Его силуэт

Часть 1. Пробуждение Сон не приходил. Он наваливался, вдавливал в матрас, душил. Питер уже привык к этому за последние недели — к тяжести, которая опускается на грудь, едва он смыкает веки. Но сегодня было иначе. Сегодня сон не просто мешал уснуть. Он нападал. Врывался в ещё не закрытые глаза, в ещё не успокоившееся сознание, и Питер чувствовал, как тонет, даже не успев провалиться в темноту. Он лежал на спине, глядя в потолок, на котором плясали жёлтые блики от уличных фонарей. Трещины на штукатурке складывались в знакомые узоры — вот карта, вот лицо, вот ветка дерева. Обычные ночные видения полубессознательного человека. Но сегодня даже эти трещины казались угрожающими. Питер не видел лиц. Не слышал голосов. Только ощущения — вода, холодная и тяжёлая, смыкается над головой. Он знал, что это сон. Часть его мозга, ещё цепляющаяся за реальность, шептала: «Ты в кровати. Ты в безопасности». Но другая часть — та, что древнее и глубже — кричала, что вода настоящая. Что она сейчас заполнит лёгкие, и он захлебнётся, не проснувшись. Чьи-то пальцы сжимают его лодыжку, тянут вниз, в темноту. Пальцы были холодными. Ледяными. Такими холодными, что они жгли. Питер чувствовал каждый отпечаток — чужой, нечеловеческий. Хватка была сильной, неумолимой. Его тянули туда, где нет света, нет воздуха, нет ничего, кроме бесконечной чёрной глубины. Он пытается крикнуть — вода заливается в рот, лёгкие горят. Ни звука. Только пузыри — крупные, серебристые, поднимающиеся мимо его глаз. Он видит их, и это последнее, что он видит. А потом только темнота и жжение в груди. Он не может дышать. Не может. Грудная клетка ходит ходуном, но вместо воздуха — вода. Тяжёлая. Солёная. Холодная. Пальцы не отпускают, сжимают всё сильнее, и он чувствует, как ногти впиваются в кожу — хотя знает, что ногтей нет. И это хуже всего. Потому что если ногтей нет, то кто — или что — держит его? Что впивается в его лодыжку? Что тащит его на дно? Питер пытается извернуться, пнуть второй ногой, но тело не слушается. Оно тяжёлое, как камень. Оно уже почти мёртвое. Он проснулся от того, что не мог дышать. Резко, как удар током. Как если бы кто-то подключил его к розетке и щёлкнул рубильником. Тело подбросило на кровати — простыни сбились, подушка упала на пол. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Питер сидел, вцепившись в край одеяла, и не понимал, где он. Комната перед глазами плыла. Темнота, жёлтые полосы на потолке, чёрный прямоугольник окна. Всё было на своих местах, но всё казалось чужим. Как декорация, которую переставили на несколько сантиметров в сторону. Он не понимал, какое сейчас время. Часы на тумбочке показывали что-то невнятное — цифры расплывались, стрелки, казалось, двигались не в ту сторону. Или он просто не мог сфокусироваться. Он не понимал, спал вообще или всё ещё находится в той чёрной, липкой воде. Питер провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной. Не от пота — от воды. Он отнял руку и посмотрел на неё. Пальцы блестели в темноте. Капли стекали по запястью, падали на простыню. Он понюхал руку. Соль. Вода пахла солью. Это был не сон. Или сон, который не захотел отпускать. Может это все ему просто казалось? В комнате было темно. Но не совсем — уличные фонари пробивались сквозь щель в шторе, рисовали на потолке жёлтые полосы. Питер смотрел на эти полосы и пытался успокоить дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце постепенно замедлялось, но чувство тревоги не уходило. Всё как обычно. Трещины на потолке, старая люстра, стопка книг на тумбочке. Питер перечислил всё мысленно, пытаясь