Если хочешь остаться - останься просто так

*** — Второй раз твои чувства испытываю… — Желаю больше не испытывать. Панжинский отступает на шаг, его оттесняют другие участники, которые говорят слова поддержки Никите, и, к счастью, никто не видит, как Саша до боли сжимает зубы. Слова Крюкова эхом отдаются в голове снова и снова. Принять собственное очередное поражение оказалось куда легче, чем видеть горечь в давно ставших родными глазах. Он привык, что Никита всегда первый, и искренне желал ему и здесь снова стать лучшим, раз уж он, Саша, сошел с дистанции. Он знает, что Никите тяжелее прочих уже второй раз вылететь из борьбы в шаге от победы. Он знает, что Никита Крюков не должен быть вторым, ведь в Сашином мире он всегда — номер один.

Жаль, что мы не умеем обмениваться мыслями…

Празднование в «Главкино» затягивается дотемна. Саша стоит поодаль, наблюдая, как Никита снова искренне поздравляет Олега. Виллард, нельзя не признать, огромный молодец и свою победу заслужил. Что с того, что, по мнению какого-то Александра Панжинского, другой зеленый достоин ее больше? Никита смеется, фотографируется с ребятами, шутит и ни разу не оборачивается на фигуру в синем пиджаке. Саша ждет, зная, что он нужен здесь, как никогда раньше. Наконец Крюков незаметно отходит от шумной толпы и впервые обводит глазами огромный зал. Саша понимает, кого ищет «единственный мужчина», и первым идет к выходу. Никита появляется в коридоре через несколько секунд. — Хватит, — обычно мягкий голос Панжинского звучит неожиданно властно, и несгибаемый Никита Крюков послушно кивает в ответ, позволяя обнять себя за плечи и увлечь в сторону раздевалки. Он безучастно наблюдает, как Саша комком заталкивает в его сумку вещи. Когда Панжинский застегивает молнию и поднимает глаза на своего заклятого друга, его пробирает дрожь — еще минуту назад живое и смеющееся лицо Никиты сейчас кажется застывшей маской. Потухшие глаза смотрят в никуда, а от задора и знаменитой Крюковской энергии не осталось и следа. — Пойдем, — Саша забрасывает сумку на плечо и выходит в коридор, зная, что Никита последует за ним. Да, иногда в их паре Панжинский оказывался впереди, но каждый раз это означало слишком сильную боль… Кончики пальцев колет от едва сдерживаемого желания обернуться, вжать старшего мужчину в стену и любой ценой стереть с его лица эту безысходность, и только мысль об огромном количестве операторов, один из которых может в любой момент заглянуть в холл, удерживает его на расстоянии.

