Жажда фениксов

      Мондштадт не помнил такой суеты со времен последнего праздника ветряных цветов. Однако причиной переполоха был не фестиваль, а резиденция Рагнвиндров в самом городе – величественное здание, которое годами стояло с зашторенными окнами, превратившись в памятник одиночеству и потерям последнего из семьи.       За последние две недели тишину особняка сменило забытое оживление: слуги выбивали ковры, до блеска натирали фамильное серебро и всячески наводили лоск. Даже Кэйя, чей нос чуял тайны за версту, был в замешательстве. Он подловил Дилюка на пороге резиденции, когда тот лично проверял качество отделки в спальне на втором этаже.       — Дилюк, друг мой, ты решил превратить это кладбище воспоминаний в отель? — Кэйя прислонился к косяку, с любопытством рассматривая новые воздушные гардины. — Или наконец решил, что Полуночному Герою нужно больше места для хранения маскировочных нарядов и масок?       Дилюк обернулся. В его руках был свиток с планом расстановки мебели, и в глазах Кэйя впервые за годы увидел не раздражение, а сосредоточенное беспокойство.       — Я готовлю дом к приезду жены, — сухо ответил он.       Мир для Кэйи на секунду схлопнулся. Он даже забыл съязвить.       — Жены? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что пока мы тут гадали, почему ты так часто уезжаешь в Фонтейн по «торговым делам», ты... Дилюк, ты хоть понимаешь, как это звучит? У тебя есть жена?       — Её зовут Диомеда Сирокко. Мы расписались в Фонтейне. Наш брак – частное дело, Кэйя, — Дилюк прошел мимо брата, даже не заметив его ошеломленного лица. — Скоро она будет здесь. И я ожидаю, что ты не превратишь её прибытие в допрос. ***       И вот к воротам особняка подкатила тяжёлая карета. Она не была похожа на изящные повозки Мондштадта –чёрное дерево, кованая сталь и герб с изображением змеи и коршуна говорили о власти и деньгах, заработанных не самым мирным путём.       Дилюк уже ждал на крыльце. Персонал выстроился в две шеренги в входной группе дома, ожидая новую хозяйку и стараясь не дышать. Когда дверца открылась, на землю сначала спрыгнули двое мужчин – рослые, с волевыми лицами и осанкой воинов Ли Юэ. Это были личные помощники Диомеды, её «тени», преданные не семье Сирокко, а ей лично. Без лишних слов они начали выгружать багаж: кованые сундуки, обитые кожей, кофры и корзины.       Затем из кареты вышла она.       Алая юбка в пол, элегантный редингот, подчеркивающий талию, и золотые волосы, струящиеся из-под изящной шляпки по последней моде Фонтейна. Диомеда окинула здание взглядом алых глаз. Она выглядела сдержанно, почти отстраненной, но когда её взор встретился с глазами Дилюка, уголки её губ дрогнули в едва заметной, но искренней улыбке.       Дилюк спустился по ступеням и подал ей руку.       — Добро пожаловать домой, Меда, — негромко сказал он. В его голосе не было привычного льда – только тепло, предназначенное лишь для неё одной.       — Дорога была утомительной, мой любимый, — ответила она, принимая его руку. Её голос, глубокий и с мягким акцентом, заставил слуг невольно выпрямиться. — Твой Мондштадт пахнет ветром и... излишним любопытством. Но дом выглядит достойно.       Он повел её внутрь, и за их спинами тут же захлопнулись тяжелые дубовые двери, скрывая от внешнего мира.       В просторном холле Дилюк остановился. Персонал замер.       — Прошу внимания, — голос хозяина разнесся под сводами. — Познакомьтесь с новой хозяйкой. Это леди Диомеда Рагнвиндр, из семьи Сирокко. Отныне её распоряжения равносильны моим. Каждое её слово должность исполняются с тем же почтением, что и моё. Аделинда, Эльзер — я доверяю вам заботу о комфорте моей супруги. Леди берёт на себя полное управление внутренним распорядком.       Диомеда шагнула вперед. Она не смотрела на них как на слуг, её взгляд был изучающим, проницательным.       — Я знаю, что Мастер Дилюк человек непростой, — начала она, и её голос прозвучал с легким сарказмом, который, однако, не был обидным. — Но я ценю верность и порядок. Надеюсь, мы сработаемся. И да... — она обернулась к помощникам из Ли Юэ, которые уже вносили сундуки. — Чжун и Лэй отнесут мой багаж в покои. Не стоит им помогать, они не любят, когда в их работу вмешиваются.       Пока помощники молчаливо и эффективно исчезали в коридорах, Дилюк мягко коснулся плеч жены, помогая снять дорожное пальто. Она признательно склонила голову и взялась за протянутый локоть.       — Ты была резка в письме о делах в Фонтейне. Проблемы в семье? — ненавязчиво поинтересовался он, ведя жену в свои комнаты.       — Всего лишь мелкие неурядицы, милый, — она вздохнула, и её плечи на мгновение расслабились. — Семья считает, что я слишком скоро переезжаю сюда. Но они забывают, что я всегда беру то, что принадлежит мне. А сейчас моё место рядом с тобой.       