зацепиться за знакомое. Трещины. Люстра. Книги. Книги он мог назвать по корешкам — вот «Властелин колец», вот учебник по физике, вот комикс, который дал почитать Нед. Но всё казалось чужим. Будто он попал в копию своей комнаты, где что-то было не так — какая-то мелочь, неуловимая и пугающая. Может быть, книги стояли в другом порядке. Может быть, люстра висела чуть ниже. Может быть, сам воздух имел другой запах — не тот, к которому привыкли лёгкие. Он не мог понять, что именно не так. Но чувствовал. Всем телом чувствовал. Воздух был слишком плотным. Слишком тяжёлым. Каждый вдох требовал усилий. Будто он дышал не воздухом, а киселём. Или водой. Опять вода. Вода была везде — во сне, на коже, в воздухе. Тишина — слишком громкой. Питер слышал, как тикают часы на стене, и каждый удар секундной стрелки отдавался в груди, как удар молотка по стеклу. Тик. Тик. Тик. Обычно он не замечал этого звука. Часы висели здесь всегда. Но сегодня каждый тик был как удар гонга. Тик. Тик. Тик. Время шло. Или стояло на месте? Питер не мог определить. Он провёл рукой по простыне. Ткань была холодной — слишком холодной, будто он спал на льду. Или не спал вовсе. Пальцы скользили по шершавой поверхности, и Питер пытался вспомнить, когда ложился. Вечером? Ночью? Вчера? Память подсказывала смутные образы — он помнил, как чистил зубы, как смотрел в зеркало, как выключил свет. Но это могло быть несколько часов назад. А могло — несколько дней. Он не помнил, когда ложился. Не помнил, сколько прошло времени. Может, час. Может, сутки. В последнее время дни сливались в один длинный, серый, бесконечный день, и Питер перестал различать, где заканчивается утро и начинается ночь. Он провёл рукой по лицу снова. Лоб мокрый, волосы слиплись, футболка прилипла к спине. Кожа горела — или леденила? Он не мог различить. Температура тела словно потеряла смысл. Ему было одновременно жарко и холодно. Он поднёс пальцы к глазам. В темноте они казались синеватыми. Или это свет фонарей так падал? Он поднёс руку ближе к окну, повертел. Нет, вроде нормального цвета. А может, и нет. Он уже не доверял своим глазам. Часы на тумбочке показывали 13:89. Питер замер. Моргнул. Всё ещё 13:89. Часы были электронными. Они не могли показывать 89 минут. Не должны были. Но показывали. Моргнул снова. 14:68. Сердце пропустило удар. Питер вцепился в одеяло сильнее. Он смотрел на зелёные цифры, и те прыгали, как бешеные. Моргнул ещё раз — сильно, до искр в глазах. 03:15. Стрелки часов — механических, настенных — дёргались, прыгали, не могли найти места. Секундная застывала, потом рванула вперёд на три деления, потом возвращалась назад, словно не решалась, куда идти. Минутная дрожала на месте, как осиновый лист. Питер смотрел на это и не мог отвести взгляд. Он знал, что это неправильно. Часы не могут так себя вести. Но они вели. И он ничего не мог с этим сделать. Он не понимал, утро сейчас или вечер, день или ночь. За окном было серо. Но это не значило ничего. В Нью-Йорке всегда серо — зимой, осенью, даже летом, когда небо затягивают облака. Он не знал, который час. Не знал, который день. Неделя? Месяц? Он потерял счёт. Он повернул голову. Кровать Уэйда была пуста. Питер уставился на скомканное одеяло, на подушку, которая лежала криво — не так, как если бы кто-то просто спал, а как будто её отбросили в спешке. Простыня была смята в комок у изножья. Одеяло скомкано — не так, как если бы кто-то вставал по делу, а как-то беспомощно. Будто человек исчез не по своей воле. Будто его выдернули из постели. Простыня холодная. Питер привстал, протянул руку через проход между кроватями