крыше, оставив после себя лишь едва уловимый запах сигаретного дыма.       Рене Уокер сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Она была единственной, чье лицо оставалось ясным, а взгляд — пугающе внимательным. Рядом с ней, ссутулившись так, словно на его плечи давил весь свод Эвермора, сидел Кевин. Он пил водку прямо из горлышка, жадными, механическими глотками, словно пытался выжечь внутри себя саму память о сегодняшнем матче. Рене долго молчала, наблюдая за тем, как подрагивают пальцы Кевина, сжимающие стекло. Наконец она заговорила — её голос был тише шелеста листвы, но в этой тишине Кевин вздрогнул.       — Жан для восемнадцатилетнего парня кажется слишком… разбитым, — произнесла она, глядя куда-то сквозь пространство. Перед её глазами всё еще стоял тот момент на корте: его холодные пальцы, его пустой, выжженный взгляд и то, как он едва заметно вздрогнул от обычного комплимента. — Рико делает с ним то же самое, что и с тобой? Или еще жестче?       Кевин замер. Горлышко бутылки стукнуло о его зубы. Он медленно опустил руку, и Рене увидела, как в его глазах вспыхнул первобытный, плохо контролируемый ужас. Это был страх не за себя — это был страх свидетеля, который видел нечто, не поддающееся описанию.       — Жан… — Кевин запнулся, и его голос сорвался на хрип. — Ты не понимаешь, Рене. У меня была возможность уйти. У меня была «защита» в лице моего таланта, пока рука была цела. А Жан… Жан — это собственность.       Он снова приложился к бутылке, сделав огромный глоток, словно водка могла смыть вкус этих слов.       — Рико не просто ломает его, — продолжил Кевин, уставившись в стену покрасневшими глазами. — Он вытравливает из него всё, что делает человека человеком. Он превратил его в вечный «номер три». Если я был для Рико братом, которого нужно было превзойти, то Жан для него — это вещь. Инструмент. Боксерская груша, которая должна улыбаться на камеру и стоять стеной на поле. Кевин повернул голову к Рене, и она увидела в его взгляде немую мольбу.       — Жан не живет, Рене. Он выживает каждую секунду. В «Гнезде» стены пропитаны его кровью больше, чем чьей-либо еще. И самое страшное… он верит, что заслужил это. Он верит, что без боли его вообще не существует.       Рене сжала ладони в замок. Крестик на её шее холодил кожу, но внутри у неё разгоралось совсем не христианское пламя. Она вспомнила, как покраснели уши Жана, когда она похвалила его игру. Эта крошечная, едва заметная человеческая реакция теперь казалась ей настоящим чудом — крошечным ростком, пробившимся сквозь метры мертвого бетона.       — Он не вещь, Кевин, — мягко, но со стальной ноткой в голосе ответила она. — И если он еще способен краснеть от доброго слова, значит, Рико проиграл. Он не смог выжечь в нем всё.       Кевин горько усмехнулся, его голова тяжело упала на грудь.       — Рико никогда не проигрывает своим вещам, Рене. Он просто ломает их до конца, когда они перестают быть полезными.       Рене ничего не ответила, но её взгляд стал еще тверже. Она вспомнила каждую черточку лица Жана Моро, его рост, его изломанную линию плеч. В её голове уже зрел план, который не одобрил бы ни один здравомыслящий человек в этом мире. Но Рене Уокер давно перестала быть просто «доброй девочкой». Она знала, что иногда, чтобы спасти кого-то из ада, нужно самой спуститься на его порог.       Эндрю сидел на подоконнике, сливаясь с ночной темнотой за окном. Лишь яркий огонек сигареты периодически выхватывал из тени его бесстрастное лицо и белые повязки на руках. Он выглядел как статуя, если бы не струйка дыма, медленно поднимающаяся к потолку.       Кевин рядом с Рене окончательно обмяк. Бутылка водки опасно наклонилась в его ослабевших пальцах, и Рене мягко перехватила её, ставя на пол, прежде чем тот успел залить ковер. Тишина, воцарившаяся в комнате после тяжелого признания Кевина, казалась почти осязаемой.       Рене подняла взгляд на Эндрю. Она знала, что он слышал каждое слово. Эндрю никогда не пропускал ничего, что касалось безопасности его «сделок» или их команды, даже если делал вид, что ему глубоко плевать.       — А где Нил? — негромко спросила она, нарушая безмолвие.       Эндрю выпустил густое облако дыма, даже не повернув головы в её сторону. Его взгляд был прикован к ночному пейзажу за стеклом, где вдалеке мерцали огни Пальметто.       — Сбежал, — коротко бросил он. — Опять пытается выбегать свою паранойю на стадионе. Думает, что если пробежит лишнюю милю, то его прошлое за ним не угонится. Идиот.       Он наконец повернул голову, и его светлые, холодные глаза встретились с глазами Рене. В этом взгляде не было сочувствия к Жану, о котором они только что говорили, но было нечто другое — острое, как бритва, понимание того, в какую сторону движутся мысли Рене.       — Ты зря тратишь на него свои молитвы, Рене, — Эндрю кивнул в сторону спящего Кевина, явно имея в виду их разговор о Жане. — В «Гнезде» не бывает мучеников. Там только те, кто ест, и те, кого едят. Моро выбрал свою сторону давным-давно.       Рене слегка наклонила голову, и радужные кончики её волос качнулись в такт движению. Она не стала спорить, зная, что Эндрю не переносит пафосных речей о спасении.       — Никто не выбирает, кем ему быть, когда у него к горлу приставлен нож, Эндрю. Ты это знаешь лучше меня.       Эндрю прищурился, затягиваясь в последний раз, прежде чем щелчком отправить окурок в открытое окно.       — У ножа два конца, — отрезал он, спрыгивая с подоконника. Его движения были бесшумными, как у хищника. — И если твой французский страдалец решит когда-нибудь взяться за рукоятку, возможно, я не буду так сильно хотеть придушить его при встрече. А пока…       Он прошел мимо неё, на мгновение задержавшись, и добавил так тихо, что услышать могла только она:       — Не лезь в это дерьмо, Рене. Оно не отмывается. Даже твоим милосердием.       Он вышел из комнаты, оставив Рене одну среди спящих Лисов. Она перевела взгляд на свои ладони, которые всё еще помнили холодное прикосновение пальцев Жана. Эндрю был прав во многом, но он ошибался в одном: Рене не собиралась отмывать это «дерьмо». Она собиралась в нем разобраться.

