Vivus

Тяжёлый запах жжёного пороха и сырой земли, казалось, въелся Чонгуку под кожу глубже, чем чернила его многочисленных татуировок. В этой богом забытой глуши, где даже небо казалось выцветшим от постоянных обстрелов, он чувствовал себя единственным живым мертвецом. Командир сидел на краю скрипучей койки, тяжело уперевшись локтями в колени. Его массивные берцы, покрытые слоем засохшей грязи и бурыми пятнами чужой крови, глухо стучали по доскам пола, пока он нервно отбивал рваный ритм. Он не снимал обувь уже третьи сутки — привычка, рождённая паранойей и ПТСР, не позволяла расслабиться ни на секунду. Каждый раз, когда Чонгук закрывал глаза, реальность плавилась, сменяясь криками тех, кого он оставил в горящем ущелье. В его памяти лица сослуживцев мешались в кровавое месиво, а ладони до сих пор жгло от отдачи винтовки — той самой, из которой он добивал своих, чтобы избавить их от мучительных пыток в плену. Его широкие, до предела накачанные плечи казались непомерно тяжёлыми, будто на них давила вся масса пролитых жизней. Под тонкой, пропотевшей майкой перекатывались мощные мышцы, а плотная вязь татуировок на правой руке в тусклом свете керосинки выглядела как извивающиеся змеи, пытающиеся задушить своего хозяина. Он сильный не только физически, но и морально. Его рык заставлял замолкать даже самых отбитых наёмников, но сейчас его пальцы заметно дрожали, пытаясь зажечь измятую сигарету. Чонгук чувствовал себя зверем, запертым в клетке собственного разума, где стены были выложены из черепов. Внезапно полог палатки отодвинулся, впуская внутрь прохладный ночной воздух и фигуру, которая выглядела здесь до нелепого неуместно. Тэхён, молодой священник с невыносимо чистыми глазами, замер на пороге. Его сутана едва заметно шуршала, контрастируя с гробовой тишиной штаба. Чонгук медленно поднял голову и его взгляд, тяжёлый и потемневший от боли, прошёлся по тонкому силуэту гостя. Командиру хотелось закричать, прогнать эту святость из своего персонального ада, чтобы не осквернить её, но голос подвёл, сорвавшись на хрип. Он намеренно выставил вперёд ногу в тяжёлом ботинке, демонстрируя Тэхёну грязь и хаос, которые он олицетворял. — В твоём раю нет места для таких, как я, святой отец, — процедил он сквозь зубы, выпуская струю едкого дыма, — У меня под кожей столько трупов, что твои молитвы просто захлебнутся в этой крови. Зачем ты пришёл? Опять будешь предлагать покаяние тому, кто сам стал дьяволом? Вокзалы видели больше искренности, чем ЗАГСы. Кладбища слышали больше недосказанности, чем ночные разговоры по телефону. И не слышал ни один храм столько молитв, сколько война. Тэхён об этом знает. Он думает об этом, пока ступает вычищенными ботинками по сырой земле. Понимает, что его нахождение здесь парадоксально. Предвкушает, что рады ему в этом месте не будут и всё же задаёт одному из людей в форме короткий вопрос. Просто потому что так нужно. Просто потому что этот паразит в виде «нужно» въелся в кожу и вытравить не получается, сколько бы не старался. Поэтому ноги ступают дальше. Молодой юноша держит в руках распечатанные ранее молитвы различных направлений. Отец дал чёткое указание — отправиться на военную базу, поговорить со служащими о Боге, донести до них одну простую истину — спасение в вере. Однако сейчас, когда издалека слышно глухие взрывы, Тэхён всё больше уверяется в собственном заключении. Сюда Бог не заходит. Понимает это, когда командир, к которому его отправил один из военных, прямо говорит о том, что нет места ему ни в этих брошюрах, ни в компании священника. Его существо излучает тяжесть. Эта тяжесть в воздухе застревает, мешает вдохнуть и замедляет кровообращение. Она заставляет Тэхёна вновь подумать о том, что он сюда зря пришёл. — Прошу прощения. Извинение получается скомканным. Неловким, словно он непрошенный гость в доме, в котором его ненавидят, а контрастность он чувствует. Ощущает, когда