Её жадность к нему всегда грела его сердце.       — Ты выглядишь уставшей, — заметил Дилюк, вглядываясь в её лицо.       — Просто сказывается наш... общий недуг, — она на мгновение прикрыла глаза, и Дилюк почувствовал, как воздух между ними стал едва уловимо теплее. Резонанс Пиро-силы напоминал о себе тихой жаждой. — Но теперь, когда я здесь, мы всегда сможем разрешить эту проблему. ***       Двери спальни закрылись с тяжелым, глухим щелчком, отсекая шум Мондштадта, шорохи прислуги и бесконечные вопросы, застывшие в воздухе города. Здесь, в комнате, залитой лишь мягким светом камина и ароматом сесилий, Диомеда наконец позволила себе выдохнуть. Она стояла у окна, расстегивая тугие пуговицы. Её движения были точными, но в пальцах чувствовалась едва заметная дрожь.       Дилюк стоял у дверей, наблюдая за ней. Его Глаз Бога на поясе мерцал ровным, почти тревожным алым светом. Чем ближе они находились друг к другу, тем сильнее становился внутренний гул – то самое «наследие» Дотторе, которое превратило их кровь в жидкий огонь. Разлука сделала этот голод почти невыносимым; либидо, искусственно раздутое экспериментами Доктора, требовало выхода, превращая каждое движение в пытку.       — Ты слишком долго не приходила, Меда, — негромко произнес Дилюк. Его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения.       Диомеда обернулась. Её алые глаза в полумраке казались тлеющими углями. Она не стала отвечать сарказмом – здесь он был не нужен. Она просто сделала шаг навстречу, и расстояние между ними сократилось до предела. Воздух вокруг них стал плотным и горячим, словно они стояли в самом сердце кузни.       — Наша разлука была такой долгой, любимый, — прошептала она, поднимая руки и касаясь его воротника. — Я чувствовала тебя даже в Фонтейне. Каждую ночь. Это... сводило с ума.       Дилюк не выдержал первым. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в золотых кудрях, а другая рука властно притянула её за талию, сминая дорогую ткань. Когда их губы встретились, это не было нежным поцелуем – это был взрыв. Столкновение двух стихий, которые слишком долго удерживали в клетке.       — Не медли, сладкий, — выдохнула она Дилюку прямо в губы, пока его пальцы вытаскивали шпильки и сбрасывали её шляпку. Диомеда нетерпеливым жестом сняла перчатки и сама принялась за пуговицы редингота. — Неужели разучился обращаться с женским платьем за время разлуки?       Дилюк хмыкнул, перехватывая тонкие запястья.       — Я лишь боюсь, что если буду действовать так быстро, как хочу, от этого наряда не останется ничего целого.       — Тогда избавься от него, — дерзко шепнула Меда, подаваясь вперед.       Он принял вызов. Тяжелая ткань редингота была безжалостно стянута с плеч, а её пальцы в ответ уже лихорадочно расстегивали его жилет. Когда дело дошло до блузки, она сама рванула ворот, помогая ему освободить себя из плена тонкого шелка. Под ним показался корсет, туго стягивающий талию.       — Сделай вдох, — скомандовал он, дергая за шнуровку.       — Не могу... пока ты так смотришь на меня, — парировала она, дразняще ведя ладонями по крепкой груди своего мужа.       Когда шнуры ослабли, Диомеда грациозно шагнула из вороха упавших юбок, оставаясь в одних чулках и изящных сапожках. Пока Дилюк опускался на колени, чтобы расправиться с застежками на обуви, она запустила пальцы в его волосы, слегка оттягивая их назад и заставляя его смотреть на неё снизу вверх.       — Ну же, — подразнила жена, обжигая Дилюка взглядом. — Я проделала такой долгий путь не для того, чтобы ты просто любовался моими кружевами.       Его ответом был жадный поцелуй в колено, чуть выше края шелкового чулка, и всё красноречие утонуло в порыве страсти.       Едва его пальцы коснулись застежек на сапожках, она вздрогнула. Холодный металл пряжек обжег его горячую кожу, но он лишь крепче сжал её лодыжку.       — Твоя кожа так горяча, — прошептал он, медленно расшнуровывая.       Дилюк высвободил её ступню, потом вторую, но не спешил подниматься. Его ладонь, разгоряченная желанием, скользнула вверх по шелку чулка. Тонкая ткань едва отделяла его жар от её пульсирующего тепла. Когда пальцы достигли кружевной резинки, он намеренно замедлил движение, дразняще очерчивая границу, где заканчивался шелк и начиналась обнаженная кожа бедра.       — Ты всё так же нетерпелива, — вкрадчиво произнес он, глядя на Меду снизу вверх. Его большой палец медленно, с легким нажимом, скользнул под край кружева, заставляя её судорожно выдохнуть. — Помнишь, как ты кусала губы, когда я делал вот так?       Дилюк коснулся самой нежной зоны над подвязкой, заставив ноги жены подкоситься. Она вцепилась в мужские плечи, и её юбка, окончательно забытая, сиротливо скомкалась у ног.       — Перестань... говорить, — прерывисто выдохнула она, подаваясь навстречу его руке. — Ты слишком много дразнишься для человека, который клялся, что сойдет с ума от жажды.       — О, я уже сошел, — хрипло отозвался её муж. Его пальцы продолжали свой искусный танец, исследуя контраст между прохладным шелком и лихорадочным жаром женского тела. — Но я хочу, чтобы ты запомнила каждую секунду нашего воссоединения. Чтобы ты чувствовала, как сильно я скучал по тебе…по нам.       Он резко притянул её к себе, лишая опоры, и его губы накрыли её бедро, поднимаясь выше, туда, где застежки пояса для чулок тихо звякнули в тишине комнаты, предвещая окончательную капитуляцию перед их общим огнём.       Дилюк рывком поднялся, не разрывая визуального контакта, и впечатал жену в ближайшую стену. Его поцелуй был далек от светских приличий – это было властное, голодное заявление прав на женщину, которая принадлежала ему также как он принадлежал ей. Он не просто целовал её, он пил её стоны, его язык настойчиво исследовал её рот, пока она, окончательно отбросив гордость, оплетала его талию ногами, забыв даже о крохах приличий.       — Кровать... — сорвалось с губ Диомеды между жадными вдохами.       Они повалились на широкую кровать, не заботясь о снятой одежде. Каждый контакт кожи к коже отзывался электрическим разрядом. Для них близость была не просто актом страсти, а физиологической необходимостью, утолением жажды, которая выжигала внутренности.       Дилюк прижал её к подушкам, его поцелуи спускались ниже, к шее и ключицам, оставляя за собой жар, который, казалось, мог плавить металл. Диомеда выгнулась под ним, впиваясь ногтями в его плечи. Она чувствовала, как его лихорадочное Пиро-излучение входит в резонанс с её собственным.       — Еще... — выдохнула она, теряя свою обычную хладнокровность. — Люк, пожалуйста…       Его ладони, широкие и горячие, начали собственическое исследование. Он медленно вел ими от колен вверх, лаская края чулков, пока пальцы не нашли влажное тепло, скрытое под тонкими кружевами. Он дразнил её, то отступая, то возвращаясь к самому эпицентру её желания, заставляя жену выгибаться навстречу его руке.       — Ты горишь, — прошептал Дилюк, обжигая дыханием чувствительную кожу. — И я горю вместе с тобой.       Диомеда в ответ запустила руки под его рубашку, царапая ногтями крепкие мышцы спины, направляя его, требуя большего. Её пальцы сплелись с его, прижимая его руки к подушкам, пока она сама тянулась к нему за новым поцелуем. Ласки становились всё смелее и откровеннее: его губы теперь терзали её грудь, едва прикрытую расшнурованным корсетом, а его бедра настойчиво вжимались в неё, обещая скорое избавление от этой сладкой пытки. Каждое прикосновение было пропитано месяцами ожидания, превращая их близость в первобытный танец, где не было места словам, а только звукам сбивчивого дыхания и шороху шелка о горячую кожу.       В моменты их близости весь мир переставал существовать. Не было ни семьи Сирокко, ни погони за Фатуи, ни теней прошлого. Оставалось только это сокрушительное чувство единства. Когда Дилюк вошел в неё, оба замерли на мгновение, скованные волной чистого, концентрированного облегчения. Это было похоже на то, как если бы раскаленный клинок наконец опустили в ледяную воду. Боль жажды отступала, уступая место пульсирующему наслаждению, которое связывало их тела в единый узел.       Движения Дилюка были мощными и собственническими. Он брал её так, будто пытался выжечь из памяти всё время, проведенное врозь. Диомеда отвечала ему с той же неистовой страстью, её голос срывался на стоны, которые она никогда бы не позволила услышать никому другому. В этом акте не было стыда – только истина их искалеченных, но принадлежащих друг другу душ.       Когда пик настиг их, это было похоже на ослепительную вспышку. Внутренний огонь, терзавший их месяцами, наконец-то вырвался наружу и угас, оставляя после себя лишь блаженное опустошение и тишину.       Спустя долгое время они лежали, переплетясь телами под тяжелым одеялом. Дыхание постепенно выравнивалось. Дилюк уткнулся лицом в волосы жены, вдыхая запах её кожи, а Диомеда лениво уместила свою ладонь на груди мужа, чувствуя, как его сердце бьется в такт с её собственным.       — Теперь ты веришь, что я здесь? — тихо спросила она, и в её голосе снова прорезался легкий, ласковый сарказм.       Дилюк сильнее прижал её к себе, закрывая глаза.       — Теперь – да. И я не отпущу тебя обратно в Фонтейн, Меда. Даже если твоя Семья решит объявить Мондштадту войну.       Диомеда лишь усмехнулась, прикрывая глаза. Голод отступил. Впервые за долгое время в их душах царил настоящий, глубокий покой.