***

      Спустя несколько недель состоялся банкет на котором присутствовали все команды округа.       Банкетный зал был залит холодным светом хрустальных люстр, который дробился в бокалах с шампанским, создавая иллюзию праздника там, где на самом деле царила напряженная тишина. Лисы входили в зал шумной, нестройной группой, выделяясь своей подчеркнутой небрежностью на фоне выверенной элегантности других команд. Рене шла под руку с Эндрю; его ладонь на её локте казалась не жестом галантности, а предупреждением для любого, кто рискнет подойти слишком близко.       Когда их группу подвели к назначенному столу, стало ясно, что организаторы банкета обладали либо извращенным чувством юмора, либо садистским расчетом. Лисов посадили ровно напротив «Воронов».       Стол команды Эдгара Аллана выглядел как монолитное черное пятно. Все до единого были одеты в одинаковые, идеально подогнанные черные костюмы и закрытые платья, словно они собрались не на праздник, а на похороны собственного милосердия. Рене заняла свое место между Дэн и Эллисон. Последняя тут же принялась демонстративно изучать свое отражение в ноже, бросая брезгливые взгляды на сидящих напротив противников.       Рене же смотрела прямо перед собой. Ей не нужно было долго искать. Прямо напротив неё, зажатый между двумя массивными игроками первой линии, сидел Жан Моро.       Он выглядел еще более изнуренным, чем во время матча. Яркий свет подчеркивал резкие тени под его глазами и тонкую паутину шрамов, которые не смог скрыть даже самый дорогой грим. Римская цифра «3» на его скуле казалась клеймом, выжженным прямо на душе. Жан сидел идеально прямо, его плечи были напряжены так сильно, что казались каменными, а взгляд был намертво прикован к пустой тарелке. Он медленно перебирал пальцами столовый прибор, словно это было единственное, что удерживало его в реальности. В какой-то момент, словно почувствовав на себе чужое присутствие, Жан медленно, через силу, поднял голову. Когда его серые, полные пепла глаза встретились с мягким взглядом Рене, он почти физически вздрогнул. В этот миг Жан Моро понял, что эта ночь превратится для него в изощренную пытку. Ему некуда было спрятаться: стол был слишком узким, а тишина — слишком прозрачной. Рене не отвела глаз. Напротив, её лицо осветилось той самой спокойной, искренней улыбкой, которую он видел в своих беспокойных снах последние недели. Она чуть заметно наклонила голову и, приподняв ладонь, коротко и легко помахала ему пальцами — простое, почти детское приветствие, которое в контексте войны между их школами выглядело как взрыв гранаты.       Сидевшие рядом с Жаном «Вороны» тут же отреагировали. Игрок слева от него вскинул бровь, смерив Рене уничтожающим взглядом, а девушка-нападающая справа демонстративно закатила глаза, что-то негромко и язвительно прошипев сквозь зубы о «мусоре из Пальметто», который забыл свое место.       Жан чувствовал, как по его шее ползет жар. Он видел краем глаза, как напрягся Рико, сидевший во главе стола всего в паре мест от него. Моро хотел бы провалиться сквозь землю, хотел бы снова стать невидимой тенью, но Рене продолжала смотреть на него так, будто во всем этом зале, заполненном сотнями людей, существовал только он.       Его пальцы, сжимавшие вилку, побелели. Он не посмел помахать в ответ, но и опустить взгляд уже не мог. В глубине его зрачков, за слоями ужаса и привычного подчинения, на долю секунды отразилось отчаянное, болезненное «спасибо», которое он никогда не осмелится произнести вслух.       — Твой французский друг сейчас либо упадет в обморок, либо загорится, — негромко прокомментировал Эндрю, не оборачиваясь к Рене, но внимательно следя за реакцией Рико на их маленькую провокацию. — Ты играешь с огнем в бензохранилище, Рене.       — Я просто здороваюсь с другом, Эндрю, — мягко ответила она, не переставая улыбаться Жану. — Вежливость — это ведь не преступление, верно?       Жан сглотнул, чувствуя, как его сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. Он понял: эта ночь будет долгой, и каждый раз, когда он будет поднимать глаза, он будет встречать этот невыносимый, спасительный свет её глаз.       Скучные речи тренеров тянулись бесконечно. Голоса сливались в однотонный гул, который Лисы старательно заглушали звоном бокалов, а Вороны — холодным, дисциплинированным молчанием. Но стоило официальной части закончиться, как зал преобразился. Вспыхнули неоновые огни, басы ударили по ушам, и банкет окончательно превратился в шумную вечеринку. Элисон, которая к этому моменту уже успела «отметить» окончание речей несколькими коктейлями, вскочила с места, сверкая пайетками на платье.       — Рене! — прокричала она сквозь музыку, хватая подругу за руку. — Ты не смеешь оставлять меня одну на этом танцполе среди этих скучных рож. Идем!       Рене, бросив мимолетный взгляд на Эндрю (тот лишь безразлично дернул плечом, мол, делай что хочешь), мягко улыбнулась. Она понимала, что пьяную Эллисон сейчас нужно просто придерживать, чтобы та не устроила скандал или не упала. Они вышли в центр зала. Рене двигалась спокойно и плавно, в то время как Рейнольдс вовсю наслаждалась вниманием, эффектно вскидывая руки. У стола «Воронов» атмосфера оставалась замороженной. Никто из них не прикоснулся к алкоголю — это было запрещено. Они сидели как черные надгробия среди общего веселья. Однако, как только музыка стала громче, монолит дал трещину. Часть игроков, брезгливо морщась, поднялась и разошлась по темным углам зала или вышла на террасу, чтобы обсудить тактику в тишине. Самое главное изменение произошло во главе стола. Тренер Тецудзи Морияма поднялся, коротким жестом подозвав Рико. Тот бросил последний испепеляющий взгляд на Лисов и, выпрямив спину, последовал за дядей в сторону боковых кабинетов для важных разговоров.       Жан почувствовал это мгновенно. Давление, которое он ощущал последние два часа — этот невидимый ошейник, который Рико всегда сжимал чуть сильнее, чем нужно — внезапно ослабло. Воздух в легкие стал входить легче. Он остался сидеть за столом почти в одиночестве, не считая пары младшекурсников на другом конце. Теперь, когда хозяина не было рядом, Жан позволил себе то, чего не смел делать весь вечер. Он повернул голову к танцполу.       Среди мелькающих тел и вспышек света он видел только её. Рене кружилась в танце, придерживая смеющуюся Эллисон за талию. В этом хаосе она казалась единственной точкой спокойствия. Цветные кончики её волос вспыхивали под лучами прожекторов то розовым, то голубым.       Жан не заметил, как его губы тронула едва уловимая, призрачная полуулыбка. Без Рико за спиной он перестал быть «номером три» на несколько драгоценных минут. Он просто смотрел на девушку, которая помахала ему рукой, и чувствовал, как внутри него медленно оттаивает что-то, что он считал мертвым.       Он знал, что это ненадолго. Он знал, что Рико вернется. Но сейчас, под прикрытием громкой музыки и чужого хмеля, Жан Моро впервые позволил себе просто наблюдать за тем, как кто-то живет так легко и свободно. Рене, словно почувствовав его взгляд даже сквозь толпу, на секунду повернулась в его сторону. Их глаза встретились через весь зал.       Она не перестала танцевать, но её взгляд стал теплее, а улыбка — шире, словно она поздравляла его с этой маленькой победой: с его первой минутой свободы.       Кевин возник рядом почти бесшумно, вынырнув из толпы танцующих. Он не сел, а просто прислонился к столу рядом с Жаном, создавая видимость случайного разговора, но его поза была напряженной. В руках он всё еще сжимал стакан, но взгляд был трезвым и острым.       Жан не шелохнулся. Он продолжал смотреть вперед, на танцпол, где мелькало платье Рене, но каждая мышца в его теле натянулась, как струна. Обида на Кевина была для Жана чем-то вроде старого, плохо зажившего шрама: она не болела постоянно, но стоило Кевину подойти слишком близко, как она начинала ныть, напоминая о той ночи, когда один из них спасся, а второй остался гнить в Гнезде.       — Tu as l'air pitoyable, Jean (Ты выглядишь жалко, Жан), — негромко произнес Кевин на французском. Его голос был сухим и резким, идеально замаскированным под шум музыки.       Жан медленно повернул голову. На его лице не отразилось ни единой эмоции, но в глазах вспыхнул холодный огонь. Французский язык был их общим секретом, их личным убежищем, где они могли быть собой, не опасаясь, что «Вороны» или охрана поймут суть их слов.       — Et toi, tu as l'air d'un traître qui a trop bu (А ты выглядишь как предатель, который слишком много выпил), — парировал Жан, и его голос прозвучал как хруст льда. — Qu'est-ce que tu fais ici? Si Rico revient et te voit me parler… (Что ты здесь делаешь? Если Рико вернется и увидит, что ты со мной говоришь…)       — Rico est occupé à ramper devant son oncle, (Рико занят тем, что ползает перед дядей), — перебил его Кевин, сделав глоток из стакана. — Regarde-toi. Tu es devenu une ombre. Tu ne penses même plus, tu ne fais qu'obéir. (Посмотри на себя. Ты стал тенью. Ты даже больше не думаешь, ты только подчиняешься).       Жан резко выпрямился, и его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели.       — C'est facile à dire pour celui qui a fui, (Легко говорить тому, кто сбежал), — прошипел он, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, живая боль. — Tu m'as laissé là-bas, Kevin. Tu savais ce qu'il ferait de moi une fois que tu serais parti, et tu as quand même pris la porte. Ne viens pas me donner des leçons de liberté. (Ты оставил меня там, Кевин. Ты знал, что он сделает со мной, когда ты уйдешь, и всё равно вышел в дверь. Не приходи давать мне уроки свободы).       Кевин на мгновение отвел взгляд. На его лице отразилось мимолетное чувство вины, которое он тут же спрятал за маской высокомерия.       — Je suis parti pour pouvoir te sortir de là un jour, (Я ушел, чтобы когда-нибудь вытащить тебя оттуда), — тихо ответил он. — Но посмотри на ту сторону зала, Жан. Рене… она спрашивала о тебе. Она видит в тебе то, что ты сам в себе похоронил. Если ты не хочешь слушать меня, послушай хотя бы её. Она не умеет лгать.       Жан снова посмотрел на Рене. Она как раз смеялась над чем-то, что сказала Элисон, и её лицо казалось воплощением всего того, чего Жан был лишен: искренности, покоя и безопасности.       — Elle est trop bien pour ce monde, Kevin. Et elle est certainement trop bien pour quelqu'un comme moi, (Она слишком хороша для этого мира, Кевин. И уж точно слишком хороша для кого-то вроде меня), — Жан горько усмехнулся, переводя взгляд на свои руки, покрытые невидимыми, но вечными клеймами Гнезда. — Va-t'en. Rico ne va pas tarder. (Уходи. Рико скоро будет).       Кевин еще несколько секунд стоял рядом, внимательно изучая профиль своего бывшего названого брата, а затем молча оттолкнулся от стола и растворился в толпе, оставив Жана наедине с его обидой и невыносимо ярким образом девушки с радужными волосами.       Жан остался сидеть, не шевелясь, словно любое движение могло разрушить хрупкий кокон тишины, который образовался вокруг него после ухода Кевина. Французские слова всё еще вибрировали в воздухе, обжигая слух. «Она видит в тебе то, что ты сам в себе похоронил».       Он снова поднял глаза. Элисон, наконец, выдохлась и направилась к бару, оставив Рене одну на краю танцпола. Вместо того чтобы вернуться к Лисам, Рене остановилась. Она не спеша поправила складки своего платья, а затем, словно это было самым естественным делом в мире, повернулась и пошла прямо к столу Воронов.       У Жана перехватило дыхание. Сердце, которое он так долго учил быть холодным камнем, предательски забилось о ребра.       — Fous le camp… (Уходи…) — едва слышно прошептал он, но его губы почти не шевелились. Он молился, чтобы она остановилась, чтобы она поняла, насколько это опасно. Но Рене Уокер, казалось, не знала страха — или просто умела договариваться с ним лучше, чем кто-либо другой.       Она подошла и остановилась ровно там, где минуту назад стоял Кевин.       — Здесь очень шумно, — сказала она, слегка наклонившись к нему. Её голос был мягким контрастом к агрессивным басам музыки. — Ты не против, если я немного побуду здесь?       Жан судорожно оглянулся. Несколько младшекурсников-Воронов в конце стола уже сверлили их подозрительными взглядами. Рико мог вернуться в любую секунду.       — Тебе нельзя здесь находиться, — голос Жана надломился, он старался звучать жестко, но вышло лишь отчаянно. — Уходи к своим. Это… это не место для тебя.       — Место определяет не название команды, Жан, а люди, которые в нем находятся, — Рене улыбнулась, и в полумраке зала её глаза казались удивительно глубокими. Она заметила, как сильно он сжимает край стола. — Кевин сказал, что ты любишь шахматы. Это правда?       Жан замер. Этот вопрос был настолько нормальным, настолько далеким от крови, экси и Морияма, что он на мгновение потерял дар речи.       — Откуда… — он запнулся. — Да. Было дело. Давно.       — В Лисьей норе есть старая доска, — продолжала она, игнорируя его попытки оттолкнуть её своим холодом. — Мы с Эндрю иногда играем по вечерам. Он играет агрессивно, почти безрассудно. Мне кажется, твой стиль был бы совсем другим. Более… вдумчивым.       Жан посмотрел на её руки — тонкие пальцы, которые сейчас покоились на спинке соседнего стула. Он представил её в тихой комнате, за шахматной доской, вдали от этого фальшивого блеска и жестокости. На секунду он позволил себе представить, что он тоже там. Что он — не Номер Третий, а просто Жан, который может выбирать, какой фигурой пойти.       — Почему ты это делаешь? — вырвалось у него. — Почему ты говоришь со мной? Я — Ворон. Я враг твоего дома.       Рене сделала шаг ближе, так что он почувствовал легкий аромат её парфюма — что-то цветочное и свежее, совсем не похожее на стерильный запах Гнезда.       — Потому что я вижу не только номер на твоей щеке, Жан, — тихо ответила она. — Я вижу человека, который очень устал сражаться в одиночку.       В этот момент двери в дальнем конце зала распахнулись. Жан почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод еще до того, как увидел входящую фигуру. Рико вернулся. Его походка была быстрой, а лицо — бледным от ярости после разговора с дядей.       — Уходи! Сейчас же! — Жан почти вытолкнул эти слова, его глаза расширились от ужаса.       Рене проследила за его взглядом. Она увидела Рико, но не вздрогнула. Она лишь снова посмотрела на Жана, и в этом взгляде было обещание.       — Береги себя, Жан, — сказала она, и прежде чем уйти, её рука на мгновение — почти невесомо — коснулась его плеча.       Это прикосновение было коротким, как вспышка молнии, но Жан почувствовал его даже сквозь плотную ткань пиджака. Рене плавно отступила и скрылась в толпе за секунду до того, как Рико подошел к столу.       — Кто это был? — прошипел Рико, хватая Жана за подбородок и заставляя смотреть на себя. — О чем эта девка с тобой говорила, Моро?       Жан сглотнул, возвращая на лицо маску безразличия, хотя внутри него всё еще горело место, которого она коснулась.       — Она пыталась насмехаться над нашим проигрышем, хозяин, — ровно ответил Жан, глядя в пустые глаза Рико. — Я сказал ей, что мусору не место у нашего стола.       Рико еще несколько секунд пристально вглядывался в него, ища признаки лжи, но Жан Моро был мастером сокрытия боли.                   Наконец, Рико отпустил его, брезгливо вытерев пальцы платком.       — Правильно. Помни, кто ты такой. Ты — ничто без этого имени.       Жан кивнул, опуская голову. Но под столом его пальцы нащупали край рукава, где всё еще сохранялось призрачное тепло. Он знал, кто он такой. Но теперь он начал подозревать, что Рене Уокер знает о нем что-то, чего он сам еще не успел понять.       Весь остаток банкета Жан провел в состоянии оглушительной тишины. Вокруг него гремела музыка, Рико что-то злобно выговаривал остальным Воронам, но Жан не слышал ни слова. Он чувствовал только фантомную тяжесть на плече — там, где секунду назад лежала ладонь Рене. Это было клеймо похлеще цифры на скуле, но оно не жгло, а, напротив, успокаивало.       