обращает внимание на грубую обувь, что так отличается от гладких собственных ботинок. Ощущает, когда взгляд мимолётно падает на лежащие на лбу мужчины темные волосы. Вспоминает, как укладывал собственные утром. Контрастирует между ними всё. — Я здесь для того, чтобы предоставить вам помощь. Как бы тяжело не было, помните, с вами всегда будет.. Слова застревают и неловкая тишина превращается уже в давящую. Смотря на этого мужчину, эшатен начинает сомневаться. Не уверен, что Бог всегда был с ним рядом и лишь закусывает губу, пока взгляд стыдливо падает на бумаги в руках. — Вам тяжело? Чонгук издал короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель. Он медленно сократил расстояние между ними, так что носки его тяжелых, испачканных в крови берцов упёрлись в вычищенные ботинки юноши. Этот контраст был почти болезненным: чистота против разложения, вера против обречённости. — Тяжело? — переспросил старший и его голос опустился до опасного рокота, — Тяжело — это когда ты собираешь куски своего друга в пластиковый пакет под минометным обстрелом. Тяжело — это когда ты стреляешь в пацана, который младше тебя, потому что у него в руках граната. Чонгук резко подался вперёд, обдавая Техёна запахом табака и застарелого адреналина. Его накачанная и широкая грудь едва не касалась сутаны, а татуированная рука всё-таки взметнулась вверх, грубо перехватывая тонкое запястье священника и заставляя того выпустить бесполезные бумажки с молитвами. — Мне не тяжело, отец. Я мёртв, а мёртвым не больно. Он сжал пальцы чуть сильнее, чувствуя под ними бешено колотящийся пульс Тэхёна. — Твой бог не заходит в палатки, где пахнет гарью и грехом. Уходи, пока я не заставил тебя увидеть то же самое, что вижу я каждую ночь. Твоя вера здесь — просто мусор, который размокнет под первым дождём. Он смотрел прямо в глаза юноше, пытаясь найти в них страх, но вместо этого наткнулся на невыносимую жалость, которая обожгла его хуже раскалённого свинца. — Ты пришёл помочь? Тогда помоги мне забыть, как кричат люди, когда они горят заживо. Сможешь? Тэхёну здесь точно не рады. Настолько, что юноша ощущает эту неприязнь всеми клетками организма и уже не просто хочется уйти поскорее. Хочется сбежать как можно быстрее из этой палатки, с этой военной базы и больше никогда сюда не возвращаться. Уйти и лишь молиться, чтобы Бог хоть разок сюда заглянул. Не получится. Руку в моменте сжимают и бумаги падают на землю. Юноша их взглядом провожает, замечает, как тяжёлый ботинок наступает на молитву за спокойствие души и лишь губы поджимает, осмеливаясь посмотреть в чужие глаза. В мёртвые, по словам командира Чона. В повидавшие столько боли, что её больше не получается ощутить. И всё же сейчас, пока запястье удерживают, а взгляд отвести не получается, Тэхён ловит себя на мысли — ему не страшно. Бояться нужно живых, а мужчина этот мертв и почему-то в голове есть чёткое понимание того, что он сейчас не навредит. Не навредит, пусть даже и видно где-то в тёмных глазах совсем тусклый, еле заметный луч света. — Нет, командир Чон. Не смогу. Ответ получается дрожащим. Шатен отвечает на чужой вопрос честно. Он не сумеет помочь забыть. Потому-что такое не забывается. Это не искореняется и не вытравливается, сколько не пытайся. Потому что война — это неизлечимый паразит, что находит дом глубоко в сознании и выхода ему нет. Его трави, бейся головой о стену — останется навсегда. Останется, если только сквозь виски не прошибет пулей. Лишь тогда паразит этот погибнет вместе с физическим телом, вместе с домом, что отравлял. — Вы сейчас не со мной. Хочется сказать. Юноша говорит робко, тихо, словно боится, что его могут убить на месте. На деле же лишь соблюдает осторожность. Его здесь не убьют. — Вы сейчас где-то там, в глубоком окопе или в яме, засыпанной землёй по самый край. Именно поэтому вы, командир Чон, слабак. Тело окатывает холодом. Это не желание забрать