Прощайте, господин учитель

У Ло Бинхэ есть все. Богатства? Его дворец покрыт золотом, жемчугом и редчайшими камнями от пола до потолка, подвалы ломятся от сокровищ, а залы полны трофеев. На конюшне его ржут кони, способные обогнать ветер, а в зверинце в клетках рычат и блеют диковинные, невиданные чудовища. Даже самые скромные его одежды расшиты тончайшей золотой нитью. Каждый день в его дворце идет праздник, и между пиршественными столами прохаживаются самые искусные танцовщики и музыканты. Он мог бы купить даже Небеса, если бы захотел. Любовь? Его гарем растет год от года. Его ублажают и украшенные совершенствованием заклинательницы со статью журавлей, и жеманные, уверенные в своей неотразимости принцессы, и дикарки-демоницы, и распутные лисы, и много, много кто еще - бесчисленные девушки со всех концов земли. Любая будет счастлива принять его у себя ночью, любая его обласкает. Нет такой двери девичьей спальни, которая не распахнулась бы перед Бинхэ, и такого сердца, какое он не смог бы завоевать. Власть? Он один сидит на троне в мире, что принадлежит целиком ему. Правители, которым он позволил остаться в своих владениях, ползают у его ступней и не смеют поднять глаз. Школы заклинателей он или выдрал как ядовитый сорняк, или усмирил. Демоны и люди едино служат ему, и даже, кажется, сами стихии подвластны его приказу. Ему нет ни равных, ни соперников: только он сам – и все те, что стоят на коленях у подножия его недосягаемой вершины. Сила? Он сильнее всех. Его тело – отточенный клинок. То могущество, которое он не получил от рождения, он снискал упорством и хитростью. Он способен победить любого врага и сразить любого зверя. Каждое его движение несет смерть, каждое слово таит отравленный шип. Бинхэ совершенен. Непревзойден. Неповторим. У Бинхэ есть все. Все, чего он только может пожелать или желал когда-то. Любая его прихоть исполняется почти мгновенно, любое слово становится реальностью. Он победил. Он вырвал у судьбы свое счастье… И все же, сколько бы он ни старался, в душе у него было пусто – как в старом доме, откуда съезжает последний жилец и, оглянувшись на пороге в последний раз на лишенную мебели темную комнату, не может вспомнить ни радостей, ни печалей, что в ней происходили, и только торопится скорее запереть за собой дверь. Этой пустоты не заполняли ни сладкие вина, ни вкусные блюда. Когда он делил ложе с красавицей, пустота верным псом ждала его у кровати; когда он рвался в бой, она тихо следовала за ним по пятам, как самый внимательный слуга. Ей нельзя было приказать, от нее нельзя было откупиться. Пустота была сильнее всех прочих врагов. Невидимая, бессмертная, только она одна могла нанести ему удар, только она одна могла отравить его ядом, от которого нет исцеления. Долгие десять лет эту боль приглушали вопли Шэнь Цинцю. Бинхэ изводил бывшего учителя тщательно и терпеливо, не давая ему ни окончательно сойти с ума, ни умереть. Страдания Цинцю действовали на него, как крепкая, мутная настойка: они отключали разум и заставляли забыть обо всем прочем – оставался только яркий, острый, всепоглощающий гнев и по-звериному тупое садистское удовольствие. Но, стоило ему выйти из подземелья и провести пару шичэней за дверью, как пустота возвращалась и снова сковывала ему сердце и разум. И Бинхэ бежал обратно. Только бы не думать, только бы забыться снова… снова и снова терзать эти раны, чтобы яркие вспышки боли хоть немного отвлекли его от этой страшной немоты внутри. А потом даже это прекратило действовать. От