Когда команды начали расходиться, Жан шел в хвосте колонны Воронов. Они двигались синхронно, как тени, к своему автобусу. Проходя мимо выхода, он на мгновение заметил группу Лисов. Рене стояла рядом с Эндрю, который лениво крутил в пальцах ключи от машины. Она не обернулась, но Жан кожей почувствовал, что она знает: он проходит мимо.       Эвермор встретил их привычным холодом. После ярких огней банкета «Гнездо» казалось могилой. Рико, всё еще взвинченный после общения с дядей, устроил ночную тренировку прямо с порога.       — Если у вас есть силы общаться с Лисами, значит, у вас есть силы бегать, — бросил он, проходя мимо Жана.       Следующие три часа превратились в кошмар. Бег, упражнения на износ, ледяной душ. Жан выполнял всё на автопилоте. Когда он, наконец, дополз до своей комнаты, его тело дрожало от усталости.       Он лег в постель, но сон не шел. Мысли снова вернулись к шахматам. «Вдумчивый стиль», — так она сказала. Жан закрыл глаза и представил доску.       Е2 — Е4. Он сделал первый ход в своей голове. Если бы она сидела напротив, она бы наверняка ответила чем-то спокойным, защитным.       Жан потянулся к тумбочке и нащупал телефон. Он знал, что это безумие. Он знал, что номер Кевина у него заблокирован, но он помнил, что у Лисов есть общий чат или профили в соцсетях. Он зашел на страницу команды «Лисов». Там висело свежее фото с банкета: Элисон, Дэн и Рене смеются, обнимая друг друга.       Жан долго смотрел на Рене. На фото она выглядела такой настоящей, такой недосягаемой.       Внезапно внизу экрана всплыло уведомление. Его сердце пропустило удар. Это был запрос в друзья в одной из закрытых спортивных сетей. Без фото, но с коротким описанием профиля: «Иногда лучший ход — это просто остаться на доске». Жан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это не мог быть Кевин — тот бы написал что-то резкое про технику. Это не мог быть Нил.       Это была она.       Его пальцы задрожали. Нажать «принять» означало подписать себе смертный приговор, если Рико проверит телефон. Но Жан посмотрел на свои шрамы на руках, вспомнил вкус крови во рту после сегодняшней тренировки и понял, что он уже мертв внутри этого бетонного замка. А Рене… Рене была единственным шансом на воскрешение.       Он нажал «принять».       Через секунду пришло сообщение. Одно единственное слово, на французском, которое заставило его задохнуться:       — Respire. (Дыши).       Жан прижал телефон к груди, зажмурившись. Впервые за годы в Гнезде он не чувствовал себя одиноким в этой темноте. Где-то там, за сотни миль, девушка с радужными волосами только что передвинула фигуру на его доске. И теперь был его ход.       Жан смотрел на экран, и буквы расплывались перед глазами. Он ожидал чего угодно: наставлений, кодов или скрытых смыслов, но это простое, почти будничное проявление заботы ударило сильнее, чем любой замах клюшкой.       В Гнезде никто никогда не спрашивал, всё ли у него хорошо. Там спрашивали только о готовности к игре. Никого не волновало, поел он или нет — еда была топливом, которое выдавалось по расписанию для поддержания работоспособности «инструмента». Пальцы Жана зависли над клавиатурой. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле встает болезненный ком.       — Жан, у тебя все хорошо? Ты поел? — снова перечитал он, и эти слова казались ему какими-то инопланетными, невозможными в его реальности.       Он бросил быстрый, полный паранойи взгляд на дверь. Тишина. Только гул вентиляции и далекий, приглушенный храп сокомандника. Он снова уткнулся в телефон, пряча его под одеялом, чтобы свет не выдал его.       — Oui (Да), — напечатал он, но тут же стер. Короткое «да» было ложью. После ночной экзекуции Рико его тошнило, а желудок скручивало от голода и спазмов.       Он попробовал еще раз.       — Je suis fatigué, Renee (Я устал, Рене), — его пальцы дрогнули. — Mais je vais bien. Ne t'inquiète pas pour ça. (Но я в порядке. Не беспокойся об этом).       Он нажал «отправить» и тут же заблокировал экран, прижимая холодный корпус телефона к пылающей щеке. Ему хотелось закричать от того, насколько неправильным и в то же время правильным это ощущалось. Она была «Лисицей», она была врагом, она была кем-то, к кому он не имел права даже прикасаться мыслями.       Но она спросила, поел ли он.       Спустя минуту телефон снова завибрировал.       — Отдыхай, Жан. Тебе нужны силы. Помни, что ночь не длится вечно.       Жан закрыл глаза. В эту ночь он впервые не чувствовал себя просто «Номером Четвертым». В темноте своей комнаты в Гнезде, прислушиваясь к биению собственного сердца, он вдруг понял, что готов ждать рассвета. Даже если этот рассвет наступит еще очень нескоро.       Он свернулся калачиком, пряча лицо в ладонях, и крошечная, почти незаметная надежда начала пускать корни там, где раньше была только выжженная земля.       Тренировки в «Гнезде» превратились в отлаженную пытку. Тецудзи и Рико довели команду до состояния натянутой струны, которая готова была лопнуть в любой момент. Финал округа приближался, и для «Воронов» существовало только одно место — первое. Любой другой результат означал бы, что стены Эвермора окрасятся новой кровью.       Жан жил в режиме бесконечного цикла: лед, паркет, тренажерный зал, короткий и тяжелый сон. Его телефон, спрятанный в глубине тумбочки, периодически вибрировал. Рене писала ему. Короткие сообщения, вопросы о самочувствии или просто пожелания спокойной ночи. Жан видел уведомления, но не отвечал. У него не было сил даже на то, чтобы сформулировать простую фразу. Каждое непроизнесенное слово оседало внутри него свинцовой тяжестью, но он понимал: если он начнет диалог, он может просто не выдержать и сломаться прямо на поле.       В один из редких выходных часов, когда Рико ушел на личную аудиенцию к Хозяину, Жан заперся в пустой видеокомнате. Он включил запись последнего матча «Лисов».       Экран осветил его бледное, осунувшееся лицо. Он смотрел на игру Пальметто с холодным, почти хирургическим интересом. В какой-то момент в дверях показался один из нападающих второй линии и подозрительно прищурился:       — Моро? Зачем ты тратишь время на этих отбросов?       Жан даже не обернулся. Его голос прозвучал как сухой щелчок:       — Изучаю их слабые места. Хочу лишний раз убедиться, насколько они ничтожны. В следующем сезоне мы должны стереть их с поля за первые десять минут, чтобы не тратить время на эту пародию на экси.       «Ворон» удовлетворенно хмыкнул и ушел, оставив Жана в тишине.       Как только шаги стихли, Жан подался вперед, впиваясь взглядом в экран. Его не интересовали стремительные атаки Нила или безумные сейвы Эндрю. Он смотрел на Рене.       На то, как она стояла в воротах во втором тайме. В её движениях не было ярости, только пугающая, идеальная концентрация. Она двигалась так, словно заранее знала, куда полетит мяч. Жан смотрел на её радужные волосы, выбивающиеся из-под шлема, и чувствовал, как в груди снова начинает ныть та самая пустота.       Она выглядела свободной. Даже когда в неё летел мяч на огромной скорости, она оставалась хозяйкой самой себе. Он вспомнил её последнее сообщение, которое так и осталось висеть непрочитанным: «Жан, я видела твое интервью после последней игры. Ты выглядишь очень бледным. Пожалуйста, береги себя».       Жан медленно протянул руку и коснулся холодного экрана там, где было лицо Рене.       — Je ne peux pas… (я не могу…) — прошептал он. — Я не могу беречь себя, Рене. Здесь нет «меня». Только номер.       Он выключил запись, прежде чем кто-то еще мог зайти. Темнота комнаты поглотила его, и на мгновение ему показалось, что он снова в «Гнезде» — не в здании, а в той клетке, которую он сам выстроил вокруг своего сердца, чтобы выжить. Но яркая вспышка её волос на экране осталась в его памяти, как единственный маяк в океане черной формы и вечного страха.

