Бестрепещущее

Саше неведом страх. Ни в одном из его проявлений. То, что заложено издревле, из веков с помощью предков, через эволюцию, как неоспоримо устаявшееся, являясь одним из способов выживания всего сущего — в нём притуплено, задушено без гортанных вибраций голыми руками, ибо неоткуда лишним звукам взяться изначально. ‎ ‎Отсутствие данного знания не делает Сашу всесильным, всемогущим, неуязвимым, а скорее наоборот — в глубине "себя" ощущается пробел, пустой звук, почти разжижающий мозг пи-и-иск, как в больнице от люминесцентных ламп, вместо громкого крика, сорвавшегося на эхо хрипов. ‎Если бы Саша страшился, то как он выглядел? ‎Бледным, убиенным, молчащим, как будто заранее умерший, когда в грудине воздух замирает, а затем разгорается болезненно-щекочущим пламенем в легких? Шумным, дрожащим, слезящимся, в попытках избавиться от мурашек, пытался найти успокоение в окружении, пока кровь гудит в ушах, оглушая? А может _это_ проявлялось совсем иначе? ‎ ‎Саша не знает, а незнание делает из него слабое, низшее, чуть дальше от человека, чуть ближе — к пустоте. Поэтому Саша желает обличить лицо страха, придать форму — хотя бы увидеть вблизи. "Вселенная", по иронии, словно почувствовав запрос подкидывает дровишки до разгорания пекла — Парадеев не то, чтобы специально, нет, случайно как-то, притягивает к себе рисковые, сомнительные ситуации: то на стримах, то на съёмках, то в повседневной жизни — чего-то понемножку происходит, такого, на первый взгляд безобидного, бытового, но стоит Саше застопориться на долю секунды, прикинуть в голове: "а если?", чтобы в последствии перевернуть мирные события вверх дном. Парадеев едва ли не напарывается животом об "острый угол", который либо проткнёт его, либо обойдёт стороной, легонько задевая по касательной. Чаще всего — не протыкает, видимо судьба дает Саше каждый раз шанс, пытаясь что-то объяснить, а он не может развидеть символов, уж простите — дислексия, то ли предостеречь, но Саше до сих пор не боязно, под клеткой рёбер теплое сердце, дарующее право быть ему живым, ещё пульсирует, а значит можно продолжать ступать по тернистому пути. А если всё-таки оказываясь в опасно-близком положении с помощью "оправданных поступков" на самом жале, обязанном Сашу пробить насквозь, казалось совсем чуточку до судорожного дыхания, до мурашек мерзопакостных, до рябящего зрачка, как стоит только попытаться вслушаться... Сашино нутро молчит смиренно, безжалостно, как ранее, и это слегка раздражает. Что Парадееву нужно сделать, насколько тяжки обязаны быть испытания, дабы соприкоснуться с неизвестным чувством? Сколько неосторожных осечек, которые в попытке дорваться до истинности себя однажды завершатся не синяками с царапинами, заживающими за неделю-две, а хрустящим треском ломающихся костей с брызнувшей аляпистой кровью по белоснежной футболке, растекающейся по зубам, по лицу, по неровной коже, собирающей в последнее время на себе рубцы, едва зарастающие шрамы? Ведь есть в мире возможность ощутить первозданный страх, перед которым становится наравне любое дышащее создание — трудность стоит лишь в том, что это произойдёт единожды: В момент собственной смерти. Но об этом Парадеев не в курсе — хотя наощупь подступает к данной истине всё плотнее, ничего не подозревая. И всё же. Саше, по-прежнему, неведом страх. И ему вправду кажется, в изнуряющим отчаянии, как поблизости маячит неоправданное сумасшествие, пока Леша просто называет Сашу конченным. Всё чаще Деревяшкин ругается на Сашу, пребывая в первобытном, дикарьском ужасе — до воплей с брызжащей слюной из рта, с красной пятнистой рожей и вздувшихся вен на лбу. Леша хватает Сашу за плечи, надавливая пальцами на ближайшие желтоватые гематомы, оставшиеся после очередного неудачного "исследования", чтоб, сука, Саша наконец-то осознал своей