Поезд в мир, в котором меня любят

В голове у меня созрела миссия — спасти Милану. Билет обратно, в мою суровую реальность, по-прежнему лежал у самых ног, но я не могла на него ступить. В голове пульсировал один и тот же голос: «Если я сейчас покину её, то, вернувшись, узна́ю, что она погибла». Ещё одной смерти от этой болезни я бы не вынесла. И потому спросила напрямик: — А ты в больницу ложиться не собираешься? Милана снова зашлась кашлем и вскинула на меня глаза. В них плескалось раздражение — острое, почти враждебное. Я всё понимала: это иллюзия, морок, и настоящая Милана никогда бы на меня так не посмотрела. Даже когда мы расставались, она предпочла отвести взгляд. Я уверена — те последние слова дались ей тяжелее, чем мне, только поняла я это слишком поздно, когда узнала её тайну. — Не твоё дело, — отрезала она и оперлась рукой на столб, словно ища опору. Вдалеке по-прежнему звучали голоса — они звали меня, рычали, обещали убить. Но мне, странное дело, было спокойно. Я не могла заставить себя отойти от Миланы. Теперь у меня появилась цель, ясная и единственная: во что бы то ни стало затащить её в больницу. Я не знала — как именно, не представляла, с чего начать. Но я слишком хорошо помнила другое: маму я потеряла именно так. Просто однажды она не послушала меня, а я не настояла. И теперь, захлёбываясь от беспомощности, я бросилась к Милане всем сердцем. — Миля… — так я всегда её называла, — пожалуйста, обратись в больницу. Я знаю, это тяжело. Знаю, что у тебя в голове сидит одна мысль: «А чем они мне там помогут?» Но лучше попробовать, чем просто отказаться от жизни. Понимаешь? Милана оттолкнула меня резко, почти грубо. — Не трогай. Я разберусь. Но я не собиралась отступать. Голоса вдали звучали всё отчётливее, почти накатывали волнами. — Ты бы лучше о себе подумала — тебя убить хотят! И тогда я осознала: сегодня разговора не выйдет. Не с этой Миланой. С ней нужно пробовать завтра. Я заставила себя улыбнуться — легко, почти беззаботно — и сказала: — Ладно. Не хочешь сегодня — завтра я с тебя точно не слезу. Я встала на скейт и покатилась прочь — подальше от криков, которые точно сажа оседали на моей и без того прогнившей душе. Ту ночь я провела в мусорном баке. Ума не приложу как, но эти «добродетели» пронюхали, где я прячусь, и истыкали бочку ножами. Спать, разумеется, не пришлось. Я сидела в кромешной темноте и прокручивала в голове один и тот же вопрос: «Как я раньше не замечала, что Милана угасает?» Страшное в том, что замечала. Просто не придавала значения. Когда мы только познакомились, кашель у неё уже был — глухой, но нечастый. Однако с каждой неделей он становился всё настойчивее. Особенно ближе к нашему разрыву: она то и дело отворачивалась, прикрывала рот рукой. Или звонила утром и будничным голосом говорила: «Сегодня не получится встретиться, у меня температура». А когда я порывалась приехать и помочь — неизменно отвечала: «Ничего критичного». Но я, похоже, так глубоко провалилась в собственный семейный ад, что перестала различать сигналы. И теперь расплачивалась за эту слепоту горьким, бессильным раскаянием. Я сидела в мусорном баке и плакала — зло, прерывисто, до дрожи. Я отпустила самое дорогое, что у меня было. «А если бы я не просто звонила, а приезжала к ней каждый день, несмотря ни на что, — может, всё повернулось бы иначе?» В ту ночь я изгрызла себя виной до самой сердцевины. Но в ту же самую ночь во мне проснулась надежда — шанс, призрачный и почти неосязаемый, который я имела право использовать. Осталось только найти в себе силы. Настало утро. Долгожданное утро, когда я наконец смогла выбраться из мусорного плена наружу. Мир вокруг выглядел по-прежнему «нормально». Для этого мира. — Лилия, ты почему в мусорном баке? Это было первое, что я услышала, едва выпрямившись. Одноклассник Боб. Снова он. Глаза не горят — смотрят миролюбиво, почти ласково. Так, что тошнит. — Да так, — бросила я, не улыбнувшись. Глаза у меня саднило от выплаканных за ночь слёз, и я, не оборачиваясь, направилась домой. Там меня ждал привычный утренний спектакль. «Мать», которая ещё ночью была готова вырезать мне гланды, теперь натянула на лицо милую улыбку и хлопотала за столом. Но всё было