***

      В Лисьей норе ликование после победы всегда было громким, почти надрывным. Это был единственный способ заглушить осознание того, какой ценой доставался каждый забитый мяч. В комнате девочек стоял невыносимый шум: музыка перекрывала крики Элисон, обсуждавшей новую покупку, и споры Мэтта с Нилом о тактике последнего тайма.       Рене сидела на краю дивана, сжимая в руках телефон. Экран в очередной раз загорелся, отразив цифру «20». Двадцать сообщений, отправленных в пустоту. Каждое из них — как попытка докричаться до человека на другом берегу бездонной пропасти. Она чувствовала, как внутри нее, вопреки обычному спокойствию, начинает расти холодная, липкая тревога. В голове крутились самые мрачные сценарии: Жан в отключке в медицинском блоке, Жан, запертый в подвале Эвермора без доступа к свету, или что-то еще более непоправимое. Гнездо не прощало слабости, а она знала, что сделала его слабым, подарив ему надежду.       Дэн Уайлдс, чей капитанский глаз безошибочно фиксировал любые изменения в настроении команды, заметила это состояние. Она подошла к дивану и, не раздумывая, легонько подтолкнула Мэтта, освобождая место. Большая «туша» Бойда послушно сдвинулась, и       Дэн опустилась рядом с Рене.       — Ты сегодня не с нами, — негромко сказала Дэн, перекрывая гул голосов. Она положила руку Рене на плечо, заставляя ту наконец поднять взгляд от телефона. — Что происходит? Это из-за того Ворона?       Рене едва заметно вздрогнула. Она редко позволяла своим чувствам прорываться наружу, но сейчас её пальцы, сжимавшие смартфон, подрагивали.       — Он не отвечает уже три недели, Дэн, — голос Рене был ровным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны. — Я знаю, что у них финал округа, знаю, что нагрузки там запредельные. Но это… это молчание кажется слишком тяжелым. Дэн нахмурилась. Она помнила Жана Моро — изломанного, забитого атлета, который на банкете выглядел как приведение в дорогом костюме.       — Он профессионал в том, чтобы выживать, — попытался вставить Мэтт, наклонившись к ним. Он не хотел подслушивать, но его беспокойство за Рене всегда было искренним. — Кевин говорит, что Жан — самый стойкий из всех, кого он знал. Если кто и может выдержать пресс Рико, то это он.       — Стойкость имеет предел, Мэтт, — тихо ответила Рене. — Даже у камня он есть.       Она снова посмотрела на экран. Двадцать первое сообщение осталось не отправленным. Она хотела спросить: «Ты еще там?», но вместо этого просто заблокировала телефон.       — Слушай, — Дэн сжала её плечо сильнее. — Мы скоро едем на их финал как зрители. Ваймак уже подтвердил. Ты увидишь его на поле. Если он выйдет на паркет — значит, он цел. Гнездо — это тюрьма, но стены там не бесконечные.       Рене кивнула, хотя тревога никуда не ушла. Она знала, что в Эверморе «быть целым» физически и «быть живым» внутри — это две абсолютно разные вещи. Она закрыла глаза, мысленно отправляя еще одно, невидимое сообщение через сотни миль бетона и колючей проволоки.       «Только не сдавайся, Жан. Пожалуйста, просто не сдавайся».

***

      Финал округа превратился в то, что спортивные комментаторы позже назовут «Бойней в Гнезде». Стадион Эдгара Аллана дышал холодом и агрессией, а трибуны, заполненные болельщиками в черном и красном, напоминали разверстую пасть. Лисы сидели на трибунах, выделяясь яркими оранжевыми пятнами, словно мишени.       Рене не сводила глаз с выхода на корт. Когда «Вороны» покинули туннель, её сердце пропустило удар. Они шли идеальным строем, как солдаты на параде смерти, но Жан… Жан выглядел так, словно его собрали заново из осколков. Его движения были механическими, взгляд — остекленевшим, а под глазами залегли тени такого глубокого серого цвета, что они казались синяками.

***

      С первой же секунды «Вороны» обрушились на противника с яростью, граничащей с безумием. Это не было спортом, это было методичное уничтожение. Рико на поле превратился в карающего бога, и Жан был его главным инструментом. Жан работал на износ. Он принимал на себя удары, которые должны были ломать кости. Его впечатывали в борта с таким звуком, что Рене непроизвольно сжимала пальцы на перилах трибуны. Но он вставал. Каждый раз — через секунду, без единого стона, словно его тело больше не чувствовало боли. Рико использовал Жана как живой щит. Он отдавал ему пасы в самые опасные зоны, подставляя под перекрестные удары, и Жан выгрызал этот мяч, отдавая его обратно капитану.

***

      Противник «Воронов» — команда «Вепров» — начала играть грязно, понимая, что технически им не победить. Они сосредоточили огонь на Жане, видя в нем слабое звено из-за его явного изнеможения.       В середине тайма Жан получил сильнейший удар клюшкой по ребрам. Он рухнул на колени, и на мгновение стадион затих. Рене подалась вперед, её губы беззвучно прошептали его имя.       Рико подошел к нему, но не чтобы помочь. Он ударил клюшкой по паркету рядом с лицом Жана и что-то прорычал. Жан поднял голову. В его глазах не было жизни, только первобытный ужас и послушание. Он встал. С трудом, прижимая локоть к боку, но встал.