Цинцю осталось слишком мало. Бинхэ смотрел на бессловесный, обезображенный пытками полутруп с едва теплящимися угольками разума и не чувствовал ничего, кроме гадливости. Боль этого жалкого обрубка не приносила прежнего горячего забытья. Один раз Бинхэ, только-только вырвав из груди своего пленника первый хриплый вопль, вдруг ощутил непреодолимую холодную усталость. Он стоял над корчащимся в муках нагим телом и понимал, что не чувствует ничего. Не было ни гнева, ни радости триумфа. Только усталое ожидание, когда все закончится и он сможет наконец уйти. В тот день Бинхэ позволил ему умереть. Просто и коротко: заставил его сердце остановиться. Полутруп не успел даже заметить, как умер до конца. Вздох, тихий стон – и все кончено. Бинхэ столкнул то, что осталось от Шэнь Цинцю, в кислоту, проследил, как в пене исчезает застывшее лицо его бывшего учителя. И покинул это проклятое место. Навсегда, потому что без Цинцю в этой комнате он больше не не нуждался: не было больше никого, кого он стал бы так пытать. Но со смертью Цинцю боль не ушла. Не ушла пустота. Наоборот, стало только хуже. Бинхэ все чаще застывал во время пиршества, прерывал ласки очередной наложницы: все это не имело никакого значения. Он все чаще думал с обидой, что поторопился, слишком рано отпустил Цинцю. Возможно, он смог бы снова что-нибудь почувствовать, если бы изобрел новый способ наказания, если бы смог окончательно его сломать? Но как сломать умершего? Как растоптать того, кто и так все потерял? Бинхэ не спал, не мог уснуть. Шепот Синьмо мягко накатывал на него приливной волной, нашептывал советы о том, как утолить эту пустоту кровью и чужими слезами. Но это не помогало. Ничего не помогало. Столько лет Бинхэ держался на одной только ненависти, но теперь ушла и она. Золото убранства потускнело, еда на вкус стала горше черной желчи. Красота жен перестала распалять ему кровь, а подобострастие слуг и подчиненных не грело больше душу: он слишком хорошо знал, что не только за его собственной улыбкой может таиться змеиный язык. Мысль родилась сама собой – безумная, горячечная мысль одержимого. Бинхэ вынашивал ее бессонными ночами, баюкал днем во время потерявших смысл приемов и пиров. Он мог путешествовать между мирами, но как сильно различались пространство и время? Цинцю был мертв, верно – мертв сейчас. Но раньше – если вернуться на год назад, то окажется, что у Бинхэ есть еще целый год для того, чтобы как следует упиться его мучениями. Если вернуться на двадцать – появятся двадцать долгих лет… А что если начать раньше, много раньше? Что, если ему растоптать Цинцю задолго до того, как у учителя вообще появится мысль о его опасности? Что, если он сможет раздавить учителя гораздо больнее – ударить в место, куда взрослый, заледеневший заклинатель его никогда не подпустил бы? Синьмо мысль не нравилась – меч исходил угрозами и лестью попеременно, пытаясь отговорить хозяина от сумасшедшей идеи. Но Бинхэ было безразлично. Бинхэ всегда добивался того, чего хотел. Он заставил Синьмо подчиниться, раскрыл портал и шагнул в пустоту времени. Он точно знал о прошлом Цинцю одно: знал, когда и как заполыхает поместье семьи Цю. Цинцю – Шэнь Цзю – должен был быть достаточно юн и глуп в этот момент, чтобы дать к себе приблизиться. И тогда… тогда… Уже выходя из портала, Бинхэ улыбнулся. Он провел десять долгих лет, учась причинять боль Шэнь Цинцю. Пришло время показать учителю, как хорошо он выучил этот урок. Портал вывел его на дорогу немного поодаль от поместья. Этой дорогой его