светлой головой последствия необдуманных действий, и тормошит как куклу. Леша говорит: нельзя, понимаешь, противоестественно, относиться к жизни, как к уровню в игре, который можно ретрайнуть. Случись хоть одна оплошность, маленькая ошибка — и она имеет возможность стать роковой, а заново уже не получится, останется нечего повторять, если от человека, — от тебя, идиота — испустится последний вздох. ‎ ‎Лёша заверяет, если Саша так продолжит — то не доживёт до тридцати. ‎ ‎Лёша почти клянется, — не придет на Сашины похороны, даже если попытаются заставить, будут умолять на коленях, но обязательно бросится проклятиям сквозь подступающие озлобленные слёзы, быстро смаргивающиеся, означающие одно: у Леши не получилось остановить Сашу. "Ты понимаешь о чем я, придурошный?" — читался явственно посыл в сбившихся зрачках карих глаз, только вот... ... У Саши ведь дислексия — он слеп мутнотой перед знаками судьбы, а перед чужими эмоциями, срывающими на него напрямую, потерян в неумении, незнании как реагировать. Парадеев старается искренне понять: что заставляет Лешу говорить с незнакомыми, тянущимися из самых недр гортани интонациями? Почему у Леши тело горит, обдает пламенем испепеляющим, при этом имея тошнотворную бледноту лица, словно в болезни? Быть может кто другой на месте Саши догадался — за реакции Леши отвечает страх. Трепыхаясь в тревоге, Леша впадает в неистовство, в боязни скалится, готовясь получить удар, чтоб сразу контратаковать агрессией, выпуская негативные эмоции — это его привычный защитный механизм, который к ебеням ломается, лопается отлетевшими шестерёнками, ведь Саша никогда не бьет намеренно, а ненамеренно ой как часто вынуждает Деревяшкина собраться внутреннее по кускам, ибо за Парадеева в грудине постоянно болит-стягивает-дребезжит. И чтобы избежать своего страха Леше приходится сжимать чужое запястье, неосознанно нащупывая пульс, вцепиться ледяным кандалом. Саша недопонимает по какой причине Деревяшкин его придерживает, вынуждает затормозить перед решающим, главным рывком — неужто тот тоже хочет пройти по Сашиному пути? Но тут же Парадеев цепляется за детали в Леше: стиснутые зубы до боли в нижней части челюсти, прерываемые периодическим постукиванием друг об друга; покрытые краснотой расходящихся лоз-сосудов по белкам тёмные глаза выглядят так, словно Леша вот-вот разрыдается, станет оазисом, но держится сухо-песочным до последнего, потому что Деревяшкин не собирается никого оплакивать заранее. Ловя сигналы – незнакомые, с выражениями, которые Парадеев никогда не мог прочувствовать на собственной шкуре — Саша прозревал, наблюдая, выучиваясь за близким человеком: нет, Леша его не просто отшатывал с запланированной траектории. Лёша пытался Сашу окончательно затормозить. Толкнуть в спину, чтобы не тронуло лишнее; обратить внимание на опасную часть впереди криком, а самое главное — Деревяшкин не сводил с него взгляда, постоянно присматривая. Лёша смотрит на и в Сашу — до такой степени продолжительно, что Парадеев становится четким отражением вместо размытого ускользающего силуэта, а через иное виденье Саша осязал как выглядит со стороны, что вероятно Леша видит в нём, от чего накатывает каждый раз паника, к чему подключилось другое осознание, неожиданно наполняющее нутро: Вот так выглядит страх. Как Леша. Как Леша, боящийся за себя, за Сашу, который впитал одно чувство на двоих всецело лично, вместо того, чтобы выплюнуть гадкое, мерзкое, липнувшее к нёбу, а затем разложил перед Сашей на составляющие. Парадеев медленно, поражённо замирает самостоятельно, обращая внимание полностью на того, кто стоит и держит за руку рядом – с широко открытыми глазами в ответ. Ведь Леша показывал — через себя — именно то, что так долго искалось Сашей. И этого становилось достаточно, чтобы утолить недостающее. Пока что.