чужим. Картонным. И мне куда роднее казались слова ненависти, брошенные Миланой, чем эти пресные, пустые улыбки. В школу я в то утро не поехала. Вместо этого взяла скейт, набросила на плечи куртку (утро и впрямь выдалось прохладным) и, собрав в кулак последние крохи моральных и физических сил, покатила к её дому. В тот момент мне казалось: я готова нести её в больницу на собственном горбу, если придётся. Только бы дошла. Только бы открыла. Я ещё долго мерила шагами крыльцо — туда-сюда, туда-сюда, — время от времени нажимая на звонок. В ответ тишина. Тогда, потеряв терпение, я принялась колотить в дверь кулаками. — Я знаю, что ты там! Открой немедленно! И вдруг дверь распахнулась. На пороге возникла Милана — заспанная, отёкшая, с печатью болезни на бледном лице. И именно в этот миг, глядя на неё, такую беззащитную, такую настоящую, я с пронзительной ясностью поняла, как сильно ею дорожу. До ломоты в груди хотелось рухнуть в её объятия и замереть там навсегда. Но суровый внутренний голос осадил меня. — Девять утра. Что тебе надо? Голос у неё был сиплый, словно надтреснутый. Я ничего не ответила. Просто подалась вперёд и схватила её за руку — тонкую, ледяную. — Пошли, — только и сказала я и потянула её за собой. Она упиралась, брыкалась, пыталась вырвать ладонь, толкала меня в плечо. Но сил в её нынешнем положении было до обидного мало, и я оказалась сильнее. В какой-то момент она перестала сопротивляться. Не сказала ни слова, но физически обмякла, сдалась. — Если мы идём в больницу — не надейся на успех у себя в голове. Поняла? Я лишь молча кивнула. А сама уже всё продумала до мельчайшей детали. В больницу? Пока нет. Сначала — на остановку. Ту самую, Сайсмид, где я впервые очнулась в этом чужом, искажённом мире. По дороге я рассказывала ей всё без утайки. Про поезд. Про загадочного деда, что возник из ниоткуда и исчез в никуда. Про то, почему днём я передвигаюсь спокойно, а по ночам прячусь в мусорных баках, замирая от каждого шороха. И — удивительное дело — она не перебивала. Просто слушала. Молча, внимательно, не отводя глаз. — Знаешь, — сказала я, когда мы подошли к остановке, — я хочу, чтобы в том мире, где мы любим друг друга, всё так и осталось. И я хочу спасти тебя. Здесь и сейчас. Я подняла руку и указала в сторону леса. — Вон там, среди деревьев, как раз ходит поезд. В 20:20. Говорят, «несчастные души» попадают на нём в место, где царит уважение… Если только выполнили все правила до конца. Но я не успела разобраться. Так и не поняла главной загвоздки. Милана смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Привычный прищур, чуть уставший — но никакой ненависти. Ни капли. — И что же ты прикажешь мне делать? Вопрос застал меня врасплох. Но ответ созрел мгновенно, будто ждал где-то на границе сознания. — Лечь в больницу. На плановую госпитализацию. Милана чуть улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. — Знаешь, почему я тебе ничего не рассказывала? — Почему? — выпалила я прежде, чем успела подумать. — Ты для меня была лёгким одуванчиком… На который и без того постоянно дуют со всех сторон. Не хотелось напрягать тебя ещё и собственными проблемами. Пусть это была лишь версия Миланы — та, что по странным законам этого мира должна меня ненавидеть, — но именно благодаря ей я узнала правду. Ту, которую настоящая Милана прятала глубоко внутри. — Одуванчик? — Да. Именно он. Ладно… — она выдохнула, отводя взгляд. — Если так нужно — я это сделаю. Только, пожалуйста… — голос её дрогнул, — в том мире не оставляй меня. И тогда мне вдруг показалось, что её сознание зависло на границе двух реальностей. Словно сейчас со мной говорила та самая Милана — не иллюзия, не мираж, а живая, настоящая, которая во мне нуждается. — Никогда. Слышишь? Никогда не брошу. Дальше мы шли молча. До самой больницы. Милана проходила врачей, одного за другим, и все они повторяли, будто сговорившись: «После обнаружения рака нужно было сразу лечь. Но, слава богу, одумались не поздно — теперь всё можно исправить». Говорили буквально в таком тоне, и где-то глубоко внутри, под коркой усталости и страха, у меня начала зарождаться надежда. Маленькая, хрупкая, но такая живая. Надежда на то, что мою любимую ещё можно спасти.