водила когда-то безутешная Цю Хайтан, чтобы лично показать разрушения. К тому моменту от пожарища осталась только поляна с редкими торчащими балками, затянутыми лозой – почти идиллическая картина, но Цю Хайтан при виде нее неожиданно залилась искренними слезами. Бинхэ помнил, как стоял тогда, смотрел на слезы несчастной сироты… и чувствовал только скуку и некоторую неловкость. И, пожалуй, предвкушение: сможет ли Цю Хайтан изобразить такое же горе на суде Шэнь Цинцю? Сейчас ноги сами принесли его к нужному месту. Когда Бинхэ подошел к поместью Цю, пожар уже вовсю полыхал. Зарево окрашивало небо бордовым, и клубы дыма, поднимаясь столбом, исчезали в ночном небе. Бинхэ немного полюбовался на пожар издалека. Выживших или не было, или же они уже успели разбежаться, и остаться незамеченным было проще простого. Его темные одежды, расшитые драконами, тоже были на руку в ночное время. Уходить Шэнь Цзю собирался, видимо, лесом, подальше от дорог – если у него было хоть сколько-нибудь смекалки – и поэтому Бинхэ пошел сразу туда. Перейдя небольшой ручей, он остался ждать под деревьями. Чужое присутствие он заметил задолго до того, как этот самый чужой вышел из-за деревьев. Заклинатель. Не Цинцю – старше и с иной ци. Правда, такой же гнилой и порченной демоническим совершенствованием. – Должно быть, господин заблудился, – вкрадчиво сказал тот. – Ему не стоит в такое время гулять по лесу. Разве он не видит, что стало с поместьем этой бедной семьи Цю? Здесь опасно: поджигатели могут быть близко… Бинхэ чуть улыбнулся и качнул головой, не подавая вида, что заметил жадную искорку в глазах незнакомца. Хоть для этой вылазки он и облачился в самый простой из своих нарядов, со стороны он все же смотрелся как минимум богатым сынком приближенной к Императору семьи. Ци он скрыл полностью, спрятанный меч не выдавал в нем заклинателя – незнакомец явно увидел в нем легкую добычу. – Моя лошадь пала, и мне пришлось долго идти пешком – я едва вышел на свет, – ответил он якобы с благодарностью. – Однако, думаю, здесь мне вряд ли помогут. Не поможет ли мне господин выбраться опять к большому тракту? – Разумеется, – охотно ответил ему “господин”. – Я с большой радостью покажу дорогу… Договорить он не успел – ровно как и вытащить меч до конца. Бинхэ убил его быстро и почти не задумываясь. Вытерев меч об одежду убитого, он столкнул тело с обрывистого берега в ручей. Стук, плеск – и будто бы и не было никогда незадачливого грабителя. Наверное, это и был У Янцзы, – спокойно и без интереса подумал Бинхэ про себя. У Янцзы его совершенно не интересовал, но его отсутствие было Бинхэ на руку: так никто больше не мог встать между ним и его Шэнь Цинцю. В этот момент на фоне пожара от забора отделилась и медленно побрела вперед маленькая фигурка. …Бинхэ отчего-то был удивлен увидеть учителя – таким. Разумеется, он осознавал, что Шэнь Цинцю был некогда и ребенком, и младенцем, а не покинул утробу матери сразу же с короной в волосах и веером в руке. Но по мере того, как фигурка приближалась и он мог разглядеть ее четче, он все сильнее чувствовал неприятное удивление. Мальчишка. Тощий, нелепый, явно вытянувшийся совсем недавно и еще не привыкший к этому. Не слишком красивый, и к тому же с ног до головы покрытый чужой кровью и копотью. Он шел спотыкаясь, медленно и упорно, не оглядываясь. В руке у него был зажат меч. Дойдя до ручья, он выронил его в воду и не потянулся подобрать. Бинхэ следил, как он перебрался по камням на другой берег, как остановился, дрожа. Огляделся. Несколько