Под проклятым небом не удержать лицо

      Вечер следующего дня опускался на Призрачный город, словно шёлк, небрежно наброшенный на плечи. Серебристые огоньки блуждающих душ зажигались в сумерках один за другим, кружили над павильонами, замирали на мгновение у резных карнизов и снова срывались вниз, в темноту межколонных пролётов. В коридорах дворца стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает масло в лампах и где-то далеко, в покоях на другой стороне двора, струна за струной рождают прозрачную мелодию. Она лилась медленно, чисто, словно горная вода, стекающая по камням. Звуки были холодными, отстранёнными, полными той внутренней тишины, которую Лань Чжань всегда искал в музыке. Они разливались по коридорам дворца, проникая сквозь стены, сквозь фонари, сквозь сам воздух Призрачного города. Хуа Чэн стоял у колонны. Он не собирался приходить сегодня. Он даже приказал себе не приходить. Но мелодия нашла его, вонзилась в грудь, заставив душу сжаться так сильно, что на мгновение стало невозможно дышать. Он снова играет… Хуа Чэн закрыл глаз и просто слушал. Каждую ноту. Каждую паузу. Каждое едва заметное дрожание струны, которое выдавало, что Лань Чжань всё ещё не полностью восстановился. Наконец он не выдержал. Когда Хуа Чэн остановился у двери в покои Лань Чжаня, музыка всё ещё звучала. Он встал у порога, слушая, как ноты растворяются в полумраке коридора. Почему-то именно сейчас ему стало трудно войти. Не из страха перед Лань Чжанем — отнюдь нет. Хуа Чэн боялся, что маска равнодушия, которую он носил сотни лет, спадёт в одно мгновение. Что Лань Чжань — этот холодный, проницательный заклинатель с глазами, которые видят больше, чем следует, — разглядит под ней дрожь. Боялся, что сам упадёт на колени и начнёт умолять. Умолять играть ещё, умолять позволить прикоснуться, позволить хотя бы ещё раз почувствовать тот жар, который он ощутил в купальне, когда всего один палец скользнул внутрь, и мир перестал существовать. Он помнил это ощущение: тот сладкий, манящий жар, который разлился по ладони, по запястью, по всему телу, когда Лань Чжань сжался вокруг него: туго, горячо, как костёр, зажжённый посреди вечной зимы. И внутри этого жара, как ледяная жила, как нефрит на морозе, билась его собственная гордость, его несгибаемость, его ледяное спокойствие — и это была самая пьянящая смесь, которую Хуа Чэн когда-либо пробовал. Он усмехнулся самому себе и всё-таки открыл дверь. Лань Чжань сидел за гуцинем, спиной к дверям. Пальцы его только что оторвались от струн, и последний аккорд ещё дрожал в воздухе. Он не обернулся на звук шагов, только замер на мгновение. — Я услышал, как ты играешь, — сказал Хуа Чэн с порога. Голос его был чуть хрипловатым. Так говорят, когда боятся, что могут сказать больше, чем нужно. — Можно послушать? Он не сделал ни шага вперёд. Стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Лань Чжаня, на его спину, прямую, неподвижную, на чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на белую одежду. Смотрел и не мог отвести взгляда. Лань Чжань едва заметно кивнул и вернулся к струнам. Комната вновь наполнилась музыкой. Тихая, глубокая, она текла, как ручей в лесных сумерках, как вода, которая не знает, зачем течёт, но не может остановиться. Когда музыка стихла, в комнате повисла тишина, словно капля, которая вот-вот упадет. Лань Чжань медленно отвёл руки от гуциня и поднялся. Белые рукава скользнули вдоль дерева, едва задев струны. Он подошёл к окну и остановился у резной рамы, заложив руки за спину.       Снаружи Призрачный город тонул в красноватом свете фонарей. Легкий ветер едва шевелил занавеси, принося запах влажного камня и тлеющих благовоний. Некоторое время Лань Чжань молчал, глядя на дворцовые дорожки. Потом тихо произнёс: — Почему ты сжигаешь города, вместо того, чтобы искать лекарство от Поветрия лиц? Хуа Чэн подошёл почти бесшумно и замер за его спиной. Расстояние между ними вдруг стало слишком маленьким, чтобы его можно было не замечать. — Не стоит слишком глубоко копать природу этой болезни, — наконец тихо ответил он. — Я уже пробовал. Иногда лучше оставить мёртвое в покое. В голосе не было насмешки