***

      Последние пять минут превратились в кровавую баню. «Вороны» вели с огромным отрывом, но Рико не останавливался. Он требовал крови. Жан совершил невероятный перехват, буквально вырвав мяч из рук нападающего на лету, и отдал голевую передачу.       Финальная сирена: 14:3 в пользу «Воронов».       Конец игры       Когда прозвучал сигнал, игроки команды-победителя не радовались. Они просто остановились там, где их застал звук. Жан медленно опустился на одно колено, опираясь на клюшку. Его шлем был забрызган чужой кровью или потом — с трибун было не разобрать.       Лисы молчали. Даже Нил, который обычно язвительно комментировал игру «Воронов», сидел неподвижно. Рене видела, как Жан медленно снял шлем. Его лицо было бледным, как полотно, а по скуле, прямо через цифру «3», текла тонкая струйка крови из рассеченной брови. Он не смотрел на табло, не смотрел на Рико. Он поднял голову и начал искать. Его взгляд блуждал по трибунам, пока не наткнулся на оранжевый сектор. Среди кричащей толпы и хаоса он нашел её.       Рене поднялась со своего места. Она не махала, не улыбалась — сейчас это было бы неуместно. Она просто прижала ладонь к стеклу ограждения, ровно напротив того места, где стоял он.       Жан увидел это. Его губы дрогнули. Он не мог ответить, не мог показать слабость перед камерами и тренером, но на одну короткую секунду его взгляд прояснился. В нем отразилось всё: те 20 непрочитанных сообщений, боль в сломанных ребрах и та крошечная надежда, которую она в нем зажгла.       — Он едва держится, — глухо произнес Кевин, стоя за спиной Рене. — Рико его добьет, если мы его не вытащим.       Рене не ответила. Она смотрела, как Жана грубо толкает в плечо один из сокомандников, заставляя его идти в туннель. Жан обернулся в последний раз. Его губы беззвучно сформировали одно-единственное слово, которое Рене прочитала скорее сердцем, чем глазами:       — Aide-moi. (Помоги мне).       И после этого тьма туннеля поглотила «Воронов», оставив Лисов наедине с тяжелым осознанием: время игр закончилось. Началась война за жизнь.       Рене продолжала стоять у холодного стекла, не сводя глаз с пустой арки туннеля, куда только что ушел Жан. Сердце в её груди билось ровно, но каждый удар отдавался в ушах тяжелым колоколом. Мир вокруг — крики фанатов, торжествующая музыка «Воронов», запах попкорна и адреналина — перестал существовать.       — Что он сказал, Кевин? — её голос прозвучал удивительно тихо и хрупко на фоне этого хаоса. Она слегка повернула голову, не отрывая взгляда от темноты, поглотившей Жана. — Я еще не очень понимаю. Мой французский пока слишком слаб, чтобы читать по губам в таком шуме.       Кевин стоял рядом, его лицо было мертвенно-бледным, а пальцы вцепились в спинку сиденья так сильно, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Он видел этот взгляд сотни раз в «Гнезде». Взгляд человека, который стоит на самом краю бездны и чувствует, как пальцы соскальзывают.       — Он сказал: «Помоги мне», — Кевин произнес это почти шепотом, но для Рене эти слова прозвучали как оглушительный взрыв. — Он никогда раньше не просил. Никогда. Жан всегда считал, что заслуживает всего, что с ним происходит. Но сегодня… Рене, он сдается. Если он попросил о помощи, значит, внутри него уже ничего не осталось, кроме этого крика.       Рене медленно опустила руку от стекла. Слова Кевина окончательно сложили пазл в её голове. Она вспомнила те двадцать непрочитанных сообщений, бледность его кожи под светом ламп и то, как он рухнул на колени, не смея даже застонать.       Жан Моро не был просто игроком другой команды. Он был человеком, которого методично уничтожали на глазах у всего мира, называя это «воспитанием чемпионов». И если он сам, в своем оцепенении и ужасе, нашел в себе силы подать сигнал именно ей, значит, она стала его последней связью с реальностью.       «Действовать нужно на перерыве между сезонами», — эта мысль кристаллизовалась в её сознании, острая и холодная, как хирургический скальпель.       Это был единственный шанс. Во время сезона «Гнездо» превращалось в неприступную крепость, где каждый шаг игроков контролировался датчиками и видеокамерами. Но в короткий промежуток между финалом и началом летних сборов дисциплина — хотя бы на бумаге — становилась чуть слабее. Рико будет занят интервью, спонсорами и подготовкой к собственному триумфальному лету. Тецудзи будет занят документацией и новыми контрактами.       Если Жан не может выбраться сам — а он не мог, потому что его воля была раздавлена годами подчинения — значит, только она может это сделать. Она вытащит его из этой клетки, даже если ей придется вырвать его из рук самого дьявола. Рене повернулась к Кевину. В её глазах больше не было мягкого сочувствия. В них горел тот самый холодный, расчетливый огонь, который когда-то сделал её лидером банды.       — Нам понадобится план, Кевин. И нам понадобится Эндрю. Ваймак не должен знать об этом до самого конца, иначе он нас остановит, пытаясь защитить Лисов.       — Ты понимаешь, что это война? — Кевин смотрел на неё с ужасом и затаенным восхищением. — Морияма не прощают кражу собственности.       — Они называют его собственностью, — Рене надела куртку, застегивая её до самого подбородка, словно надевала доспехи. — А я называю его другом. Осталось только подобрать момент. Один единственный момент, когда они отвернутся, и я буду там, чтобы поймать его.       Она в последний раз взглянула на корт. Там уже начали убирать мусор, и яркий свет потихоньку гас. Но для Рене подготовка к самой главной игре в её жизни только начиналась. Она знала, что милосердие — это не только молитвы. Иногда милосердие — это умение нанести удар первым, чтобы спасти того, кто уже не может поднять рук.

***

      Раздевалка «Гнезда» после финала не была похожа на раздевалку победителей. Здесь не было криков радости, обливания шампанским или дружеских похлопываний по плечу. Только тяжелое, свистящее дыхание и резкий запах антисептика. Жан сидел на узкой скамье, низко опустив голову. Его руки, всё еще затянутые в щитки, мелко дрожали. Кровь из рассеченной брови уже подсохла, стягивая кожу неприятной коркой, но он не смел потянуться к полотенцу, пока не поступит приказ.       — Ты был медленным, — голос Рико разрезал тишину, как удар хлыста.       Капитан стоял в центре комнаты, даже не потрудившись снять шлем. Он выглядел как темное божество войны, чью жажду крови не утолила даже разгромная победа. Рико медленно подошел к Жану и носком кроссовка подбросил его подбородок вверх, заставляя смотреть на себя.       — Ты подставился под удар «Вепров» во втором тайме. Ты заставил меня ждать твоего паса лишние три секунды. Ты понимаешь, что это значит, Моро?       Жан смотрел в темные глаза Рико, и внутри него не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. Те слова, что он беззвучно прокричал Рене на корте, всё еще горели на его губах, и он до смерти боялся, что Рико сможет их там прочитать.       — Прости, Король.— голос Жана был бесцветным, лишенным всякой воли. — Этого больше не повторится.       — Конечно не повторится, — Рико внезапно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева. Он наклонился к самому уху       Жана и прошептал так, чтобы не слышали остальные:       — Ты думал, я не заметил, куда ты смотрел? Оранжевый сектор. Девятый номер. Ты действительно думаешь, что эта маленькая «святая» сможет тебя вытащить?       Сердце Жана споткнулось. Холодный пот прошиб его спину.       — Она ничто, Рико. Просто мусор, — выдавил он из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Именно. Мусор, который я заставлю тебя лично выкинуть в следующем сезоне, — Рико резко отпустил его голову и обернулся к остальной команде. — У вас есть десять минут на душ. После этого — разбор полетов в видеозале. Перерыв между сезонами начнется тогда, когда я разрешу вам дышать.       Когда Рико вышел, Жан наконец позволил себе выдохнуть. Он до боли сжал пальцы, вонзая ногти в ладони. Его тело кричало от боли: сломанные ребра отзывались резкой вспышкой при каждом вдохе, а мышцы сводило судорогой.       Он знал, что Рико будет следить за ним каждое мгновение этого «отпуска». Он знал, что Гнездо затягивает петлю на его шее. Жан медленно поднялся и побрел к душевым, чувствуя себя живым трупом. Но под коркой запекшейся крови на лбу, глубоко в сознании, он продолжал повторять её имя, как единственную молитву, которая у него осталась.       «Рене. Пожалуйста. Перерыв. Только дождись перерыва».       Он не знал, как она это сделает. Он не знал, выживет ли он сам до этого момента. Но теперь, когда он признался в своей слабости — когда он попросил её о помощи, — пути назад больше не было. Жан Моро впервые в жизни перестал быть просто защитником Воронов. Он стал человеком, который ждет своего спасителя.