мгновений он стоял молча, потом позвал негромко: – Старейшина У Янцзы? Никто не отозвался. Старейшина лежал на дне ручья и не явился на его призыв. – Старейшина?.. Стояла тишина. Мальчишка, совсем не похожий на Шэнь Цинцю, медленно выдохнул и опустился на корточки, сверля землю перед собой взглядом. Судя по всему, приготовился ждать – столько, сколько потребуется. Бинхэ почувствовал всплеск мрачного удовлетворения внутри. Он прекрасно знал, что никто не придет за этим маленьким убийцей со злыми глазами. Строго говоря, здесь он мог бы и удалиться – зная, что тому некуда было больше идти, кроме как к виселице. Но он хотел большего. Хотел ударить как можно больнее. Поэтому он выскользнул из-за деревьев, мягко улыбаясь – так же, как незадолго до этого улыбался в лицо У Янцзы. – Этот недостойный приветствует юного господина, – почти ласково сказал он. – Ах, наконец-то я встретил живую душу в этих местах! Моя лошадь пала, и мне пришлось идти пешком… – Тут же изобразив смятение и заботу, Бинхэ добавил: – Ах, что я говорю! Наверное, юный господин родом из того поместья? Нужна ли ему помощь, не ранен ли он? Мальчишка вздрогнул, вскочил на ноги, покачиваясь. Уставился прямо в глаза Бинхэ знакомым взглядом – злым, пронзительным, ледяным. Бинхэ едва не покачнулся: нефритовые глаза Шэнь Цинцю смотрели на него с изможденного лица перепачканного мальчишки. Это был он, точно он, его будущий мучитель. Сердце Бинхэ запело. Мальчишка тем временем окинул его взглядом, явно что-то соображая. Глаза его метнулись влево-вправо и снова остановились на Бинхэ. Губы его дрогнули. – Да… да, оттуда, – медленно проговорил он. Голос у него был высокий, еще не сломавшийся. – Я служил там. Я… не ранен, но… на поместье напали. Господин, вам лучше здесь не задерживаться. – О, я понимаю, и именно поэтому я не могу просто так бросить здесь юного господина совсем одного. Нет, моя совесть мне не позволит. Позвольте, я сопровожу вас: все-таки вдвоем безопаснее, чем в одиночку. А это место так безлюдно… Я не видел другой живой души с того самого момента, как сошел с тракта. Мальчишка нахмурился. – Господин не видел?.. Никого? Здесь… должен был быть другой выживший. Стареющий мужчина, с мечом… тоже один из слуг, – явно солгал он. — Кажется, я видел его спину… Бинхэ сделал вид, что припоминает. – Ах, верно, я видел такого, – ответил он честно. – С бритой головой, в темной накидке? Кажется, у него был небольшой шрам над губой… Нефритовые глаза впились в него. – Правда? Где господин видел его? – На дороге, около шичэня назад, – легко солгал Бинхэ. – Он шел в противоположную сторону, кажется, очень спешил… Я как раз придержал коня, чтобы спросить дорогу до Чжэнланя, и он ответил: “Прямо за моей спиной – поверьте, господин, делать там нечего”. Так что, думаю, юный господин обознался: он никак не мог видеть его здесь. Шэнь Цзю обмер. Кажется, эта новость причинила ему смятение куда большее, чем он хотел бы признать. На миг его глаза округлились, и на лице впервые промелькнуло некое чувство – будто искра в трещине маски; однако очень скоро он снова взял себя в руки. Он сжал кулаки, коротко кивнул. – …Вот как, – сказал он, помолчав. Затем медленно выдохнул. Вместе с этим вздохом из него как будто выплеснулась вся жизненная сила. – Вот как… – Должно быть, этот человек был дорог юному господину? – Вовсе нет, – отрезал мальчишка. – Ну что же… Шэнь Цзю снова замолчал. Он взглянул снова на Бинхэ, нахмурился. – Господин направляется в Чжэнлань? – Все так. Не