или его обычной лёгкости. Только усталость человека, который однажды заглянул слишком далеко и увидел то, чего видеть не хотел. Лань Чжань медленно повернул голову. — Я слышал, ты действуешь во имя своего бога, — произнёс он. — Тогда почему он позволяет тебе творить подобное? Почему ты так жесток? На этот раз Хуа Чэн ответил не сразу. Он смотрел на Лань Чжаня спокойно и долго, будто решая, стоит ли вообще что-то говорить. — Жесток? — тихо переспросил он. — Возможно. Его взгляд скользнул куда-то мимо окон. — Но я хотя бы не заставляю их гнить заживо в надежде на чудо, которого не существует. Пауза. — Люди называют милосердием всё, что позволяет им не пачкать собственные руки, Лань Чжань. Даже если из-за этого чужая смерть становится только длиннее. В бледном свете фонарей лицо Хуа Чэна выглядело непривычно спокойным, без обычной усмешки. — Скоро ты поправишься достаточно, чтобы уйти, — сказал он тихо. Голос его был ровным, но в нём угадывалось напряжение, как в тетиве, которую натянули до предела и вот-вот отпустят. — Так будет правильно.       Он хотел верить в это. Хотел убедить себя, что достаточно просто отпустить, повернуться, уйти в свои покои, к Се Ляню, к тому, что было прежде, когда в груди ещё не поселилась эта щемящая пустота. Хотел вспомнить, как дышалось легко, когда музыка Лань Чжаня не проникала в него до костей. Как жилось, когда этот человек, в белых одеждах, был просто пятном у ворот проклятого города, помехой на пути к его цели. Но сейчас он понял, что не хочет уходить. Не хочет оставлять этот профиль, эти кисти рук, сложенные за спиной, этот запах: чистый, чуть горьковатый, как первый снег на ещё не успевшей умереть траве. Он хочет остаться. Хочет подойти ближе. Еще ближе. Хочет, чтобы эти пальцы коснулись его. Его щеки. Его шеи. Его губ. Зачем ему, Хуа Чэну, Князю демонов, человеку, чья жизнь была отмерена и перечеркнута ещё при рождении, этот холодный заклинатель с глазами, похожими на глубину, куда лучше не заглядывать. Почему он так боится, что однажды вечером тишина в этих покоях станет окончательной и никто больше не сядет за гуцинь. Он думал о Се Ляне. Се Лянь был его причиной дышать, его финалом, ради которого стоило сжигать города и убивать небожителей. Но сейчас Хуа Чэн хотел сгореть здесь. В этом свете. В этом молчании.       Несколько мгновений никто из них не двигался. Потом Хуа Чэн вдруг опустил ресницы, будто от какой-то ставшей невыносимой мысли, и наклонился ближе. Касание вышло почти невесомым. Губы едва задели ткань белого ханьфу у самого плеча Лань Чжаня, так, словно это движение сорвалось прежде, чем он успел его остановить. После этого Хуа Чэн замер. Словно осознал, насколько непростительно нежным вышло это прикосновение. Лань Чжань не отшатнулся. Только выдохнул, и этот горячий, прерывистый выдох обжёг щёку Хуа Чэна, заставив его забыть, как дышать. — Можно? — спросил он, и голос его сорвался, потому что он боялся ответа. Лань Чжань не ответил. Он смотрел на Хуа Чэна долго, очень долго, так, что слышно было, как бьётся его сердце, а потом закрыл глаза. Это было даже больше, чем согласие. Это было, скорее, доверие. Хрупкое, невесомое, как паутина на утренней траве. Как первый снег, который тает, едва коснувшись земли. Хуа Чэн наклонился, и их губы встретились. Поцелуй был невесомым, почти целомудренным. Только лёгкое касание, только вопрос, только «можно?» спрошенное снова, но уже без слов. Лань Чжань не отвечал, не двигался, не открывал глаз. Он просто стоял, позволяя, и в этом было больше слов, чем в любом разговоре. Он отстранился. Всего на вдох, на удар сердца… — Лань Чжань, — прошептал он, и это имя обожгло губы. — Скажи мне… скажи, что ты хочешь этого. Или скажи, чтобы я остановился. Лань Чжань открыл глаза. В них была та самая глубина, в которую Хуа Чэн боялся упасть, потому что знал, обратного пути не будет. — Не останавливайся, — сказал Лань Чжань. Его голос был таким же ровным, как всегда, только где-то глубоко, на самом дне, дрожала едва уловимая нота, которую Хуа Чэн, может быть, один во всём мире мог расслышать. Хуа Чэн не помнил, как они оказались у кровати. Как пальцы его, скользнув по