Все изъедены сплетни за долгие месяцы…

На огромной парковке ни души, и внедорожник Саши достаточно большой, чтобы, завернув за него, наконец-то притянуть к себе сгорбившегося Никиту. Крюков просовывает руки под куртку, сминает в пальцах дорогую ткань Сашиного пиджака и утыкается лбом в плечо друга. Молчит. Саша знает, что говорить что-либо сейчас — бесполезно, поэтому просто обнимает так сильно, как только может, касается губами виска Никиты и наконец позволяет себе полной грудью вдохнуть знакомый запах. В последний раз они стояли вот так больше десяти лет назад, но в это мгновение Панжинскому кажется, что это было буквально вчера. Налетает порыв холодного ветра, Крюков вздрагивает, и Саша качает головой. — Садись, — тихий шепот в макушку старшего лыжника вынуждает их отстраниться друг от друга. Никита не задает вопросов, просто обходит машину и устраивается на пассажирском сиденье. Обоих дома ждут семьи, но никто не знает, что происходит в «Главкино» и когда все на самом деле закончилось… Саша включает зажигание и жадно смотрит на освещенный фонарем знакомый профиль. Никита сидит с закрытыми глазами, но по его напряженным скулам и шее младший все понимает и без слов. Он находит чужую ладонь, переплетает их пальцы и на секунду замирает, когда Крюков сжимает его руку едва ли не до боли. Выруливать на шоссе и вести до центра только одной левой сложно, но Панжинский справляется, потому что Никиту он не отпустит ни за что на свете. Когда машина останавливается, друг ловит его взгляд, поднимает их все еще сплетенные руки и касается губами Сашиного запястья, а потом отпускает, и пальцы Панжинского вздрагивают в такт заколотившемуся сердцу то ли от прохлады салона, то ли от едва сдерживаемого желания. Они заходят в незнакомый Крюкову подъезд, поднимаются на последний этаж, и Саша, отпирая дверь, подталкивает друга внутрь. Никита проходит в небольшую гостиную и останавливается у панорамного окна. — Не знал, что вы переехали… — Мы не переезжали, — коротко отвечает Саша, не вдаваясь в подробности. Вместо этого он обнимает мужчину сзади и мягко целует в макушку, прогоняя из собственной головы глупые мысли о том, что готов отдать все на свете за то, чтобы защитить Никиту от подчас жестокого мира или же, напротив, положить этот самый мир к его ногам. Они долго стоят так и смотрят на сияющий тысячами огней город далеко внизу. Саше хочется сказать многое, но он понимает, что и сейчас все еще не время. Зарываясь лицом в Никитины волосы, вспоминает, как в 2010-м после злополучного Олимпийского финиша, когда ему пришлось провести бесконечные часы, удерживая на лице фальшивую маску счастья от сжатой в руке серебряной медали. Пока Крюков наслаждался триумфом, Саша сбежал в номер, впервые жалея, что они с Никитой делят одну комнату на двоих. Безумно хотелось побыть одному, но, едва он рухнул на кровать, как в дверь постучали. Панжинский открыл, и идиотская награда так и болталась у него на шее, когда в дверь протиснулся друг с точно такой же, но, мать его, все же золотой… — Уйди куда-нибудь, а? — сил на словесные реверансы у Саши уже не осталось, но Крюков яростно замотал головой. — Ты же так классно сидел с ребятами, так еще посиди, отметь, ведь сегодня ты получил самое главное, о чем так долго мечтал, — Панжинский горько скривился. Неожиданно Никита улыбнулся, а потом одним движением сорвал свою медаль и так же бесцеремонно сдернул ленту с шеи младшего лыжника. — Самое главное еще не получил, Саш, — а после этого шагнул вперед и коснулся губами сжатых губ напротив. Панжинский ответил сразу же — просто не мог «не», и они оба знали это. Все годы до этого момента, все тренировки, совместные соревнования, прогулки, выезды — все вело к этому моменту. Между ними всегда чувствовалось то самое напряжение, которое сегодня прорвало столь тщательно охраняемые границы приличий и сдержанности, сомнений и отрицаний. Каждый взгляд, каждое «дружеское» прикосновение и объятие после подиума скрывали за собой нечто большее, чему невозможно было противиться. В сравнении с той ночью Олимпийские медали действительно позже показались обоим лыжникам чем-то незначительным. Не идущим ни в какое сравнение со срывающимся хриплым дыханием в унисон, обжигающими