и коснулся её. Лёд. Не просто прохладная — ледяная. Такая холодной она могла быть только если на ней очень давно никто не спал. Уэйд не спал здесь давно. — Уэйд? — позвал Питер. Голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку. Или под воду. Слова утонули в тишине, не долетев даже до двери. Тишина. Ни шороха, ни дыхания, ни шагов за дверью. Обычно по ночам в общежитии что-то происходило — кто-то ходил в туалет, кто-то кашлял в соседней комнате, где-то далеко работал телевизор. Сейчас не было ничего. — Уэйд? — повторил он громче. Питер даже привстал на кровати, опираясь на одну руку. Голос на этот раз прозвучал твёрже. Но результат был тем же. Никто не ответил. Питер обернулся к кровати Неда. Та стояла у противоположной стены, ближе к окну. На ней лежал силуэт под одеялом. Кровать Неда была пуста — или он всё-таки спал? В темноте невозможно было разобрать. Питер всматривался, щурился, но видел только смутные очертания — холмик одеяла, бугорок подушки. Плечо Неда поднималось? Нет? Да? Он не был уверен. Может быть, ему казалось. Может быть, Неда здесь никогда и не было. Питер вдруг подумал — а когда он видел Неда в последний раз? Вчера за ужином? Сегодня утром? Или это было так давно, что он уже не помнит? Мозг отказывался выдавать чёткую картинку. Может быть, ему всё это снится. Может быть, он до сих пор в той воде. Может быть, он захлебнулся и теперь — это ад. Или чистилище. Или что-то похуже. Он не был уверен ни в чём. Ни в том, что комната реальна. Ни в том, что он сам реален. Питер сидел на кровати, сжимая край одеяла, и смотрел в стену. Внутри было пусто. Ни страха, ни паники, ни надежды. Только эта странная, тягучая пустота, которая разъедала его изнутри, как кислота — медленно и неумолимо. Он думал о том, что чувствуют мёртвые. Наверное, то же самое. Ничего. И холод. Холод, который он не замечал раньше. Сначала просто прохлада — такая, что мурашки по коже. Потом воздух стал плотным, тяжёлым, и каждый вдох давался с трудом, будто он дышал не воздухом, а ледяной водой. Холод подбирался всё ближе. Из углов. Из-под кровати. Из щелей в полу. Он был везде. Питер поднял голову и посмотрел в угол комнаты. Тот самый угол. Обычный угол, каких много в каждой комнате. Там стоял старый торшер, которым никто никогда не пользовался, и висела на гвозде вешалка с чьей-то курткой. Но сегодня он был другим. Он был темнее. Глубже. Будто тьма сгустилась там, налилась тяжестью, приготовилась к чему-то страшному. Торшер исчез. Куртка исчезла. Осталась только темнота — плотная, живая, дышащая. Питер смотрел в этот угол и не мог отвести взгляд. Тьма смотрела в ответ. Он чувствовал это каждой клеткой. Не просто чернота — взгляд. Голодный, древний, терпеливый. Что-то там ждало. Что-то, что знало его имя. Что-то, что пришло за ним. --- Часть 2. Силуэт и холод Тьма в углу не рассеивалась. Питер смотрел на неё, и чем дольше он смотрел, тем глубже она становилась. Сначала ему казалось, что он может разглядеть заднюю стену — там, где заканчивается угол и начинается штукатурка. Но чем дольше он всматривался, тем яснее понимал: стены нет. Не просто тень — провал. Будто кто-то вырезал кусок реальности, а на его место вставил черноту, которая не имела дна. Питер вспомнил, как однажды смотрел в телескоп на ночное небо. Ему тогда показалось, что он видит не просто звёзды, а бесконечность. Бездну, которая простирается на миллиарды световых лет. Это было красиво и страшно одновременно. Но этот угол был страшнее. Потому что космос далеко. А этот угол — в трёх метрах от его кровати. В комнате стало холодно. Не постепенно — одним рывком. Будто кто-то щёлкнул выключателем, и воздух в одно мгновение сменился на ледяной. Перепад был настолько резким, что Питер вздрогнул всем телом, зубы застучали. Он выдохнул — и увидел крошечное облачко пара перед лицом. Пар таял сразу, не успевая подняться, и это было неправильно. Противоестественно. В комнате не может быть так холодно — на улице осень, батареи работают, под одеялом тепло. Но пар был. Холод шёл из угла. Питер чувствовал это животным страхом, древним инстинктом, который невозможно обмануть. Тот самый, что заставлял предков выживать в пещерах, когда вокруг рычали саблезубые тигры. Тот самый, который невозможно объяснить, но невозможно игнорировать. Что-то там было. Что-то, что не должно существовать в этом мире. Он не мог пошевелиться. Словно парализовало. Даже пальцы не двигались — те самые, которыми он только что сжимал одеяло. Теперь они лежали на коленях чужие, не свои, словно пришитые к чужим рукам. Питер попробовал пошевелить большим пальцем. Ничего. Не подчиняется. Попробовал согнуть ногу. Никакой реакции. Только глаза работали — и они были прикованы к углу. Он попробовал закрыть глаза. Не смог. Дыхание сбилось. Воздух стал жёстким, царапал горло при каждом вдохе, как наждачная бумага. Питер чувствовал, как лёгкие расширяются с трудом, будто кто-то положил ему на грудь тяжёлую плиту. Холод усилился. Питер услышал звук. Тонкий, высокий, похожий на звон стекла. Он шёл из угла. Или из его головы? Он не мог понять. Звук нарастал, становился громче, пронзительнее. А потом резко оборвался. И он почувствовал, как матрас прогнулся рядом с ним. Сердце пропустило удар — теперь уже буквально. Питер ощутил пустоту в груди, а потом удар — такой сильный, что заболели рёбра. Матрас прогнулся. Будто кто-то сел на край кровати. Тяжело. Уверенно. Без спешки. Питер опустил глаза — насколько мог, потому что шея тоже не слушалась. Вмятина была. Прямо рядом с его бедром. Простыня натянулась, матрас продавился под весом невидимого тела. Но никого. Он снова поднял голову — не мог не поднять. Глаза сами тянулись обратно к углу. Тьма изменилась. Теперь это была не просто тень. У неё появились очертания. Размытые, нечёткие — как будто воздух вокруг плавился от жара. Но они были. Чёткие настолько, чтобы понять: там кто-то стоит. Плечи. Широкие, тяжёлые, словно у человека, который привык нести что-то большое. Голова — чуть наклонена вбок, как будто прислушивается. Высокая фигура — ростом почти до потолка. Силуэт. Он стоял в углу. Не двигался — по крайней мере, ногами. Не переступал, не переносил вес с пяток на носки. Он стоял абсолютно неподвижно. Но у него не было лица, не было глаз, не было ничего, что можно было бы назвать чертами. Просто темнота, принявшая форму человека. И всё же Питер чувствовал — оно смотрит. Прямо на него. Сквозь него. В самую глубину, туда, где прячутся самые страшные секреты. Те, о которых он сам себе не рассказывал. Питер хотел закричать. Отчаянно, громко, на всю комнату. Хотел разбудить Неда, разбудить Уэйда, разбудить весь этаж. Хотел, чтобы кто-то пришёл и увидел это. Чтобы кто-то подтвердил — он не сошёл с ума. Не смог. Голос исчез. Не сорвался — исчез полностью. Будто его украли вместе с теплом. Питер открыл рот, напряг горло, попытался выдавить хотя бы хрип. Ничего. Только беззвучное движение губ. Силуэт наклонился вперёд. Совсем чуть-чуть. Градусов на десять, не больше. Как будто хотел рассмотреть Питера ближе, разглядеть, понять. Рассмотреть ту самую глубину, куда уже заглянул. Питер почувствовал запах. Озон, как после грозы. И что-то ещё — горелое, кислое, сладкое