вороту, расстегнули первый шёлковый узел. Как белая ткань упала на пол, открывая плечи, шею, ключицы. Как Лань Чжань, не сопротивляясь, позволил уложить себя на шёлк. Он помнил только взгляд. Снизу вверх. Спокойный, ясный, без страха. Таким же он смотрел на него тогда, в грязи и крови, под дождём. Таким же смотрит сейчас, на шёлковых простынях, в комнате, где пахнет сандалом и грозой. — Ты дрожишь, — заметил Хуа Чэн. — Это не от холода, — ответил Лань Чжань. И Хуа Чэн понимал — да, не от холода. От того, что Лань Чжань, всегда такой сдержанный, такой холодный, сейчас не мог контролировать ничего. И это опьяняло сильнее, чем вино, сильнее, чем победа в битве, сильнее, чем всё, что он чувствовал за последние сто лет. Это был миг, когда весь его долгий путь, вся его безжалостная природа и вся его многовековая выдержка схлестнулись с чем-то новым, что он не мог и не хотел побеждать. Он не хотел торопиться. Опустившись на колени у края ложа, он коснулся губами внутренней стороны бедра Лань Чжаня, там, где кожа была самой тонкой и пульс бился, как испуганная птица. Лань Чжань вздрогнул, и Хуа Чэн почувствовал, как метнулась чужая рука и сжала его плечо. — Не бойся, — тихо сказал Хуа Чэн, целуя выше, ближе к паху. — Я не буду спешить. Я хочу, чтобы ты почувствовал всё. Он медленно снял с него последнюю шёлковую преграду. В свете ламп тело Лань Чжаня казалось почти нереальным: слишком светлая кожа, тонкие тени под рёбрами, — спокойная, сдержанная красота человека, привыкшего держать себя под контролем даже сейчас. Лишь на боку темнела затянувшаяся рана.Но Хуа Чэн смотрел не на неё. Он следил за тем, как дрожит дыхание Лань Чжаня. Как поднимается и опускается грудь, как напрягаются мышцы живота, как под кожей слишком быстро бьётся сердце, выдавая то, что сам Лань Чжань никогда бы не произнёс вслух. Он наклонился и провёл языком по ложбинке от пупка вниз, почти не касаясь, дразня, пробуя на вкус: легкая горечь, соль, и что-то неуловимое, напоминающее привкус сосновой смолы и утреннего тумана. — Ты… — голос Лань Чжаня прервался, когда язык Хуа Чэна обвёл основание его уже напряжённого члена. «Это… неправильно. Это слишком…» — Ты не должен… — Должен, — выдохнул Хуа Чэн, и его дыхание обожгло кожу. — Потому что я хочу… Он не договорил. Просто взял в рот то, что дрожало, требовало, молило о ласке. Пальцы Лань Чжаня, лежавшие на его затылке, сперва сжались едва ли не до хруста, собираясь оттолкнуть, но потом медленно, непроизвольно расслабились, погрузились в густые пряди волос и замерли там, больше не протестуя.       Лань Чжань закрыл глаза. Где-то на краю сознания, как ледяная крупинка, проступило лицо Вэй Усяня. Он не знал, сможет ли когда-нибудь посмотреть ему в глаза.       Хуа Чэн ласкал его не торопясь, не пытаясь довести до исступления. Он хотел, чтобы Лань Чжань запомнил каждое движение, каждый изгиб его языка, каждое прикосновение его губ. Он ласкал член, спускаясь ниже, целовал яички, чувствуя, как сжимаются мышцы бёдер, как шелк под ним становится влажным от испарины. Когда он почувствовал, как тело Лань Чжаня начинает сжиматься в предвестии разрядки, то остановился. Лань Чжань выдохнул, тяжело, почти жалобно, и Хуа Чэн поцеловал его в бедро, успокаивая. — Ещё не время, — сказал он, и в его голосе не было даже намека на насмешку, только хриплая, почти умоляющая нежность. — Ты должен знать, как это бывает до конца. Я хочу быть внутри тебя. И хочу, чтобы тебе это понравилось. Он смазал пальцы. Долго и тщательно, давая Лань Чжаню возможность отдышаться, прийти в себя. Лань Чжань лежал с закрытыми глазами, и где-то глубоко в душе, в той темноте, куда он сам себе запрещал заглядывать, билась единственная мысль: «Почему я не чувствую отвращения? Почему мне… почему мне это нужно?» Но сейчас он не хотел искать ответ. Дыхание его сбилось, стало влажным, прерывистым, и в тишине комнаты оно звучало так, будто кто-то учился заново разговаривать на языке, которого не знал, но очень хотел понять. Хуа Чэн слушал это дыхание, и внутри него всё восторженно замирало. О коснулся его входа, сначала просто пальцем, без давления, рисуя круги, давая