слова обратно. Это само осознание, что эти слова были сказаны. — Ваши товарищи не хотели бы, чтобы вы лишь существовали как оболочка после всего, что случилось. Вы не живёте. Губы процеживают каждое слово и юноша пытается дёрнуть рукой. Не получится. — Вы убили себя, вместо того, чтобы жить. Считаете, что не имеете на это право. Вы сильный духом и при этом абсолютный слабак. Слова юноши хлестнули Чонгука по лицу сильнее, чем ледяной ветер на передовой. Его зрачки сузились, превращаясь в две чёрные точки, а желваки на скулах заходили ходуном. Слабак. Никто и никогда не смел произносить это слово в его адрес — только не человеку, который выгрызал победы зубами и хоронил братьев по оружию под шквальным огнем. Чонгук резко рванул Тэхёна на себя, сокращая те немногие сантиметры, что оставались между ними. Его накачанная грудь столкнулась с грудью священника, а свободная рука в перчатке без пальцев грубо вцепилась в воротник сутаны, сминая чистую ткань. Командир навис над ним, подавляя своей массой, его тяжелое дыхание обжигало губы юноши. — Слабак? — прорычал он, и в этом голосе послышался надрыв, который Чонгук так тщательно скрывал месяцами, — Ты, мальчишка, который пахнет мылом и ладаном, смеешь судить меня? Ты не был в той яме. Ты не знаешь, какова на вкус земля, перемешанная с плотью твоих друзей. Он сжал запястье Тэхёна до белых пятен на коже, но не для того, чтобы сломать, а потому что сам тонул в этой ярости и боли. Его ПТСР сейчас кричало, подсовывая образы мертвецов, которые согласно кивали словам священника. — Думаешь легко остаться живым, когда все вокруг сгнили? — Чонгук толкнул его назад, вжимая в опорный столб палатки, так что сверху посыпалась пыль, — Жить — это привилегия тех, чьи руки чисты. А мои… Он отпустил руку Тэхёна и с силой ударил по столу, заваленному картами, так что стакан с остатками виски подпрыгнул и перевернулся. — Мои руки в крови по локоть. И я буду гнить в этом окопе до конца своих дней, потому что это единственный дом, который я заслужил. Если я убил себя, то только для того, чтобы такие, как ты, могли ходить по этой земле в своих вычищенных ботиночках и рассуждать о силе духа. Старший сделал шаг назад, тяжело дыша, и посмотрел на мальчишку сверху вниз. Гнев медленно сменился пугающей пустотой. — Уходи, святой отец. Пока я не доказал тебе, что даже у мертвецов есть инстинкты, которые тебе не понравятся. Твоя правда мне не по карману. Слишком дорого стоит — снова начать чувствовать. Реакция ожидаемая, а кожа начинает болезненно ныть. Теперь помимо желания сбежать появляется ещё желание провалиться под землю. Хочется сказать «больно». Юноша даже приоткрывает рот, но слова застревают и получается лишь сдавленно ойкнуть, когда крепкое тело жмёт спереди. Этот мужчина невероятно силён. Смог бы на месте прибить, придушить крепкой рукой, что наконец отпускает. — Жить — это привилегия всех рождённых на свет. Голос уже не дрожит. Он наполняется решимостью, когда старший отходит назад, оставляя юноше место для полноценного дыхания. Бог не просто не появляется в этом месте. Он его вычеркнул, выделил красным фамилию Чон. — Кто вы такой, чтобы решать цену чувств? Сами решили, что чувствовать больше не имеете права и убили себя. У мертвецов нет права судить самих себя, командир Чон. Слова выходят резкими и шатен ловит себя на очередной мысли — никогда в таком тоне он ни с кем не общался. Привык лишь молитвы нашёптывать, лишь Богу слышать свои сокровенные мысли, а сейчас этот поток льётся на военного командира, что всем своим существом даёт понять — нужно убираться поскорее. Поэтому разворачивается. Словно все слова сказаны, словно больше никогда не появится желания увидеть эти тёмные, полу-мёртвые глаза и берцы, что так тяжело ступают по земле. Больше никогда не появится желания заявиться в подобное место, где ангелы потеряли свои крылья, а дьяволы сгорели в пепле сожжённых тел. Поэтому