Язык, не требующий слов

Дождь за окном шумел так, словно мир решил утопиться. Уилл стоял на пороге гостиной, с него ручьями стекала вода, образуя на дорогом паркете маленькое озеро. В руках он держал картонную коробку, размокшую и грозящую развалиться в любую секунду. Ганнибал оторвал взгляд от эскиза к новому блюду. Его брови едва заметно приподнялись — единственный признак удивления, который он себе позволил. — Уилл, должен заметить, что существуют более традиционные способы пополнения нашего гардероба, нежели вылавливание картонных коробок из придорожных канав. — Они были не в канаве, — Уилл прошел в центр комнаты, оставляя мокрые следы. — Их оставили у ветеринарной клиники. Всех. Он поставил коробку прямо на журнальный столик эпохи Людовика XV. Ганнибал промолчал, лишь едва сжал челюсти. Из коробки послышался тонкий, жалобный скулеж, и на свет показалась крошечная мордочка — помесь лабрадора и чего-то лохматого, с глазами-бусинами и влажным носом. За ней последовала вторая, третья, пятая… — Здесь семь, — подсчитал Ганнибал бесстрастно. — Семь щенков. Уилл, у нас нет даже собачьей лежанки. Не говоря уже о вольере. — Я не мог их там оставить, — Уилл запустил руку в коробку и вытащил самого маленького — черного, с белой отметиной на груди. Щенок немедленно начал тыкаться носом в его ладонь. — Посмотри на него. Он дрожит. — От холода. Как и вы, вероятно. Ганнибал поднялся с кресла, бесшумно ступая по паркету. Его рука легла Уиллу на плечо, сжимая мокрую ткань рубашки. — Вы промокли до нитки. Вам необходимо переодеться и выпить горячего чаю. Им, — он кивнул на коробку, — необходимо тепло и питание. Уилл поднял на него глаза. В них плескалась знакомая смесь усталости, упрямства и той странной, почти болезненной эмпатии, которую Ганнибал находил столь же восхитительной, сколь и опасной. — Ты злишься, — сказал Уилл, и это был не вопрос. — Я… озадачен, — Ганнибал взял из коробки самого активного щенка — рыжего, с нахальной мордой. Тот немедленно попытался ухватить его за палец острыми, как иголки, зубами. — Однако не могу не признать их… неотразимость. В малых дозах. Он мягко вернул щенка обратно. — Мы не можем их оставить. Уилл вздохнул. Он прижимал черного щенка к груди, и тот постепенно затихал, согреваясь. — Я знаю. Я найду им семьи. Хорошие семьи. Завтра же начну опрос соседей, развешу объявления… Но не сегодня. Сегодня ночью на улице штормовое предупреждение. Ганнибал посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул, принимая неизбежное. — Хорошо. На одну ночь. Я распоряжусь, чтобы из кладовой принесли старые пледы, а на кухне подогрели козье молоко. Уилл моргнул. — У нас есть козье молоко? — У нас есть всё, Уилл, — в уголках губ Ганнибала мелькнула легкая улыбка. — Таковы преимущества жизни с человеком, который печется о качестве употребляемых продуктов. Час спустя гостиная преобразилась. Старинные пледы ручной работы были расстелены на полу, образуя импровизированный загон. В центре возвышалась плошка с теплым молоком, вокруг которой копошилась куча мала — семь пушистых комочков сопели, попискивали и неуклюже перелезали друг через друга. Уилл сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, уже сухой, в мягком свитере, и наблюдал за ними. Один из щенков, тот самый нахальный рыжий, устроился у него на коленях и грыз пуговицу. Ганнибал опустился рядом, грациозно, как большой кот, скрестив ноги. В руках у него было два бокала с красным вином. Один он протянул Уиллу. — За новые знакомства, — провозгласил он, и в его интонации не было и тени насмешки. — За это можно выпить, — Уилл отпил глоток. Вино терпкое, теплое, растекалось по телу приятным теплом. — Знаешь, я думал, ты будешь против. Жестко против. Ганнибал задумчиво погладил черного щенка, который подполз к нему и теперь пытался взобраться на его брючину от Армани. — Я не люблю хаос, Уилл. Вы это знаете. Беспорядок редко несет в себе эстетическую ценность. Но жизнь… жизнь вносит свои коррективы. Она постоянно подбрасывает