привыкнуть, принять, расслабиться. — Ты такой тугой, — прошептал он, когда кончик пальца скользнул внутрь. — Весь натянутый, как струна. Ты меня сжимаешь… так сильно…       Лань Чжань пытался сдерживаться, но удовольствие нарастало, такое глубокое, щемящее, пугающее в своей силе. Каждый толчок пальца заставлял его тело открываться всё больше и больше. Лань Чжань не ответил, только закусил губу так, что выступила алая капля крови. Хуа Чэн наклонился, лизнул её, и Лань Чжань вздрогнул так сильно, что Хуа Чэн испугался: не переступил ли черту. Но Лань Чжань не отстранился. Он просто открыл глаза и посмотрел на него. В этом взгляде был такой жар, от которого тает даже самое древнее стекло. — Хорошо… — тихо сказал Хуа Чэн. — Ты делаешь всё правильно. Просто чувствуй. Не думай ни о чём. Он добавил второй палец, двигаясь медленно, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому короткому сдавленному выдоху, к тому, как Лань Чжань начинает неосознанно подаваться навстречу. Пальцы разводили, растягивали, искали — и нашли. Небольшую чувствительную выпуклость, размером с орех, прикосновение к которой заставило Лань Чжаня выгнуться в сладкой, почти мучительной дрожи. Лань Чжань не смог ответить. Вместо слов по комнате разлился протяжный выдох, переходящий в тихое «ах», которого он, Лань Чжань, ни за что бы не позволил себе, если бы мог хоть что-то контролировать. Но он не мог. Хуа Чэн забрал у него контроль в тот миг, когда его палец коснулся этого сокровенного нерва, и не собирался отдавать обратно. Тело уже не слушалось. Лань Чжань чувствовал, как внутри него что-то раскрывается, дрожит, пульсирует. Каждое прикосновение отдавалось искрами, которые разбегались по телу, заставляя его выгибаться, подаваться навстречу. — Запомни это, — едва ли не беспомощно прошептал Хуа Чэн, массируя, надавливая, заставляя Лань Чжаня сжиматься вокруг его пальцев. — Запомни, как хорошо может быть. Потому что после того, как ты уйдёшь… у меня будет только это воспоминание. Он замолчал, чувствуя, как внутри заворочалась боль, о которой он не хотел думать, печаль, которую он пытался отогнать безразличием. Хуа Чэн смотрел на него сверху, на растрёпанные чёрные волосы, на влажную от пота кожу, на закушенную до крови губу. «Я не сломаю тебя, — подумал Хуа Чэн, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, как кровь приливает к паху, требуя разрядки. — Я сделаю так, чтобы ты сам захотел вернуться». Он убрал пальцы, и Лань Чжань жалобно выдохнул, сжимаясь вокруг образовавшейся пустоты. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали. — Открой глаза, — попросил Хуа Чэн, нежно целуя Лань Чжаня в приоткрытые губы. — Посмотри на меня. Лань Чжань открыл. В его глазах было желание, похожее на то, как вспыхивает первая звезда на ещё не успевшем потемнеть небе. И это было опьяняюще, божественно красиво. — Я хочу быть внутри тебя, — сказал Хуа Чэн. — Можно? Лань Чжань не ответил. Тишина затянулась, как момент перед грозой, когда небо уже налилось тяжестью, но первый удар ещё не грянул. Хуа Чэн вдруг подумал, что спросил слишком рано. Слишком прямо. Слишком… Но потом Лань Чжань медленно кивнул, так, будто выбирал клинок, который собирался направить себе в сердце. И Хуа Чэн понял: он только что получил то, что нельзя просто выпросить и нельзя заслужить.       Он почувствовал, как головка коснулась входа. Лань Чжань вздрогнул, как человек, которого внезапно окатили ледяной водой. Мышцы его сжались, не пуская. — Шшш… Тише, — прошептал Хуа Чэн, утыкаясь лицом в его шею, целуя, успокаивая. — Я буду очень осторожен и не сделаю тебе больно. Просто расслабься. Доверься мне. Он вошёл медленно, очень осторожно, чувствуя, как тугая плоть сжимается вокруг него, как боится, как сопротивляется. Лань Чжань дышал часто, хрипло, его пальцы вцепились в плечи Хуа Чэна, пытаясь найти опору. — Ты весь дрожишь, — выдохнул Хуа Чэн, когда вошёл до конца. — Тебе больно? Я остановлюсь. Лань Чжань покачал головой. Он не мог говорить, боялся, что голос сорвётся, что он выдаст то, что не должен выдавать. Ощущение было… полным. Тяжёлым. Чужим. Словно внутри него что-то раздвигалось, открывалось против его воли. Было жарко, тесно и странно, очень странно хорошо.       