поцелуями, пальцами, оглаживающими каждый сантиметр разгоряченной кожи. Никита брал Сашу так, словно делал это уже сотни раз, но едва у Панжинского внутри возникла эта мысль, как Крюков, словно подслушав ее, сжал пальцы на горле младшего и шепнул: «Я представлял эту ночь, кажется, с самой первой встречи с тобой. Самое главное, о чем я мечтал, это ты, Саш, слышишь? Ты! И сейчас, наконец, ты мой!» Эти слова слились для Панжинского воедино с оглушающей разрядкой и осознанием, что ради такого он готов проигрывать и отдаваться Никите снова и снова… И даже сейчас, спустя столько лет мысль об этом заставляет все внутри сжаться и похолодеть, а сердце стучать быстрее. Тогда Никита забрал его боль… Сможет ли он, Саша, сегодня дать старшему то, что снимет груз с поникших Крюковских плеч? Панжинский закрывает глаза и еще крепче прижимает к себе Никиту, который мягко водит пальцами по Сашиным запястьям. — Я безумно, невыносимо скучал по тебе, Саш. Всегда. У обоих внутри все скручивается тугой спиралью. — Я по тебе тоже. Без сомнений, то, что они сорвутся, оба поняли в первый же съемочный день, когда увидели друг друга в зале. В далеком прошлом остался роковой 2010-й и четыре года после него, заполненные встречами урывками, безумно короткими ночами на сборах, переписками, в которых они говорили обо всем, кроме того, что происходило между ними. И Саше казалось, что внутри уже даже утихла боль от Никитиной свадьбы, которую Панжинский вплоть до собственного брака считал не иначе, как предательством… — Я ничего тебе не обещал! — Крюков ходил туда-сюда по огромному люксу над Москвой, избегая смотреть другу в глаза. — Ты должен понять! Не забывай, кто мы и где мы. Здесь не Ванкувер, Саш. Даже если бы я и хотел, то не мог бы взять тебя за руку, обнять, — Никита яростно ткнул пальцем в окно, — дать тебе то, чего ты заслуживаешь… — Если бы ты хотел, — эхом повторил за ним Панжинский. А потом резко встал, схватил старшего за плечо, оттащил к выходу и буквально вышвырнул из номера, захлопнув дверь прямо перед его носом. Только вот Никита не стал рваться обратно, и Саша, уткнувшись лбом в холодную панель, слушал, как удаляются по коридору уверенные шаги. Тогда все, казалось, и закончилось. Когда Никита отстранился, пока Саша пропускал подготовку к Сочи, когда в 2016-м так обидно оттолкнул некогда близкого друга. Дело было вовсе не в сломанной палке, а в неоправданно злой насмешке. После этого в моменты редких встреч в комментаторских кабинках или на зимних забегах они обменивались дежурными фразами, которые для всех окружающих звучали, как настоящая, проверенная годами дружба, но оба лыжника знали, что за этим не было ничего, кроме пустоты, боли и, возможно, бессмысленных, запоздалых сожалений. Младший мужчина вздыхает. «Титаны» перевернули все с ног на голову. И если в первом сезоне Саша лишь с легким интересом думал, следил ли Крюков за его выступлением, то второй сезон напрочь выбил у него почву из-под ног. Наблюдать за тем, как явно Никите было больно и плохо на испытаниях, а потом увидеть, как он проиграл в суперфинале — это оказалось куда тяжелее, чем испытывать то же самое на своей шкуре. Хотя что-то внутри предательски шепнуло, что теперь и золотой Крюков осознал, что много лет назад чувствовал Саша на финише Олимпиады в Ванкувере, но счастья от этого не прибавилось… И все же даже тогда Саша не написал, ведь полугодом раньше и Никита никак не прокомментировал вылет Панжинского из первого сезона. Хотя, как ни горько было это признавать, там и комментировать было нечего… Но «Битва сезонов» столкнула их лбами, и бежать друг от друга оказалось некуда. Некуда было увернуться от жадных взглядов, мучительно стиснутых губ, напряженных мышц, мокрой кожи, едва не сползающего с бедер полотенца в общей душевой и неуловимых коротких касаний. Оба чувствовали, как электризуется пространство между ними. Накаленная до предела атмосфера на проекте вытащила наружу все то, что так долго хранилось запертым в самых дальних уголках души, то, что не могли всколыхнуть случайные дружеские встречи по работе, зато мгновенно обнажили эти адские испытания. Саша словно снова оказался в 2009-м, когда они, готовясь к Олимпиаде, одновременно соревновались и тянулись друг к другу, как два магнита… И