хочет ли юный господин присоединиться ко мне? Если здесь и вправду есть разбойники, думаю, ему будет гораздо спокойнее в обществе заклинателя… Слова, брошенные наугад, попали точно в цель. Взгляд Шэнь Цзю стал цепким, изучающим. Уже гораздо медленнее и осторожнее он проговорил: – Заклинателя? Да… да, думаю, мне действительно будет спокойнее. Как… как зовут господина заклинателя? Если этот недостойный, конечно, заслужил право узнать это… – Ми Минсинь, – ласково ответил Бинхэ. Он уже знал, что будет писать свое имя как спокойствие-мудрость-счастливый знак, но на самом деле его имя, пусть и ложное, будет значить мед-тайна-сердце. На устах мед, в сердце лед – не такого ли ты учителя заслужил, Шэнь Цзю? – Господин Ми, – повторил мальчишка и поклонился. Кажется, он пришел к какому-то выводу, потому что лицо его преобразилось. В хитрых зеленых глазах загорелся огонек новой мысли. – Этот ничтожный благодарит за помощь. – Разумеется. Я меньше всего хочу, чтобы юный господин пострадал еще больше: думаю, он многое пережил, – с невероятной, почти искренней нежностью ответил ему Бинхэ. От одной мысли о том, как сладко будет растоптать этого уродца, сердце его начинало биться чаще. – Могу ли я, в ответ, узнать имя самого юного господина? Шэнь Цзю кивнул и сказал то, что Бинхэ знал и так: – Меня зовут Шэнь Цзю. Вместе они дошли до Чжэнланя. Шэнь Цзю немного прихрамывал, но шел быстро, уверенно, жаловаться не пытался. Бинхэ был этому рад: как жертва Шэнь Цзю был исключительно покладист. Уже перед городскими воротами он чуть придержал Шэнь Цзю. Умывшись, тот стал чуть меньше походить на избитого нищего, но одежда мальчишки, сплошь бордово-бурая от засохшей крови и копоти, все равно резанула бы глаза любому стражнику и вызвала бы лишние вопросы. Поэтому Бинхэ щедро одолжил отродью собственную одежду – один из сменных комплектов, разумеется. Шэнь Цзю она была длинна даже после того, как тот как следует подпоясался и подтянул тесемки. На тощей фигурке мальчишки богатая ткань смотрелась обносками, пожертвованными из жалости; Шэнь Цзю явно это ощущал и все время поводил плечами в тщетных попытках одернуться поприличнее. Это не помогало. Носить нечто настолько дорогое он не мог и не умел – даже сам хозяин в поместье Цю не мог себе позволить таких нарядов. Еще хуже было то, что, как только они вошли в город, на них стали оглядываться. Бинхэ легко и уверенно плыл рядом с по-юношески неловким, стыдящимся самого себя Шэнь Цзю, и он знал, чувствовал кожей, как остро тот чувствует эту беспощадную разницу. Даже при том, что сам Бинхэ ее ничуть не подчеркивал – более того, сам накинул безумно дорогую накидку на покрытые пеплом плечики мальчишки, не поведя бровью. Но сделал он это отнюдь не из благородства. Просто догадался, что такая демонстрация щедрости только сильнее ужалит гордость Шэнь Цзю, не дав ему даже хорошего повода для того, чтобы как следует поскрипеть зубами. Все-таки он успел очень, очень хорошо того изучить… Слишком хорошо. И как раз достаточно, чтобы насладиться каждой проведенной вместе минутой. Остановились они в гостинице, достаточно дорогой, чтобы надежно купить молчание хозяина. Шэнь Цзю посмотрел на него косо, но Бинхэ успокоил его подозрения, сняв ему отдельную комнату; после этого мальчишка, кажется, снова растерялся. Свою щедрость Бинхэ снова объяснил простым желанием помочь “молодому господину”, уже и так потерявшему слишком многое. “Господин” ему явно не поверил. Бинхэ не сомневался, что ночь мальчишка провел без сна, ожидая, когда