одновременно. Запах, которого не бывает в природе. Запах, от которого хотелось вырвать с корнем собственный нос. Холод стал невыносимым. Питер смотрел на свои руки — они лежали на коленях, и он всё ещё не мог ими пошевелить. Они были белыми. Не синеватыми — белыми. Как бумага. Как снег. Как кость, которая пролежала в земле сто лет. Кожа потеряла всякий цвет. Под ногтями не было розового оттенка. Только белизна. Смертельная, абсолютная. Он попытался спросить: «Кто ты?» — но не смог. Губы не шевелились. Язык казался куском льда, примороженным к нёбу. Он попытался спросить: «Чего ты хочешь?» — и снова ничего. Только безмолвная паника в глазах. Силуэт не ответил. Он вообще не издавал ни звука. Но холод стал ещё сильнее. Питер чувствовал, как его сердце замедляется. Бум... бум... бум... — удары редкие, тяжёлые, будто сердце засыпало. Между ударами проходили целые вечности. Он чувствовал, как кровь течёт по венам всё медленнее, как пальцы немеют, как ноги перестают существовать. Он подумал: «Я умираю». И эта мысль не вызвала страха. Только удивление. Вот так — просто. Сидя в своей постели, в своей комнате, в своей пижаме. Без боя. Без геройства. Он закрыл глаза. Не заметил, как это получилось — паралич отступил ровно настолько, чтобы веки опустились. Открыл. Силуэт стоял на том же месте. Тот же угол. Та же высокая фигура. Но теперь Питер мог поклясться, что она стала ближе. Или больше. Или просто темнее. Паралич отпустил резко, как оборванная верёвка. Как если бы кто-то перерезал невидимые нити, которые держали его тело. Питер дёрнулся — всем телом разом, словно его ударило током. Захрипел — воздух ворвался в лёгкие с таким свистом, что заболела грудная клетка. Закашлялся — сухо, больно, до слёз, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба. Холод исчез за секунду — будто его и не было. Резко, как и появился. Комната снова стала просто комнатой. Тёплой. Обычной. Сонной. Питер сидел, согнувшись пополам, кашлял и дышал, дышал, дышал. Воздух казался сладким после той ледяной пустоты. Он опустил глаза. На простыне, рядом с его рукой — иней. Белый, пушистый, как снег в январе. Он лежал на голубой ткани крошечными кристаллами. И на глазах Питера таял. Превращался в воду, впитывался в простыню, оставляя тёмное мокрое пятно. Питер смотрел на мокрое пятно, которое росло, расползалось, и не мог пошевелиться. Пальцы его — уже нормального цвета, живые, теплели. Но он сидел, глядя на воду, которая выступила из ничего. Был. Точно был. Не приснилось. Он поднёс руку к глазам. Она не дрожала. Это его удивило больше всего. После такого — не дрожать. Он провёл пальцем по пятну. Вода была холодной — но обычной. Как из-под крана. Не той, мистической, которая сжимала сердце. Питер выдохнул. Глубоко. Медленно. «Я не сплю», — сказал он себе. — «Я не сплю, и это случилось». --- Часть 3. Сирены Тишина стала другой. Питер не сразу это понял. Он всё ещё приходил в себя, всё ещё смотрел на мокрое пятно на простыне, всё ещё чувствовал вкус паники во рту. Но постепенно до него дошло — тишина изменилась. Не той, давящей, которая мучила его последние дни — та была липкой, тяжёлой, как патока. Нет, теперь тишина стала неестественной. Будто мир затаил дыхание перед чем-то огромным. Питер прислушался — ничего. Абсолютный ноль. Машины за окном не сигналили. Обычно в Нью-Йорке никогда не бывает тихо. Даже в три часа ночи кто-то сигналит, кто-то ругается, где-то играет музыка. Сейчас не было ничего. В коридоре никто не ходил. Ни шагов, ни хлопков дверей, ни звука текущей воды из душа. Обычно в общежитии всегда кто-то бродит