все же даже после позорного поражения на прыжках Панжинский держался, потому что верил, что оставшийся в строю Никита сможет победить. Не ответил на кучу сообщений от Крюкова, которые всплывали светящимися оповещениями всю ночь после Сашиного проигрыша. Не позволил себе ни на секунду отвлечь старшего от цели, которая была уже так близка и важна Никите. Сможет ли он теперь что-нибудь исправить? Коротко касаясь губами кожи под самой кромкой Никитиных волос, Саша чувствует, как мужчина вздрагивает в его руках. Панжинский отходит, наливает себе воды, а потом стягивает надоевший парадный пиджак и небрежно бросает его на стул. Подталкивает стакан гостю, но старший отрицательно качает головой. Чужой взгляд прожигает спину. Саша ощущает это пока убирает минералку в холодильник, потому что все еще зачем-то помнит манеру Крюкова запивать утренний кофе именно ледяной водой и никак иначе. Неторопливо расстегивает пуговицы на манжетах, и через секунды рубашка тоже оседает на стуле, а Панжинский медленно подходит к Никите, чей голодный взгляд на обнаженной груди ощутим почти физически, и стягивает с него бордовое поло. Крюков сглатывает, когда по его коже проходится чужая обжигающая ладонь. — Саш, я… — хриплый шепот осекается, когда младший качает головой, берет Никиту за руку и ведет за собой в спальню. Увлекает на кровать и, дождавшись, пока голова друга ляжет к нему на плечо, натягивает на них уютный пушистый плед. Обнимает крепко, радуясь, что никакая дурацкая одежда наконец-то не мешает им чувствовать друг друга вот так, как давно хотелось — тепло к теплу, кожа к коже. — Просто отдохни. Я буду рядом. Безумно тянет повернуться, очертить языком изгиб напряженной шеи и проверить, вызовет ли это у Крюкова как раньше тихий стон, потом спуститься ниже, исследовать каждую мышцу рельефного живота… Но Саша знает, как сильно Никита измотан, поэтому титаническим усилием воли выбрасывает все это из головы и лишь позволяет себе невесомо провести кончиками пальцев по плечу друга. — Наступит утро — что-нибудь соврем, — еле слышно цитирует он песню их с Никитой молодости, которая часто играла на сборах и стала своеобразным гимном тех счастливых четырех лет между Ванкувером и Сочи. И ощущает, как впервые за весь этот безумный, долгий день Крюков наконец-то расслабляется, устраивая ладонь точно над заполошно колотящимся Сашиным глупым сердцем. Слушая, как постепенно замедляется дыхание Никиты, Панжинский еще долго лежит и смотрит в темноту, не в силах стереть с лица счастливую улыбку. *** Его будят горячие поцелуи в шею и пробегающая от них по всему телу дрожь. Едва распахнув глаза, он видит перед собой наполовину скрытое ночным полумраком лицо Никиты. — Почему не спишь? Сколько времени? — Три. Это неважно, — Крюков проводит носом по скуле младшего мужчины и одновременно царапает кожу над ремнем Сашиных брюк. — Хочу тебя, — выдыхает он прямо в приоткрытые губы, и все лишние мысли разом вылетают у Панжинского из головы, а в венах за секунду вскипает неудержимое желание. — Ты, все-таки, эгоист, — шепчет Саша, резко переворачиваясь и подминая Крюкова под себя. Нависает сверху, заводя руки старшего тому за голову. Может ли он заставить Никиту забыть обо всем? О да, он может, и отзывающееся на малейшее касание тело друга подтверждает это незамедлительно. Пожалеет ли он потом об этой ночи? Несомненно. Саша знает, что боль от потери оглушит и ослепит его, лишая воли и самообладания, сразу же после того, как утром Никита исчезнет. Понял это, когда до крови прокусил губу, наблюдая за Крюковскими страданиями на допах. Понял, что независимо от того, что творится в голове у этого невыносимо нахального засранца, в Сашином мире все осталось по-прежнему, и то чувство, которое он ни разу не рискнул озвучить, зная, что Никиту это вряд ли обрадует, никуда не исчезло, несмотря на все усилия выдернуть его из сердца раз и навсегда. — Ты не представляешь себе, как ты мне нужен, — неожиданное отчаяние в голосе Никиты прошивает Панжинского насквозь, отметая сомнения. Он целует, пытаясь отдать старшему мужчине всю разрывающую его на части нежность. Впервые за долгие годы по-настоящему целует единственного человека, который зажигает внутри огонь и заставляет почувствовать себя