***

      Эта новость обрушилась на Рене холодным, отрезвляющим душем. Через Кевина и свои каналы она узнала: Рико, взбешенный слишком «мягкой» победой в финале, убедил Тецудзи закрыть «Гнездо» наглухо. Никаких поездок домой, никаких выездов в город. Весь перерыв между сезонами «Вороны» должны были провести в режиме жесточайшей изоляции, оттачивая технику до автоматизма. Жан Моро был заперт в бетонном склепе Эдгара Аллана без единого шанса на выход.       Рене сидела в своей комнате в общежитии, глядя на закатное солнце, которое окрашивало стены в тревожный багряный цвет. На коленях у неё лежала раскрытая Библия, но мысли были далеко от священных текстов. Она понимала: если она не вытащит его сейчас, к началу сезона вытаскивать будет уже некого. Рико просто сотрет его личность в порошок за эти месяцы изоляции.       В дверь коротко, по-хозяйски постучали. Эндрю вошел, не дожидаясь ответа, и оперся плечом о дверной косяк. Он выглядел как всегда безучастным, но по тому, как он крутил в пальцах таблетку, Рене поняла — он знает.       — Твой план с треском провалился, — констатировал он, глядя на неё в упор. — Француз останется в своей клетке до осени. Если повезет, он еще будет узнавать свое имя в зеркале, когда мы встретимся на поле.       Рене медленно закрыла книгу. Её лицо было пугающе спокойным — тем самым спокойствием, которое наступало у неё перед дракой в её «прошлой» жизни.       — Значит, план меняется, — тихо ответила она. — Я не смогу выкрасть его из дома. Но я смогу забрать его на поле.       — На глазах у десяти тысяч зрителей и всего клана Морияма? — Эндрю издал короткий, сухой смешок. — Это не спасение, Рене. Это самоубийство. Причем коллективное.       — Нет, Эндрю. Это будет единственный момент, когда он будет вне стен Эвермора. Когда его тело будет принадлежать игре, а не Рико.       Она поднялась и подошла к окну. Там, далеко за горизонтом, Жан сейчас наверняка стоял на паркете, задыхаясь от усталости и боли.       — Мне нужно, чтобы ты помог мне с Нилом и Кевином. Кевин знает все входы и выходы на стадионах, где мы будем играть. Нил знает, как исчезать в толпе. А ты…       — А я просто люблю смотреть на костер, — перебил её Эндрю, прищурившись. — Ты действительно готова рискнуть всем ради одного сломленного Ворона? Ради того, кто сам боится своей свободы?       Рене повернулась к нему. Солнечный луч упал на её радужные волосы, заставляя их сиять.       — Он попросил меня, Эндрю. Впервые за всю жизнь он попросил о чем-то для себя. Я не имею права подвести его только потому, что обстоятельства изменились.       Она снова взяла телефон. 21-е сообщение, которое она так и не отправила в тот вечер на стадионе, наконец полетело в сеть:       «Жан. Прости. Нам придется подождать до первой игры сезона. Но я обещаю тебе: когда ты выйдешь на поле в своем первом матче, ты не вернешься в Гнездо. Просто дыши. Пожалуйста, просто доживи до осени».

***

      Жан, лежа в темноте своей комнаты после очередной изнурительной тренировки, увидел вспышку экрана. Он прочитал сообщение и закрыл глаза. До осени было еще бесконечно долго. Каждая минута в Эверморе казалась вечностью под пыткой. Но теперь у него была дата. У него была цель. И впервые за годы в рабстве Жан Моро почувствовал, что у него есть не только хозяин, но и тот, кто ждет его на воле. Он свернулся на кровати, прижимая локоть к ноющим ребрам, и прошептал в пустоту:       — До осени, Рене. Я доживу.

***

      Эти месяцы в «Гнезде» превратились для Жана в одно бесконечное, тягучее марево боли и механических действий. Рико, лишенный возможности выезжать на банкеты и интервью, направил всю свою неуемную, садистскую энергию внутрь команды. Жан, как его главный «щит» и личная собственность, принял на себя основной удар. Изоляция и тело       Дни слились в серую полосу. Подъем в четыре утра, ледяной душ, чтобы унять дрожь в мышцах, и бесконечные часы на корте. Рико словно задался целью проверить, где находится предел человеческой прочности. Сломанные в финале ребра так и не успели срастись правильно. Жан каждое утро туго перебинтовывал грудную клетку, стараясь не стонать, когда эластичный бинт впивался в кожу. Каждый вдох на тренировке отдавался острой вспышкой, но он научился дышать поверхностно, чтобы не провоцировать кашель с привкусом крови.       Сна почти не было. Рико мог поднять его среди ночи просто потому, что ему не спалось, и заставить отрабатывать приемы защиты до рассвета. Жан стал похож на обтянутый кожей скелет, чьи глаза провалились в глубокие темные глазницы.       Рико чувствовал, что Жан изменился. Это сводило капитана с ума. Жан стал еще молчаливее, еще покорнее, но в его глубине появилось нечто, чего раньше не было — дистанция.       Рико заставлял его часами стоять на коленях в центре раздевалки, выслушивая оскорбления. Он проверял его телефон каждую неделю. Жан знал это, поэтому сразу после того, как прочитал сообщение Рене, он удалил его, стер приложение и даже почистил кэш. Он выучил эти слова наизусть. Они стали его мантрой.       Когда Рико бил его — по лицу, по корпусу, клюшкой по щиткам — Жан мысленно уходил в то самое место на корте, где Рене встряхнула волосами. Он представлял запах её цветочного парфюма вместо едкого запаха пота и лизола. Это было его единственное убежище.       Молитва во тьме       Каждую ночь, когда всё тело выло от изнеможения, Жан считал дни. Он царапал невидимые метки на внутренней стороне своей кровати.       — Encore un jour (Еще один день), — шептал он в подушку. — Encore une semaine (Еще одна неделя).       Он перестал смотреть на себя в зеркало. Номер «3» на щеке теперь казался ему не клеймом собственности Морияма, а порядковым номером в очереди на казнь, которая почему-то превратилась в очередь на спасение.       В какой-то момент, в середине июля, когда Рико в приступе ярости едва не пробил ему коленную чашечку, Жан поймал себя на мысли, что ему почти не больно. Он смотрел на искаженное злобой лицо Рико и видел лишь жалкого, маленького человека, который боится потерять контроль. Жан понял: Рико может сломать его кости, но он больше не владеет его надеждой.       Предчувствие осени       Август принес с собой невыносимую духоту, которая заполнила «Гнездо». Жан начал тренироваться с удвоенной силой. Теперь он не просто выживал — он готовился. Ему нужны были силы, чтобы в тот самый момент, когда Рене подаст ему знак, он смог пробежать эти последние метры до свободы.       Он больше не писал ей. Он не хотел рисковать. Но иногда, стоя в воротах во время тренировочных матчей, он закрывал глаза на секунду и видел радужные вспышки.       «До осени, Рене. Я доживу».       Эта фраза стала его пульсом. Она заставляла его сердце биться, когда оно хотело остановиться. Она заставляла его вставать с пола, когда Рико сбивал его с ног. Жан Моро перестал быть Вороном. Он стал заключенным, который слышит, как за стеной тюрьмы кто-то медленно, но верно подпиливает решетки.