по ночам — идёт в туалет, на кухню, к друзьям. Сейчас тишина стояла такая, будто Питер был единственным живым человеком во всём здании. Даже Нед, который обычно посапывал во сне — тихо, но ритмично, как заведённый механизм — затих. Питер вслушался, напряг слух. Ничего. Только звон в ушах. Часы на стене остановились. Питер поднял голову и посмотрел на них. Секундная стрелка замерла между шестёркой и семёркой. Минутная показывала двенадцать. Часовая — три. Время застыло. А потом — звук. Сирена. Одна, далёкая, едва различимая на грани слышимости. Питер подумал, что показалось. Что это звон в ушах сыграл с ним злую шутку. Но сирена приближалась. Звук становился громче, полнее, объёмнее. Теперь он слышал отчётливо — вторую, третью. Они множились, накладывались друг на друга, завывали с разных сторон города. Питер чувствовал вибрацию в груди — или это его сердце билось в такт этим звукам? Он не мог разобрать. Всё слилось в один пульсирующий вой. Свет за окном изменился. Питер сначала не понял, что именно не так. Серая пелена ночи, жёлтые фонари — всё как обычно. Потом он заметил. Красный. Мигающий. Пульсирующий свет пробивался сквозь щель в шторе, падал на стену, на потолок, на его руки. Красные отблески танцевали по комнате, превращая обычную спальню в кадр из фильма ужасов. То вспыхивали, то гасли, то снова вспыхивали. В такт сиренам. Питер смотрел на эту пульсацию и не мог понять — пожар это, полиция, скорая? Может быть, все три сразу? Он не знал. Он просто знал: что-то случилось. Что-то большое. Что-то, что требует его присутствия. Тело действовало быстрее, чем мозг. Питер не думал — он просто встал. Ноги дрожали, голова кружилась, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Стена перед глазами качнулась, но он устоял. Он шёл к окну, и каждый шаг давался с трудом — мышцы ещё помнили холод, паралич, тот страх, который сковал всё тело. Но он шёл. Подошёл к окну. Дёрнул штору — одним резким движением, не глядя. Ткань зашуршала, побежала в сторону. Улица была пуста. Питер всмотрелся вниз. Ни зевак, ни машин, ни ограждений, ни полицейских лент. Только мокрый асфальт, блестящий под фонарями, только жёлтые круги света на тротуаре. И ни одной живой души. Но вдалеке горело небо. Оранжевое зарево поднималось из-за крыш домов, пульсировало в такт сиренам, росло на глазах. Питер видел, как оно расползается вширь, охватывая всё новые кварталы. Огонь. Люди бежали туда — Питер заметил их только сейчас. Чёрные фигурки, мелькающие между фонарями, маленькие и беспомощные издалека. Они бежали к огню. Или от него? В темноте и мигающем свете нельзя было разобрать. Они бежали. Питер обернулся. Кровать Уэйда была пуста. Одеяло скомкано, подушка тоже. Простыня сбилась в комок у изножья. Всё так же, как и минуту назад. — Уэйд! — крикнул Питер снова, хотя уже знал, что не получит ответа. Голос прозвучал хрипло — после того, как он закашлялся, горло саднило. Никто не ответил. Тишина. Даже сирены были снаружи. Внутри — вакуум. Питер всматривался в темноту, пытаясь уловить движение. Кровать Неда стояла ближе к окну, и в мигающем красном свете он видел очертания тела под одеялом. Плечо Неда поднималось? Нет? Да? Он не мог разобрать. Комната играла с ним в странную игру — давала намёки, но никогда не давала ответов. Может быть, Нед дышал. Может быть, это просто складки одеяла. Может быть, Неда там вообще не было, а лежала куча тряпья, которую его уставший мозг принял за человека. На секунду его накрыла паника. Питер почувствовал, как горло сжимается, как становится трудно дышать — не от холода, от страха. Он один. Он не в