разворачивается. Делает несколько шагов в сторону выхода своими «вычищенными ботиночками», пока не останавливается резко. Не знает, почему стоит. Не знает, почему не может уйти. Кажется, душит это чувство злости на человека, которому не хватает смелости жить дальше. Душит эта жалость и желание всё-таки помочь забыть звук взрывающихся гранат. Поэтому не знает, почему разворачивается. Почему ступает быстрыми шагами в сторону мужчины и почему останавливается в нескольких сантиметрах от него. Не знает, не понимает до конца почему собственные «ботиночки» касаются носками чужих грубых берцев, но точно понимает, почему рука замахивается. Чётко знает, почему по палатке разносится резкий шлепок о чужую щёку. Тэхён знает, почему в ответ на свои слова командир получает пощёчину. Щека наверняка горит, как минимум от неожиданности и шока. Юноша, пахнущий мылом и ладаном дышит тяжело и не жалеет о том, что собственная ладонь печёт. Потому что возвращает к жизни. Потому что руку, что касалась лишь икон, знакомит с грубой кожей командира. Ударил, потому что.. — Больно? Вопрос не звучит с жалостью. Он пропитан злостью, сарказмом. — Если хоть немного, значит ты, командир, живой. Голова Чонгука лишь слегка дёрнулась в сторону, а на бледной щеке начал медленно проступать красный след от ладони священника. Тишина стала оглушительной, прерываемой только свистящим дыханием Тэхёна. Чонгук медленно, пугающе спокойно повернул лицо обратно. В его глазах не было ярости — там вспыхнуло что-то первобытное, тёмное и голодное. Он смотрел на Тэхёна так, словно видел его впервые. Этот хрупкий мальчишка в сутане только что сделал то, на что не осмеливались его враги. — Живой, значит? — голос Чонгука опустился до едва различимого шёпота, от которого по спине пробегал холод, — Ты хочешь доказать мне это через боль, святой отец? Мужчина сделал шаг вперёд, почти вжимаясь в Тэхёна, игнорируя то, как его берцы снова столкнулись с ботинками юноши. Чонгук протянул руку и медленно, кончиками пальцев коснулся своей горящей щеки, а затем перевёл взгляд на ладонь Тэхёна, которая всё ещё дрожала от удара. — Ты ударил меня рукой, которая должна благословлять. Твой бог сейчас, должно быть, отвернулся от нас обоих, — Чонгук криво усмехнулся и в этой улыбке промелькнул оскал зверя, — Иди к себе. Молись, кайся… Делай что хочешь. Но больше не приходи сюда, если не готов к тому, что мертвец может проснуться и забрать тебя с собой на дно. Он резко развернулся спиной к священнику, давая понять, что разговор окончен. Спина командира, обтянутая майкой, выглядела как каменная стена, скрывающая под собой руины. Когда Тэхён ушёл, Чонгук ещё долго стоял посреди палатки, сжимая кулаки так, что татуировки на коже натянулись. Ночь опустилась на лагерь тяжёлым саваном. Командир рухнул на койку, не раздеваясь, прямо в грязных ботинках. Сон пришёл быстро, но это не было спасением. Это был спуск в ад. Ему снилось ущелье. Снова тот же запах горелого мяса. Он видел своего сержанта, который тянул к нему обрубки рук и захлёбывался кровью, пытаясь что-то сказать. Вокруг рвались снаряды, земля взлетала в небо чёрными фонтанами. Чонгук кричал, но из горла вылетал только хрип, а потом лица мертвецов начали меняться. Среди них появилось лицо Тэхёна — бледное, засыпанное пеплом, с глазами, полными слёз. Чонгук подорвался на кровати в холодном поту. Его тело била крупная дрожь, дыхание было рваным и жадным. В темноте палатки ему всё ещё мерещились тени погибших товарищей в углах. — Твою мать... — прохрипел он, закрывая лицо руками. Ладонь всё ещё помнила тепло той пощечины. Единственное реальное ощущение среди этого бесконечного кошмара. Он нащупал на полу бутылку, сделал несколько крупных глотков, но алкоголь не помогал. Образ священника, посмевшего назвать его слабаком, въелся в сознание прочнее, чем любая молитва и Чонгук понимал: эта ночь изменила всё. Грань была стёрта.