улыбчивый молодой заклинатель зайдет к нему за своим вознаграждением. Сам же он как следует выспался – впервые за много лет. Засыпая, он улыбался. Было еще не время. Рано. Урожай должен был вызреть до конца. Утром он был свеж и весел. Шэнь Цзю же даже после умывания выглядел несколько помято, и взгляды его как будто стали еще более настороженными. Умный, уродец… Ну ничего, Бинхэ и не таких ловил в сладкие тенета своих речей. – Ах, я так рад, что смог помочь молодому господину, – начал он за завтраком, сокрушенно качая головой. – Не то чтобы я приносил какие-либо обеты, однако я стараюсь помогать людям, которых встречаю на тропе своего совершенствования. Говорят, это сокращает путь к Небесам… Ловушка, расставленная им, была неприкрытой и наглой, но Шэнь Цзю не мог не броситься на приманку. Помолчав, он спросил: – Этот… этот недостойный может спросить кое-что? – О, разумеется. Здесь мальчишка должен был броситься к его ногам, умоляя взять его в ученики. Однако Шэнь Цзю его внезапно удивил. Пошевелив губами, он вдруг спросил, сверля Бинхэ все тем же едким, холодным взглядом нефритовых глаз: – Откуда господин шел в Чжэнлань? Бинхэ, улыбнувшись, ответил: с востока. Шэнь Цзю чуть ли не потребовал от него точный маршрут. И пошел сыпать вопросами дальше – казалось бы, совершенно невинными, однако за ними сквозила явная попытка поймать Бинхэ на лжи. Грубая, в общем-то, попытка прощупать незнакомца, но Бинхэ она даже почти умилила. Отвечал он почти честно, умело лавируя между полуправдами о своей настоящей жизни: что родился он на берегах реки Ло, что долгое время совершенствовался в горах, но затем ушел искать своего пути… — Почему? — Меня выучили всему, что мне было нужно. Я решил искать силы на иных дорогах. — Например? Бинхэ улыбнулся глазами, будто бы его совершенно не смущала наглость нищего слуги. — Например, на дороге в Чжэнлань. Ах, судьба ходит самыми разными путями. Возможно, именно она свела нас с молодым господином? Сейчас это была даже не западня — это был кусок мяса, который Бинхэ совал прямо под нос этому дикому щенку гиены. Тому только и оставалось, что согласиться, лязгнуть зубами и проглотить наживку. Щенок гиены был достаточно хитер, чтобы и здесь заподозрить подвох, но при этом выбора у него не было — что понимали, наверное, оба. У Шэнь Цзю не было никаких шансов найти себе другого учителя так быстро и легко. Наживка была манящей, дразнила своей доступностью. “Господин Ми” улыбался мягкой улыбкой заботливого старшего братца, ни единым движением лица не показывая своего радостного возбуждения. Шэнь Цзю какое-то время рассматривал свою чашку. Пальцы у него были длинные, тонкие. Он бросил на Бинхэ один взгляд, другой. Мальчишка старался казаться неприступным и непроницаемым, но в том, как он неосознанно подался вперед, сквозило близящееся поражение. В конце концов он дрогнул, отступил. Со вздохом, смотря все так же незаинтересованно, он спросил: — Не ищет ли господин себе учеников? Хороший мальчик. Бинхэ улыбнулся почти искренне. — Молодой господин хочет стать заклинателем? — Мне… говорили, что у меня есть задатки. И потом, я уже проходил обучение в поместье, — солгал Цзю, не запнувшись. — Вот как… Ну что же. Я не тороплюсь, а путешествия в одиночестве долги и одиноки… Думаю, я мог бы научить господина своему искусству. Глазенки гаденыща заблестели, хоть он и старался не подать виду — только гордо кивнул. Не зная, не понимая, что суется прямо в пасть дракону. Хороший мальчик. Бинхэ сладко прикрыл глаза.