действительно живым. Впервые с 2014-го отпускает себя, потому что с ним одним — можно. Запах и вкус Никитиной кожи на языке, дрожащее под ладонями тело и стоны, становящиеся все громче, когда губы Саши опускаются ниже, кружат голову. Панжинский стаскивает с друга джинсы вместе с бельем, но Крюков неожиданно тянет его к себе, обхватывает ладонями Сашины щеки и смотрит совершенно шальными глазами. — Пожалуйста, Саш… Младший не понимает, о чем речь, но заранее готов отдать Никите все, что тот попросит, и сделать все, что захочет. — Сегодня ты — главный… Сашино сердце пропускает удар, когда до затуманенного сознания доходит, что именно Крюков имеет в виду. Он закусывает губу, но почти сразу же ласковые пальцы ложатся на подбородок, и Панжинский не может не коснуться поцелуем теплой ладони. — Но всегда же… — он запинается, вспоминая, как легко стало в груди в ту ночь, когда Никита пришел в его номер. Он понимает. И он столько мечтал об этом, хотя никогда не осмеливался озвучить, — ладно… Ладно. Крюков тянется к ремню на Сашиных брюках, но Панжинский неожиданно властно отстраняет его и повторяет путь вниз от ключиц до выступающих косточек на бедрах, и через минуту Никита выгибается в его руках, потому что губы, язык и пальцы друга дарят ему невероятно острое и чувственное наслаждение, которое с их разрыва Крюкову так и не удалось испытать ни с кем другим. Никита приподнимается на локтях, и открывшаяся ему картина окончательно туманит сознание. — Я не выдержу… Саша поднимает голову, ловит взгляд карих глаз и улыбается дьявольской улыбкой. — Я знаю, — произносит он одними губами, пока его рука движется быстрее и быстрее, сводя Крюкова с ума. Когда мозг снова обретает способность воспринимать происходящее вокруг, Никита ощущает, что Саша сидит рядом и кончиками пальцев вырисовывает узоры на его бедре. И выглядит при этом таким… таким… Старший мужчина чувствует, как сердце едва ли не останавливается от сумасшедшей остроты чувства, в котором он так долго, малодушно и глупо не осмеливался признаться даже самому себе. — Это нечестно, — говорить громко Крюков не может — саднящее горло подсказывает, что он сорвал голос, выкрикивая Сашино имя минуту или две назад. — Я же… — А кто сказал, что я с тобой закончил? От этих нехарактерных для Саши слов и такого темного, голодного взгляда, который он прежде никогда не видел, у Никиты сводит низ живота. Адреналин снова растекается по венам, и Крюков зажмуривается, отдаваясь во власть уверенных пальцев и губ. Отстраненно слышит, как Саша роется в прикроватной тумбочке, и вздрагивает от прикосновения к коже холодного геля. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем он снова едва может дышать от захлестывающих волнами желания и предвкушения. Панжинский готовит его так медленно, что Никите кажется, будто младший над ним издевается. — Больше не могу так., — Крюков снова приподнимается, отыскивая Сашин взгляд. Жадно следит, как друг встает и снимает брюки, а потом одним плавным движением оказывается над ним. — Какой же ты… красивый… По срывающемуся Сашиному голосу Крюков осознает, что тот сдерживает себя из последних сил. Он подается вверх, вжимается бедрами в горячее тело и целует чужие пересохшие губы. — Саш… сейчас., — проклятье, еще немного, и он готов будет умолять Панжинского пойти дальше. Младший мужчина двигается медленно. Он-то хорошо знает, что чувствует Никита, поэтому прикрывает глаза и дышит как можно глубже, чтобы не потерять самоконтроль, не сорваться и не взять это совершенное тело так, как хочется — резко и быстро, забывая обо всем на свете. Крюков комкает в пальцах простыню, запоминая все грани столь желанной боли. Отсвет из окна выхватывает из полумрака лицо Саши, и Никита как в замедленной съемке скользит взглядом по сжатым губам, резко обозначившимся скулам и пульсирующей на виске жилке, а потом одним движением подается вперед, оплетая ногами Сашины бедра. Выгибается, едва не ломая поясницу, а из уголков глаз сами собой скатываются в подушку соленые капли. — Такой дурак, — Саша склоняется, целуя такие родные лоб, щеки, глаза, губы, виски. Хотя сейчас они так близко, как только возможно, ему все равно мало. Хочется вплавиться Крюкову под кожу, стать еще ближе, чтобы никогда с ним