***

Тэхён много думал. Думал, пока тяжёлыми шагами выходил из шатра. Думал, пока направлялся обратно в храм, где его ждал отец с расспросами о том, как всё прошло. А как прошло? Шатен с горящей ладонью, краснющими щеками и без распечатанных листочков — им суждено было остаться лежащими на земле. Гордость не позволила собрать, а стоило бы. Всё-таки, молитвы. Об этом думал Тэхён, когда стоял перед отцом. Думал об этих полу-мёртвых глазах, когда собственную щеку обожгла пощёчина от отца. Не справился, так ещё и молитвы потерял. Позор. Позор. Позор. И об этом Тэхён не думает. Перестал думать о подобных словах, когда стукнуло пятнадцать. Больше не винит себя ни за что и лишь усмехается парадоксально где-то посреди ночи. Чон сказал, что его ударили рукой, что должна благословлять. Тэхёна ударили такой же. Неужто квиты? И больше Ким не думает. Засыпает и проваливается в сон в своей небольшой комнате, что ему выделена в храме. Отец живёт здесь с самого появления в своей жизни сына. Сын же, в свою очередь, выбора не имел. Не имел, как и мать. И о ней Тэхён всё-таки думает. Поджимает губы, старается провалиться в сон поскорее и мотает головой тогда, когда перед глазами всплывает образ молодой женщины. Энергичной, живой. С такими блестящими глазами и каштановыми волосами. Всплывает образ мамы. Этот нежный голос, что с появлением болезни обретал всё более хриплые оттенки. Эти руки, что по вине отца и его нежеланию приобретать дорогие препараты стали холодными. Тэхён ему не простит. Не простит то, что молитвы его не помогли. Не простит и себя за то, что был слишком маленьким. Но прощает сейчас, когда на смену травмирующему образу перед глазами мелькает картинка важной вещицы и приходится подорваться с кровати. Крестик. Крестик, подаренный мамой, остался в палатке и от осознания этого юношу чуть ли не трясёт. Только не эта вещь, только бы не оказалась затоптанной массивным ботинком командира Чона в палатке, в которую возвращаться совершенно не хочется. Не хочется, а придётся и об этом Тэхён тоже думает. Решает для себя, что с утра отправится туда, заберёт своё и сразу уйдет. Ну, может, совсем чуть-чуть задержится. Про здоровье спросит, может, ударит снова.

