Папочка

Ёсан знал Чонхо давно. Возможно, ещё со средней школы, когда они были глупыми детьми, гоняли мяч до темноты и тусовались на лавочке у ларька, пока чьи-то мамы не начинали названивать. Время тогда тянулось липким вареньем: долгие летние вечера, разбитые коленки и никаких обязательств. Сейчас всё поменялось. Радикально. До неузнаваемости. Ёсан сидел в кожаном кресле чёрного Mercedes-Maybach, дожидаясь своего «Папочки», и рассеянно листал ленту дорогого бренда, присматривая очередную безделушку. На экране мерцали часы за тридцать тысяч долларов. Ёсан скривил губы — слишком вызывающе. Он любил роскошь тихую, такую, что понимают только свои. Пальцы легко скользили по экрану, когда урбанистический пейзаж за тонированными стёклами вдруг ожил. Знакомая высокая фигура в безупречно сидящем пальто пересекла тротуар. Ёсан машинально выпрямился, хотя его поза была идеальной и до этого. Уголки губ поползли вверх. Дверь открылась, и в салон хлынул холодный вечерний воздух, смешанный с чем-то цветочным. А потом перед лицом Ёсана возник огромный букет. Бордовые розы с влажными бархатными лепестками пахли так, что кружило голову. Дорого, чувственно, с вызовом. Ёсан поднял взгляд — и встретился с обволакивающим, тёплым, почти нежным взором Чхве Чонхо. — Добрый день, милый, — голос Чонхо мягкий, как шёлк, но с хрипотцой, от которой у Ёсана всегда слабели колени. Чонхо улыбнулся — той самой редкой улыбкой, где исчезает вся его холодная надменность, оставляя только тепло. — Это тебе, малыш. — Ммм, спасибо, Чонхо-я, — Ёсан забрал букет, пальцы на секунду замерли, касаясь чужих прохладных пальцев. Он прижал розы к лицу, вдохнул, прикрыв глаза. Цветочная сладость смешалась с запахом дорогого парфюма Чонхо — древесного, с нотками кожи и чего-то неуловимо пряного. Он почувствовал, как Чонхо задержался на мгновение, прежде чем обойти машину. А потом дверь со стороны водителя открылась, и в салон грациозно, как хищник, скользнул сам Чхве Чонхо. Ёсан не удержался — посмотрел в упор, позволяя себе эту маленькую слабость. Чонхо был красив той опасной, взрослой красотой, от которой перехватывает дыхание. Высокий, с широкими плечами, обтянутыми тканью чёрного пальто, он двигался с ленивой уверенностью человека, привыкшего, что мир подстраивается под него. Его волосы цвета воронова крыла были чуть влажными после душа — пара непослушных прядей падала на лоб. Скулы острые, как хорошо заточенный нож, челюсть волевая, квадратная, а губы — дьявольски красивые, с чёткой линией Купидона. Те самые губы, которые так умело и так медленно могли сводить Ёсана с ума. Но главное — глаза. Глубокие, тёмные, почти чёрные, с таким пристальным, изучающим взглядом, будто Чонхо сканировал его насквозь. Сейчас, когда Чонхо смотрел на Ёсана, в них таял лёд. Они теплели, становясь цветом крепкого чая, и в глубине вспыхивали искорки — собственнические, голодные. Чонхо скинул пальто одним ловким движением, оставшись в тонком кашемировом свитере, облегающем рельефную грудь и широкие плечи. Заправил рукав, обнажив крепкое запястье и дорогие часы, и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель ожил с приглушённым ворчанием многолитрового V8. — Ты сегодня особенно красив, — Чонхо бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, но Ёсан знал — тот смотрит на него. — Я скучал. — Ты видел меня три часа назад, — Ёсан рассмеялся, прижимая букет к груди. Розы неприятно кололись через ткань свитера, но ему нравилось это маленькое напоминание. — Это не имеет значения, — Чонхо вырулил с парковки, ловко вписываясь в поток. Одна рука на руле, другая легла на центральный подлокотник — туда, где уже лежали тонкие пальцы Ёсана. Большой палец Чонхо начал вычерчивать круги на тыльной стороне ладони. Успокаивающе. Гипнотически. — Как прошла встреча? — спросил Ёсан, наклоняя голову к плечу. Он любил слушать голос Чонхо. Любил, когда тот говорил о делах низким, ровным тоном — уверенно, без лишних эмоций. — Скучно, — Чонхо усмехнулся одними губами. — Эти люди даже не понимают, о чём просят. Они приходят с просьбами на миллион, а торгуются как на рынке за капусту. — Он сжал руку Ёсана чуть крепче. — Но я решил их проблемы. Как всегда. — Конечно, решил, — Ёсан провёл кончиком пальца по чужому запястью, чувствуя ровный пульс. — Мой папочка самый умный. — Лесть тебе зачтётся, — в голосе прорезались шутливые нотки. — Что хотел бы на ужин? — Спагетти, — без раздумий ответил Ёсан. — Как в прошлый раз. С морепродуктами. Чонхо кивнул, выруливая на трассу. Через три минуты он набрал номер на рулевом управлении, заказал всё, что любил Ёсан: спагетти с креветками и гребешками в сливочном соусе, салат с рукколой и пармезаном, бутылку белого вина. Ёсан слушал его — низкий тембр, чёткие команды, краткое «да» в конце. Домашний полумрак салона, тихая музыка, ладонь Чонхо на его руке — в этом было что-то до боли интимное. Он откинулся на подголовник, чувствуя, как усталость рабочего дня тает.