не расставаться. Глупо, невозможно, и все же… Неожиданно Никита обнимает его и с силой царапает Сашину спину, наверняка оставляя там алые полосы, которые едва ли получится завтра объяснить жене, и это окончательно лишает Панжинского самообладания, бросая за грань, где разум растворяется в чистом чувстве. Движения ускоряются и очень быстро сбиваются с ровного темпа на резкие, рваные, на изломе, на пределе остатков выдержки. Еще несколько хаотичных толчков, и каждый, Саша знает, попадает точно в цель, потому что Крюков запрокидывает голову, а его пальцы стискивают плечи младшего так, что утром точно проступят синяки. Панжинский опускает руку между их телами, заставляя Никиту захлебнуться очередным протяжным стоном. — Смотри. На. Меня, — у Саши шумит в ушах, и он точно знает, что этот образ Никиты прямо сейчас навсегда выжигается на изнанке вырывающегося из груди сердца. Когда карие глаза встречаются с синими, оба теряются в ослепительной, разделенной на двоих вспышке сверхновой. *** Саша возвращается в реальность, чувствуя, как теплые пальцы гладят его по щеке. — Лучше? — он ловит руку Крюкова и мягко целует запястье. — Лучше. Панжинский едва заметно кивает. Он знает, что лучше, знает по собственному опыту той самой ночи, когда Никита в прямом смысле слова выбил из него едкую горечь поражения. Знает, как легко становится в груди после того, как с разрядкой уходит скопившееся внутри напряжение, словно лопается невидимый узел сожаления, ненависти к себе, обиды и неверия. Все заготовленные слова поддержки вылетели из головы, и он судорожно ищет хоть что-то подходящее. — Не принимай все это близко к сердцу, — наконец выдает он, и Никита хмурится. — Что именно? — Ну., — лишь бы по ошибке не сказать «проигрыш», не сказать лишнего, — то, как сложилось в финале… — А, ты об этом, — Саше кажется, или Никита выдыхает с видимым облегчением. — Все размышляешь, как же я облажался? — Не говори так. Никита ласково касается искусанных губ младшего. — Я проиграл на «Титанах», но, как оказалось, выиграл кое-что получше. То, что для меня ценнее всего на свете, о чем я не смел и мечтать, — Крюков подается вперед, прижимаясь лбом ко лбу друга, и выдыхает с такой нежностью, что глупое Сашино сердце пропускает парочку ударов и чуть было не останавливается здесь и сейчас. — Тебя… — Я не суперприз, — бормочет Панжинский очевидную глупость, потому что мозг отказывается верить в то, что слышит. После стольких лет отчуждения, после «если бы я хотел», в клочья разорвавшего ему сердце, после всех колкостей, которыми Крюков наградил его за последние дни… — Саш… — Что? Никита неожиданно приподнимается на локте, обхватывает лицо друга и заглядывает в синие глаза. — Люблю тебя. Мир вокруг замирает. — Я должен был сказать давным давно. Это единственное настоящее из того, что я хотел прокричать тогда в отеле, когда повел себя как мудак, испугался и причинил тебе столько боли. Я так бесконечно сильно тебя люблю, — голос позорно срывается, но расширенные зрачки младшего не отпускают, и Никита чувствует, как рушатся годами выстраиваемые стены. Он просто не может потерять Панжинского снова, и чертово шоу подсветило ему это как никогда ярко. — Знаю, что сейчас уже слишком поздно. Что у нас семьи, и здесь в Москве я никогда не смогу прокричать, что ты — настоящий смысл моей жизни с того самого момента, когда я впервые тебя увидел. Что из-за меня мы все проебали. Прости меня, Саш, прости… Саша сцеловывает с его губ остаток фразы, чувствуя, что еще секунда, и он разревется перед Крюковым, как девчонка. — И я тебя, — еле слышно шепчет это куда-то в шею, глубоко вдыхает родной запах и прижимает Никиту к себе так крепко, словно они и правда одно целое, которое больше ничто не сможет разъединить. *** Утром они встают поздно, долго пьют кофе и жуют криво нарезанные бутерброды, избегая смотреть на экраны смартфонов, где скопились десятки сообщений. Взахлеб говорят обо всем, чем так хотелось поделиться раньше, обсуждают финал, первый и второй сезоны. Никита выглядит до неприличия счастливым, когда смеется над вчерашним разгромным счетом и милым неверием Олега, и у Саши теплеет в груди, потому что теперь он точно знает, что является причиной этого искреннего счастья на любимом лице.