***

Утро жаркое. Душное, дискомфортное и Тэхён решает надеть что-то повседневное. И почему-то хочется красивое. Что-то, что отражало бы его не таким, каким увидели в первый раз. Одежда, которая бы не кричала о том, что он ребёнок церкви. Он не её. Он ребёнок мамы, ребенок Бога и уж точно не чёртовой церкви. Уж точно не ребёнок поддельной веры и лицемерия. Поэтому надевает белые брюки. Знает, что может их там испачкать, понимает, что выглядеть будет вычурно. Отец сказал бы «не гоже мужчине так выглядеть» и Тэхён об этом не думает. Дополняет образ красной рубашкой, что заправляет в брюки и снова надевает ботиночки. Те самые, вычищенные, помытые с прошлого визита на военную базу. — Быстро заберу и уйду.. Юноша говорит сам себе. Шагает вновь в сторону мёртвой долины и снова пропускает его охранник, лишь предостерегая об опасности. Тэхён знает. Может, не представляет в полной мере, но и мысли его сейчас забиты совсем не этим. Размышляет о том, что скажет, как именно зайдет и даже проскакивает мысль о просьбе попросить прощения. Всё-таки, ударил военного командира. Сделал это, не жалея ни себя, ни чужую щёку и пусть раздумывает сейчас о содеянном, но не жалеет. Не привык жалеть и шаг ускоряется, как только перед глазами вдалеке появляется знакомая палатка. — Кого это такого красивого к нам занесло? Голос выбивает из мыслей. Заставляет вздрогнуть и Тэхён сразу понимает, что это не Чон. Противный тембр. — Прошу прощения, я спешу. Всё, что отвечает. Юноша делает ещё несколько шагов, пока не ощущает крепкую хватку за локоть. Его удерживают. Не дают уйти и в голове загорается страх. Животный, пропитанный паникой и нежелательными воспоминаниями. — Слыш, малыш, я жену год не видел. Поблагодари военного, а. Работаем тут в поте лица, задницу твою гладкую защищаем. Подступает тошнота. Тэхёна мутит и с желанием вырвать появляется желание сбежать. И снова не выходит, вот только в этот раз это действительно страх. Знает, что с ним хотят сделать. Понимает прекрасно и это осознание подпитывает шлепок по бедру. — Не трогайте! Я к командиру Чону! Теперь подступают и слезы. Тяжёлая рука тащит в сторону другой палатки и сейчас совсем нет мыслей о том, что белые брюки всё-таки пачкаются. Все в грязи, пока вычищенные ботиночки стараются тормозить о сырую землю, а руки дёргаются, когда их сжимают до синяков. Тэхёну не хочется вспоминать. Противно ощущать на себе нежелательные прикосновения. Противно не иметь возможности дать отпор, ведь много лет назад дал себе обещание. В четырнадцать лет, выбежав из коморки храма, в которой ему пытались помочь «стать ближе к благословению», Ким дал себе обещание — никогда больше не позволит к себе прикоснуться. И пусть успел вырваться до того, как с плеч бы окончательно спала одежда — более он не позволит себе стоять на месте и терпеть. Ведь ни священник храма, что бросил работу на следующий же день, ни военный, что прямо сейчас тянет в сторону своей палатки, не посмеют осквернить. Не посмеют взять силой. Ким не позволит. И всё же извивается в крепких руках, не в силах сейчас самостоятельно вырваться. На этот раз его удерживают, применяя всю силу.

***

Утро для Чонгука началось не с рассвета, а с липкого, удушливого ощущения в лёгких. Он проснулся от собственного крика, застрявшего в горле, и ещё долго сидел на койке, сжимая виски ладонями. Сны не уходили — они стояли в углах палатки серыми тенями. Ему казалось, что он до сих пор чувствует на щеке фантомный жар от пощёчины Тэхёна, и это было единственное, что связывало его с реальностью, не давая окончательно провалиться в безумие. Он рывком поднялся, затянул шнурки на своих тяжёлых берцах и, даже не накинув куртку, вышел из палатки, чтобы плеснуть в лицо ледяной водой из бочки. Ему нужно было забыться в рутине, в приказах, в дисциплине, но едва он выпрямился, вытирая лицо краем майки, до его слуха долетел шум. Это не был звук обстрела. Это был звук потасовки, приправленный сальными смешками, которые Чонгук ненавидел всей своей душой. — Эй, я сказал, пошли! Не заставляй меня применять силу, куколка... Раздался хриплый голос одного из наёмников, прикомандированных к части. Чонгук медленно повернул голову, и