ㅇㅇㅇ

Они подъехали к дому, когда небо уже затянулось тёмным бархатом. Не к той старой квартире в спальном районе, где прошло их детство. А к особняку в элитном пригороде — с высокими потолками, японским садом и подземным паркингом на шесть машин. Чонхо поставил авто на своё место, заглушил двигатель и повернулся к Ёсану. — Иди, прими ванну. Я всё приготовлю. — Может, поможешь мне раздеться? — Ёсан капризно выгнул бровь, но в глазах плясали смешинки. — Малыш, — Чонхо покачал головой, но улыбнулся. — Я тебя раздену позже. Сначала еда. Они поднялись на лифте в гостиную — огромное пространство с панорамными окнами, белым роялем в углу и мягкими диванами из натуральной замши. Ёсан поставил розы в тяжёлую хрустальную вазу на обеденном столе, поправил пару лепестков и отправился в ванную. Чонхо тем временем ушёл на кухню. Вода тёплой рекой обнимала тело. Ёсан добавил пену с лавандой и закрыл глаза, позволяя себе просто побыть в тишине. Он слышал, как на кухне Чонхо тихо переговаривался с кем-то — наверное, с курьером. Звякнула посуда, потом раздался мягкий щелчок зажигалки — Чонхо зажёг свечи. Ёсан нежился в воде ещё минут пятнадцать, затем завернулся в пушистый халат, растёр кожу маслом и вышел. Волосы всё ещё были влажными, но он знал, что Чонхо это нравится — когда он пахнет не парфюмом, а просто чистотой и чем-то своим. На столе их ждали две большие тарелки с идеально скрученными гнёздами спагетти, щедро усыпанные креветками и гребешками. Белое вино уже дышало в графине. Свечи мерцали мягким золотистым светом, отражаясь в бокалах. — Садись, — Чонхо отодвинул для него стул. Ёсан сел, поджав одну ногу под себя, как делал всегда, когда чувствовал себя в полной безопасности. Чонхо налил вино, сел напротив. — За что выпьем? — спросил Ёсан, поднимая бокал. — За то, чтобы твоя улыбка никогда не угасала, — Чонхо ответил слишком серьёзно для такого тоста. Но его взгляд говорил — он не шутит. Они чокнулись. Вино оказалось идеальным — полусухое, с нотками зелёного яблока и мёда. Ели медленно, почти молча, изредка обмениваясь взглядами. Чонхо накручивал пасту на вилку, подносил ко рту, и Ёсан ловил себя на мысли, что любуется каждым его движением. Как двигаются пальцы — сильные, ухоженные, с аккуратными ногтями. Как шевелится кадык, когда Чонхо делает глоток вина. Как блестят его глаза в отблесках свечей. — Ты смотришь, — заметил Чонхо, не поднимая головы. — А ты нет? — парировал Ёсан. Чонхо поднял взгляд. И улыбнулся — той улыбкой, от которой у Ёсана внутри всё переворачивалось. Поставил вилку, взял салфетку и аккуратно провёл по губам Ёсана, стирая капельку соуса. — Обжора, — прошептал он ласково. — Твой обжора, — ответил Ёсан и поймал его запястье, поцеловав кончики пальцев. Один за другим. Медленно. Чувственно. Чонхо напрягся — Ёсан это почувствовал сразу. Его зрачки расширились, дыхание стало глубже. Но он взял себя в руки, убрал руку и взял бокал. — Доедай, — сказал с хрипотцой, — а то остынет. Ёсан улыбнулся в край бокала. Он любил эту игру — долгое ожидание, предвкушение. Когда каждый взгляд становится прелюдией. После ужина они помыли посуду вместе. Чонхо мыл, Ёсан вытирал. Их руки то и дело сталкивались под струёй воды, и каждый раз Чонхо замирал на секунду дольше, чем было нужно. Ёсан чувствовал его горячее дыхание на своей шее, когда Чонхо тянулся за тарелкой с верхней полки. — Иди в спальню, — наконец сказал Чонхо, выключая воду. — Я догоню.