***

      И вот осень наконец-то наступила. Вороны стремительно выигрывали матч за матчем, но до финала еще было далеко. Лисы так же отставали они уже выиграли как минимум уже 3 команды.       Тишина в комнате Рене была разрезана резким, надрывным звуком телефона. Она вздрогнула. Номер был скрытым, незнакомым, но сердце подсказало ответ раньше, чем она коснулась экрана.       — Алло? — выдохнула она, прижимая трубку к уху так сильно, что побелели пальцы.       На том конце провода послышалось тяжелое, клокочущее дыхание. Звук был таким, словно кто-то пытается вдохнуть через битое стекло. А потом раздался голос — надтреснутый, едва узнаваемый шепот на французском:       — Renée… je n'en peux plus… (Рене, я больше не могу…)       В трубке раздался мучительный, сухой кашель, от которого у Рене похолодело внутри. Она услышала, как телефон ударился о что-то твердое — возможно, об асфальт.       — S'il te plaît… viens… (Пожалуйста… приедь…)       Короткие гудки ударили в барабанные перепонки. Связь оборвалась.       Рене не колебалась ни секунды. В её голове не было ни страха перед Рико, ни мыслей о нарушении режима, ни осознания того, что она одна собирается вторгнуться в логово врага. В её глазах застыла ледяная решимость, которая когда-то заставляла самых опасных парней в её банде отступать назад.       Она вылетела в общую гостиную. Лисы что-то шумно обсуждали, но Рене прошла мимо них как призрак. Эндрю, сидевший на спинке кресла, мгновенно выпрямился, почувствовав исходящую от неё ауру чистой, концентрированной опасности. Он не успел ничего сказать — Рене одним точным, молниеносным движением выхватила связку ключей от «Мазерати» прямо из его руки.       — Эй! — крикнул Нил, вскакивая, но Рене уже была у двери.       — Рене, ты куда?! — Дэн попыталась её перехватить, но та лишь бросила через плечо взгляд, от которого капитан замерла на месте.       — За ним, — отрезала Рене.       Дверь захлопнулась. Через минуту во дворе Лисьей норы взревел мотор.       Шестьсот километров. Семь часов пути в нормальном режиме, но Рене не собиралась ехать нормально. Она выжала педаль в пол, вылетая на шоссе. Ночной ветер бил в лобовое стекло, а перед глазами стояла только одна картина: Жан, изломанный, окровавленный, брошенный на холодный бетон перед воротами Эвермора как ненужный мусор.       Рико всё-таки сделал это. Он не дождался игры. Он сломал свою «вещь» и выбросил её на улицу в назидание остальным, зная, что Жан слишком напуган, чтобы бежать, и слишком слаб, чтобы выжить.       — Держись, Жан, — шептала Рене, впиваясь пальцами в руль. — Пожалуйста, просто продолжай дышать. Я уже близко. Она игнорировала знаки, обходила фуры на грани фола, её не пугала темнота и пустая дорога. Для неё сейчас не существовало закона, правил или экси. Была только цель на навигаторе — Южная Каролина, замок Эвермор, где в тени стадиона угасала жизнь единственного человека, который осмелился попросить её о помощи.       Машина неслась сквозь ночь, как оранжевая искра надежды, рассекающая беспросветный мрак, который Рико Морияма считал своей территорией. Рене Уокер ехала на войну, и в этот раз она не собиралась подставлять вторую щеку.

***

      Ночь в Южной Каролине была душной, но Жану казалось, что он лежит на ледяной глыбе. Каждый вдох отдавался в груди скрежетом сломанных ребер. Лицо превратилось в сплошную пульсирующую рану, а сознание медленно уплывало, растворяясь в спасительной черноте. Он лежал на холодном бетоне прямо перед монументальным входом в «Гнездо» — брошенный, забытый, окончательно сломанный.       Скрежет шин по гравию и яркий свет фар показались ему галлюцинацией. Он не мог повернуть головы, только приоткрыл один глаз, заплывший кровью.       Дверь машины захлопнулась с глухим стуком. Послышались быстрые, легкие шаги.       Рене упала на колени рядом с ним, не заботясь о том, что её светлое платье мгновенно пропиталось грязью и кровью, размазанной по бетону. Она осторожно, почти невесомо, коснулась его изуродованного лица, убирая прилипшие пряди волос.       Жан заставил себя сфокусировать взгляд. Перед ним, в ореоле света фар, дрожащем от ночного марева, плыло лицо. Радужные волосы казались сияющим нимбом, а мягкий, полный невыносимой боли и нежности взгляд был слишком чистым для этого проклятого места.       — Renée… (Рене…) — его голос был даже не шепотом, а предсмертным хрипом. Ему показалось, что тишина вокруг стала абсолютной. Боли больше не было — её вытеснило странное, всепоглощающее спокойствие.       — Alors… voilà… (Значит…всё…) — едва слышно пробормотал он на французском, и одинокая слеза проложила дорожку сквозь слой пыли на его щеке. — Je suis morte. Tu es venue me chercher… mon ange. Enfin… la fin… (Я умер. Ты пришла за мной… мой ангел. Наконец-то… конец)       Он почувствовал, как её теплые ладони обхватили его лицо. Это тепло было таким реальным, что он на мгновение испугался.       — Нет, Жан, — её голос сорвался, в нем впервые за всё время прорезались слезы. Она прижалась своим лбом к его окровавленному лбу. — Ты не умер. Слышишь меня? Ты жив. И ты больше никогда сюда не вернешься. Я забираю тебя домой.       Жан хотел возразить, хотел сказать, что дома у него нет, что он — лишь Жаном Моро, но силы окончательно покинули его. Он почувствовал, как её сильные руки пытаются приподнять его, как она шепчет ему слова поддержки, которые он уже не мог разобрать. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство — это запах полевых цветов, который полностью вытеснил запах хлорки и страха, преследовавший его все эти годы.       Рене, стиснув зубы от нечеловеческого усилия, перетащила его худое, изломанное тело на заднее сиденье «Мазерати». Она бросила последний взгляд на массивные, темные двери Эвермора. Там, за этими стенами, остался Рико, осталась боль и рабство. Она села за руль, вжала педаль в пол и рванула прочь. Она не смотрела в зеркало заднего вида. Она смотрела только вперед, на дорогу, которая вела прочь из ада, пока на заднем сиденье Жан Моро делал свой первый свободный вдох в бессознательном состоянии.