себе. Голова кружится, руки до сих пор холодные, на простыне иней, часы показывают 14:67, а Уэйд исчез. Но там — люди. Питер снова посмотрел в окно. Зарево стало ярче. Людей на улице прибавилось — они бежали сплошным потоком. Кто-то нёс ребёнка на руках. Кто-то тащил чемодан. Кто-то просто бежал, не оглядываясь. Им нужна помощь. Эта мысль перевесила страх. Сработало то, что всегда срабатывало в Питере Паркере — чувство ответственности. Оно было сильнее инея. Сильнее силуэта. Сильнее тьмы в углу. Питер сжал зубы. Тряхнул головой, прогоняя остатки оцепенения. Не думать о силуэте. Не думать о холоде. Не думать о часах, которые показывают невозможное. Думать о тех, кто бежит к огню. Он подошёл к шкафу. Руки всё ещё дрожали — мелко, противно. Он потянулся к ручке, открыл дверцу. Костюм висел на своём месте — красно-синий, с пауком на груди. Пальцы дрожали, молния заедала — он дёрнул сильнее, и она наконец поддалась с противным скрежетом. Питер стянул футболку — мокрую, холодную — и натянул костюм. Костюм сел привычно, как вторая кожа. Облепил тело, сжал мышцы, выпрямил спину. Тепло синтетики прогнало остатки того странного холода. Питер провёл руками по груди, по животу — всё на месте. Маска. Он взял её с верхней полки, натянул — запах резины и старого пота ударил в нос, знакомый, почти успокаивающий. Мир за узкими прорезями стал другим — резче, контрастнее. Питер выдохнул. Ровно. Глубоко. Он подошёл к зеркалу, которое висело на внутренней стороне дверцы шкафа. Красно-синий костюм, паук на груди, белые линзы на маске. И вдруг — на секунду ему показалось, что его собственное отражение улыбается. Криво, страшно, будто кто-то другой смотрел из-за стекла. Будто не он стоял перед зеркалом, а тот силуэт из угла примерил его лицо. Питер отвернулся. Не время. Сердце колотилось, но это был уже не страх — это был адреналин. Тот самый, перед прыжком. Кровать Уэйда. Пустая. «Где он?» — спросил Питер себя, зная, что ответа не получит. «Потом», — сказал он вслух, и голос под маской прозвучал твёрже, чем он ожидал. Чужой. Геройский. Он распахнул окно. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, но не тот, мистический, из угла. Обычный. Живой. Реальный. Пахло гарью. Сирены били по ушам, зарево вдалеке стало ярче и ближе — огонь подбирался. Питер выбросил руку, поймал паутиной карниз над окном. Натянул — проверяя, выдержит ли. Карниз жалобно скрипнул, но не сдался. Он обернулся в последний раз. Комната. Тени. Иней на простыне, который уже почти растаял. Часы застыли на 03:15. И угол. Тёмный. Пустой. Ни силуэта, ни торшера, ни куртки. Но Питер знал — оно там. Просто ждёт. Он вылетел в ночь. Ветер ударил в грудь, подхватил, понёс. Паутина натянулась, отбросила его вверх — к крыше. Питер перекувырнулся в воздухе — чисто, по-кошачьи — приземлился на четырёх конечностях, вцепился в кирпичную кладку. Город внизу горел. Сирены выли со всех сторон. Люди бежали, падали, вставали, снова бежали. Он не знал, что за здание горит. Не знал, кто там внутри. Не знал, сколько человек успели выбраться, а сколько остались под крышей. Он не знал, где Уэйд. Но знал одно — Уэйд бы не ушёл просто так. Никогда. Уэйд был там, где происходило самое страшное. Уэйд был там, где кто-то нуждался в помощи. Уэйд был — лучшим из них. Если его нет в комнате — значит, он уже там. Среди огня. Питер сорвался с места, перелетел на соседнюю крышу, потом на другую. Сердце билось в такт сиренам. В груди горело — не от холода, от решимости. Он мчался к зареву, оставляя за спиной мокрое пятно на простыне, застывшие часы и тьму, которая смотрела ему вслед.