ㅇㅇㅇ

Спальня была огромной — с кроватью размера kingsize, балдахином из полупрозрачной ткани и мягким ковром, в котором утопали ступни. Бархатные шторы небесно-синего цвета, приглушённый свет от напольных ламп, на тумбочке — маленькая ваза с живыми орхидеями. Ёсан сбросил халат, оставшись в чём мать родила. Подошёл к огромному зеркалу в полный рост, критически осмотрел себя — выпил достаточно воды сегодня? кожа блестит? — но Чонхо любил его любого. Даже когда он был простужен и с красным носом. Даже когда злой. Он лег на прохладные простыни, вытянувшись, как кошка. И принялся ждать. Чонхо появился через пять минут — в одних лишь свободных брюках на бёдрах, завязанных низко, чтобы подчеркнуть линию мышц. Рельефный пресс, широкая грудная клетка, татуировка на ребре — чёрный цветок, который Ёсан выцеловал сотни раз. Чонхо выключил верхний свет, оставив только ночник — мягкий, рассеянный. И медленно направился к кровати, не сводя глаз с Ёсана. Тёмных, жадных, дьявольских глаз, от которых невозможно спрятаться. — Ты слишком красиво лежишь, — прошептал Чонхо, нависая над ним. Уперся руками по обе стороны от его головы, накрывая своей тенью. — Слишком. Словно нарочно. — А вдруг нарочно? — Ёсан потянулся к его лицу, провёл пальцами по скуле, по нижней губе. Чонхо перехватил его запястье, поцеловал внутреннюю сторону — там, где бьётся пульс. — Тогда ты знаешь, чем это кончится. — Знаю, — выдохнул Ёсан. И Чонхо поцеловал его. Глубоко, жадно, собственнически — всасывая нижнюю губу, кусая, тут же зализывая. Его язык скользнул внутрь, влажный и настойчивый, заставляя Ёсана выгнуться навстречу. Сильная ладонь легла на талию, прижимая к матрасу. Другая — скользнула в волосы, сжала пряди у корней, чуть оттягивая. Ёсан застонал в поцелуй, когда острые зубы царапнули его шею. Сразу за ухом — самое чувствительное место. — Папочка… — прошептал он, выгибаясь дугой. — Тише, малыш, — голос низкий, вибрирующий. — Сейчас всё будет. Чонхо целовал его шею, ключицы, спускаясь ниже. Губы щекотали соски — сначала один, затем второй. Ёсан вцепился в простыни, выгибаясь навстречу. Чонхо любил долгую прелюдию. Он мог целовать каждый сантиметр кожи вечность, доводя до исступления, прежде чем дать разрядку. — Пожалуйста, — выдохнул Ёсан, когда язык Чонхо прошёлся по чувствительной дорожке ниже пупка. — Что? — Чонхо поднял голову, глаза блестели в полумраке. Губы припухшие, влажные. — Чего ты хочешь? — Тебя, — Ёсан потянул его за плечи вверх, на себя. — Всего. Прямо сейчас. Чонхо усмехнулся — но подчинился. Стянул брюки, освобождая напряжённую плоть, и придвинулся ближе. Ёсан обхватил его ногами за талию, запрокидывая голову на подушку. Чонхо вошёл медленно — до отказа, позволив Ёсану привыкнуть. Внутри было жарко и тесно, мышцы трепетали вокруг. Он замер на мгновение, давая обоим перевести дыхание, опустил лицо в изгиб шеи Ёсана. — Люблю тебя, — прошептал Чонхо то ли в шею, то ли в пространство. И начал двигаться. Ритмично, глубоко, каждый толчок — словно признание. Ёсан стонал, не сдерживаясь, впиваясь ногтями в широкую спину. Его бёдра поднимались навстречу, ловя каждый толчок. Комната наполнилась влажными звуками, тихими вскриками и хриплым дыханием. Чонхо перевернул его на живот, вошёл сзади — ещё глубже, ещё острее. Одной рукой придерживал за шею, не давая уползти. Другой — гладил живот, чувствуя, как Ёсан дрожит под ним. — Сейчас, — выдохнул Ёсан, пальцы скрутили простынь в жгут, — сейчас… — Да, малыш, — Чонхо ускорился, вколачиваясь резче. — Кончи для меня. Ёсан разбился волной — крик утонул в подушке, тело выгнулось тетивой, мышцы пульсировали вокруг Чонхо. И Чонхо отпустило следом — глухой стон, несколько мощных толчков, и он рухнул сверху, тяжело дыша в затылок. Они лежали так несколько минут — мокрые, сбившиеся, переплетённые. Чонхо первым пришёл в себя: выскользнул, перевернул Ёсана на спину, поцеловал в лоб, в нос, в уголок губ. — Живой? — спросил хрипло. Ёсан мутно улыбнулся, прижимаясь ближе. Чонхо накрыл их одеялом, притянул к себе. — Я люблю тебя, — сказал Ёсан, закрывая глаза. Чонхо поцеловал его в макушку, вдыхая запах шампуня. — И я тебя, мой малыш. Спи. Они уснули так — обнявшись, под тихий стук дождя, который начался за окном. А розы на столе всё так же благоухали, и никто в мире не знал, что Чхве Чонхо, опасный и холодный, может быть таким нежным.