нам переменные, которые мы не в силах предугадать. Эта коробка, — он кивнул на пустую картонку, — типичный пример. Хаотичный, мокрый, не вписывающийся в мой распорядок дня. Он повернул голову и посмотрел прямо на Уилла. Его темные глаза в свете камина казались бездонными. — Однако этот хаос принесли мне вы. Ваши руки. Ваше сердце. И по одной этой причине он заслуживает самого пристального внимания. И, вероятно, любви. Воздух между ними сгустился. Уилл смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Щенок на коленях затих, уснув. Треск поленьев в камине отмерял секунды. — Ты говоришь о щенках или о чем-то другом? — тихо спросил Уилл, прекрасно зная ответ. Ганнибал медленно, словно давая Уиллу время отстраниться, поднес руку к его лицу. Кончиками пальцев он убрал прядь волос, упавшую на лоб Уилла. Прикосновение было невесомым, трепетным, словно он касался хрупкого крыла бабочки. — Я говорю о том, что любая живая душа, которую вы решите спасти, Уилл, отныне будет под моей защитой. Будь то бездомная собака, заблудившийся путник или вы сами. Это не эмоция. Это данность. Рука Ганнибала скользнула ниже, обхватывая его щеку. Ладонь была сухой и горячей. Уилл прикрыл глаза, на мгновение теряясь в этом ощущении безопасности, которое так редко находил в этом доме и так часто — в прикосновениях его хозяина. Он подался вперед, сокращая последние сантиметры. Их губы встретились. Поцелуй был медленным, тягучим, как мед. В нем не было голодной страсти, только глубокая, всепроникающая нежность. Губы Ганнибала, всегда твердые и четко очерченные, сейчас были удивительно мягкими. Он целовал Уилла так, словно пробовал редчайшее блюдо — внимательно, с чувством, с толком, с расстановкой. Его большой палец ласкал скулу Уилла, рисуя невидимые узоры. Уилл вздохнул в поцелуй, приоткрывая губы. Его свободная рука легла на колено Ганнибала, просто чтобы почувствовать тепло его тела через ткань брюк. Это было утверждение, обещание, тихая гавань. Когда они отстранились, их лбы соприкоснулись. — Ты так и не сказал «да», — прошептал Уилл, и его дыхание смешалось с дыханием Ганнибала. — Разве нужны слова? — Ганнибал не открывал глаз, голос его был низким, вибрирующим. — Я думаю, мы давно переросли необходимость в вербальных контрактах, мой дорогой Уилл. В этот момент чуткую тишину нарушил громкий, возмущенный писк. Самый маленький черно-белый щенок, который все это время силился залезть на Ганнибала, наконец достиг цели и теперь сидел у него на коленях, задрав мордочку и требовательно глядя на мужчин, словно спрашивая: «Эй, а как же я?» Уилл тихо рассмеялся, и этот смех был легким, почти счастливым. — Похоже, у нас появился первый свидетель. Ганнибал открыл глаза и посмотрел вниз с притворной суровостью. — Никакого уважения к личному пространству. Определенно, характер. Он поднял щенка на уровень глаз, пристально изучая. Тот не растерялся и лизнул Ганнибала прямо в кончик носа. Уилл замер. Он ожидал чего угодно — вежливого неудовольствия, ироничного комментария. Но Ганнибал просто моргнул, а потом уголки его губ дрогнули в настоящей, теплой улыбке — одной из тех, что предназначались только Уиллу и которых он удостаивался крайне редко, в моменты их абсолютной, интимной изоляции от мира. — Что ж, — произнес Ганнибал, возвращая щенка неловкой кучке его братьев и сестер. — Полагаю, эта ночь только начинается. Как насчет того, чтобы дать им имена? Нам нужно как-то различать их, пока мы будем подыскивать им… семьи. Он выделил последнее слово с легкой, ничего не значащей паузой. — Мы? — переспросил Уилл, переплетая свои пальцы с пальцами Ганнибала на своем колене. — Мне нравится это «мы». Ганнибал сжал его ладонь, поднес их сплетенные руки к губам и мягко поцеловал костяшки Уилла. — Мне тоже, Уилл. Мне кажется, это слово подходит нам идеально. За окном выл ветер, шторм бился в стекла. Но здесь, в гостиной, у камина, в окружении семи маленьких жизней и одного большого, всепоглощающего чувства, было тепло. Бесконечно тепло.