Я хочу быть с тобой, жизнь прожить с тобой, жизнь любить с тобой, жить любимым тобой…

Когда Панжинский встает, чтобы убрать тарелки в раковину, Никита идет за ним, обнимает сзади, целует между лопаток, трется щекой о Сашино плечо, и в этот момент телефон Крюкова предательски оглашает кухню противным писком.

Нет, еще не пора, постой, не уходи, будь со мной, пой со мной, поговори со мной!

Саша смотрит, как старший мужчина выходит на балкон, прикрывая за собой дверь, и что-то долго объясняет в идиотскую трубку, не обращая внимания на пронизывающие холод и ветер. Внутри все сжимается, потому что их время истекло. — Тебе пора, — бросает он вернувшемуся Никите не то с вопросительной, не то с утвердительной интонацией. Тот напряженно кивает, и горечь в карих глазах отзывается Саше пронзительной болью слева под ребрами. Между ними снова повисает молчание, в котором они одеваются, и Панжинский провожает Крюкова до двери. Зачем-то поправляет воротник Никитиной куртки и сжимает кулаки, боясь не сдержаться. Совершенно не к месту в голове всплывают воспоминания, где Крюков говорит «Я ничего тебе не обещал!». Саша знает, что ему не хватит мужества спросить, что будет дальше, потому что несмотря на все сказанное между ними ночью, он по-прежнему до дрожи боится услышать ответ. Никита целует его до тех пор, пока обоим не перестает хватать воздуха.

Нет, еще не пора, постой, где же слова? Где истории, фразы? Где все, что не сказано?

— Иди, — глухо шепчет Саша, и Крюков, сцепив зубы, отступает, а потом скрывается за дверью.

Просто обернись уходя… Может вся эта история приснилась мне…

Панжинский обессилено сползает по стене и сидит, уставившись в одну точку, пока его собственный телефон не привлекает внимание новой настойчивой вибрацией. На экране поверх всех прочих сообщение от Никиты. «Это навсегда, да?»

«?"

«Мы» Саша думает, имеет ли Крюков в виду то, что они — вместе, или то, что они снова отпустили друг друга. «Мы с тобой, Саш» Младший мужчина выдыхает, чувствуя, как глаза жжет от подступивших слез то ли счастья, то ли боли.

«Навсегда»

«Что ты там делаешь?» Панжинский думает пошутить, но против его воли пальцы набирают совсем другое.

«Думаю, как невыносимо уже соскучился по тебе»

«За пару минут?» Больше Саша Никите не отвечает. Вместо этого, не глядя, смахивает накопившиеся пуши и пишет жене о том, что при съемке финала возникли технические трудности, поэтому ему придется остаться в отеле для гостей на пару дней для дополнительных моторов. Лгать трудно, но вернуться домой сейчас попросту невозможно. Больше всего ему хочется свернуться прямо на холодном полу и забыться, но он принуждает себя встать. Наверное, лучше всего принять душ, а потом… Дверной звонок оглушает его пронзительной трелью. За тяжелой створкой обнаруживается Крюков. Он заталкивает опешившего Панжинского внутрь, вытаскивает из его руки телефон и бросает куда-то в недра ящика под зеркалом, потом туда же отправляет и свой.

Если хочешь остаться — останься просто так…

Резко обернувшись, прижимает младшего к стене, скользит губами по обнаженной шее, запускает под футболку холодные ладони и точно чувствует, как у Саши бешено колотится сердце. — А как же… Никита улыбается и переплетает их пальцы. — Наступит утро — что-нибудь соврем.