Хуа Чэн начал двигаться. Медленно, плавно, вслушиваясь в каждый вздох Лань Чжаня, в каждое движение его тела. Он не торопился, хотел, чтобы Лань Чжань запомнил это. Запомнил, как хорошо может быть, когда кто-то знает, что делает. — Вот здесь, — прошептал Хуа Чэн, меняя угол и находя ту самую точку. Лань Чжань внезапно выгнулся, издав звук, который никто и никогда не слышал от него. — Здесь, да? Лань Чжань вновь не ответил. Не мог. Внутри него, там, где член Хуа Чэна касался простаты, разливался жар, который не шёл ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал раньше. Это было похоже на то, как будто всё его тело превратилось в один сплошной нерв, натянутый до предела. Он почувствовал, как непроизвольно начинают сокращаться мышцы, судорожно, сами по себе. Каждое движение Хуа Чэна заставляло их сжиматься, а потом расслабляться, как будто они жили своей собственной жизнью. — Не могу… — выдохнул Лань Чжань, и это было всё, что он смог сказать. — Я больше не… — Можешь, — ответил Хуа Чэн, ускоряясь. — Ты можешь всё. Просто никогда не пробовал. Он двигался глубже, быстрее, и каждое его движение отзывалось в Лань Чжане сладкой, тягучей волной удовольствия. Он чувствовал, как напрягаются мышцы, как начинает пульсировать что-то глубоко внутри. Лань Чжань не знал, что это было; он никогда не испытывал ничего подобного. А Хуа Чэн смотрел на него и всё ещё не мог до конца поверить, что всё происходит наяву. Что Лань Чжань позволяет ему это. Что ему хорошо. Волосы разметались по кровати, дыхание сбилось, на прикушенной губе темнела капелька крови, и под этой привычной сдержанностью наконец проступало то, чего Хуа Чэн прежде не видел ни у кого — красота человека, переставшего скрывать своё удовольствие. И Хуа Чэн вдруг поймал себя на мысли, что давно уже не смотрел ни на кого с таким жадным, неверящим счастьем. Он наклонился и поцеловал его, вбирая в себя каждое движение, каждую дрожь. Язык его скользнул внутрь, сплетаясь с языком Лань Чжаня, и тот ответил, так отчаянно, с такой страстью, которая испугала даже его самого. — Я сейчас… — прошептал Хуа Чэн, отрываясь от его губ. — Я сейчас кончу. Ты чувствуешь? Лань Чжань чувствовал. Он чувствовал, как член Хуа Чэна дрожит внутри него, как напрягаются мышцы, как семя изливается, разливаясь нежным жаром по всему телу. И в этот момент, когда чужое тепло наполнило его изнутри, что-то произошло. Он никогда не испытывал ничего подобного. Никогда. Мышцы его сфинктера начали сокращаться. Непроизвольно, мучительно-сладким, судорожным движением, которое он уже не смог сдержать. Они сжимались и разжимались сами по себе так жадно, так сильно, что Лань Чжань перестал дышать. Каждое сокращение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Волна удовольствия, такая невероятно огромная, что потемнело в глазах, накрыла его с головой. Он не кончил в привычном смысле, просто всё его тело сжалось в тугой, сладостный узел, а потом разжалось, и из него, из самого центра, хлынул такой поток тепла, что Лань Чжань закричал, негромко, но это всё же это был крик. Хуа Чэн смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он видел, как Лань Чжань теряет контроль, как его тело выгибается дугой, как лицо искажается от наслаждения, которое было слишком сильным, чтобы его вынести. Смотрел на него так, словно впервые понял, насколько губительной может быть чужая красота. — Ты как… — прошептал он, не узнавая своего голоса. — Ты просто… невероятен. Он опустил голову и провёл языком по члену Лань Чжаня, влажному, требующему разрядки. Лань Чжань застонал — на этот раз даже не пытаясь сдержаться, — и Хуа Чэн продолжил, доводя до того предела, за которым уже не будет ни стыда, ни правил.       Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли когда-нибудь смотреть на Се Ляня так же, как раньше. Не знал, сможет ли Лань Чжань уйти и забыть эту ночь, или будет вспоминать её, так же, как он сам будет лежать в темноте и чувствовать на губах вкус его кожи. Но сейчас, в этом моменте, между вдохом и выдохом, между ударами сердца, они были вместе. И этого ему было достаточно.