его взгляд мгновенно заледенел. В нескольких десятках метров он увидел яркое пятно — красную рубашку и ослепительно белые брюки, которые сейчас безжалостно пачкались о грязь военного лагеря. Тэхён. Этот сумасшедший мальчишка вернулся. И сейчас его, как тряпичную куклу, волок в сторону пустых казарм один из самых отбитых солдат — здоровяк по кличке Хват, который уже давно забыл, что такое человечность. Внутри Чонгука что-то оборвалось. ПТСР, ярость и инстинкт защитника смешались в один гремучий коктейль. Он не пошёл — он сорвался с места, как хищник, почуявший угрозу своей территории. — А ну стоять, мразь! Голос Чона прогрохотал над плацем, заставив нескольких солдат неподалеку вытянуться в струнку. Хват обернулся, всё ещё крепко удерживая дрожащего Тэхёна за локоть, и осклабился: — Да ладно, командир, я просто хотел, чтобы святой отец отпустил мне грехи... В частном порядке. Смотри, какой он нарядный пришёл, явно же просил внимания. Чонгук преодолел расстояние в несколько шагов за секунды. Его накачанная фигура заслонила солнце для Тэхёна. Командир не стал тратить слова на предупреждения. Он коротким, выверенным движением перехватил руку Хвата, сжимающую локоть юноши, и сжал её так, что послышался отчётливый хруст. — Я сказал отпусти его, — прошипел Чонгук, глядя солдату прямо в глаза, — Если твои грязные лапы коснутся его ещё хоть раз, я лично скормлю тебя местным псам. Живьём. Хват взвыл от боли и отпрянул, потирая сломанное запястье и пятясь назад под тяжёлым, обещающим смерть взглядом командира. Чонгук даже не посмотрел ему вслед. он резко развернулся к Тэхёну. Тот стоял перед ним в измятой красной рубашке, с испачканными в земле белыми брюками и глазами, в которых плескался чистый, незамутненный ужас. Чонгук видел, как дрожат его плечи, и почувствовал, как внутри него самого всё переворачивается от странного, болезненного желания спрятать этого ребенка от всего мира. — Ты… — Чонгук тяжело дышал, его татуированные руки непроизвольно сжались в кулаки, — Ты совсем идиот? Я же велел тебе не возвращаться! Ты хоть понимаешь, что они бы с тобой сделали через пять минут? Он сделал шаг к Тэхёну, возвышаясь над ним и его голос сорвался на рычание, за которым скрывался страх, в котором он никогда бы не признался. — Зачем ты здесь, Тэхён? Ради чего ты рискнул собой, придя в это логово зверей в таком виде? Чтобы снова доказать мне, что я живой блять? Посмотри на свои руки — они трясутся! Это того стоило? Ужас закончился, не успев начаться. Это хорошо. То, что сейчас над головой стоит командир Чон и кричит - тоже не так плохо. Тэхён сказал бы, что этого мужчину ему сейчас послал сам Господь, дабы спасти от отвратительной участи. Однако, говорить пока не может. Лишь всхлипывает, вниз смотрит и будто провинившийся ребёнок на старшего глаза не поднимает. Страшно, стыдно, неприятно. — Я понимаю! Всё-таки получается выдавить что-то типа крика. Юноша слышит, как дрожит собственный голос, как горячие слёзы текут предательски по щекам. Ему стоило бы сказать «простите» за пощечину. Тэхён думал об этом, пока шёл сюда. Сейчас же ему следует сказать и «спасибо». Правда, говорит совсем не то. — Стоило! — парень рукавами слёзы вытирает, всё ещё в глаза не в силах посмотреть, — Я здесь важную вещь забыл, ясно?! Я з-заберу и уйду! Получается невнятно. Слова проглатываются, а руки действительно трясутся. Ему страшно. Было страшно и страшно сейчас от осознания того, что действительно могло случиться, не подойди Чонгук прямо сейчас. Что бы делал, если бы крепкая рука мужчины не отдёрнула чужую? Кого бы звал на помощь, не будь командира рядом? Об этом думать нельзя. Эти мысли опасные, они приведут куда-то очень далеко, куда-то очень глубоко в дебри старых мыслей, что стоило бы забыть. Эти мысли возвращают в тёмную комнату церкви, в детский плач и страшный, грубый голос одного из священников. Поэтому Тэхён не думает. Дрожащими ногами обходит мужчину и к палатке старается топать стремительно. Ему нужно забрать крестик и шаги становятся медленнее, когда видит ещё нескольких идущих мимо военных. Их он боится. Остерегается моментально и застывает на месте, лишь спустя несколько секунд оборачивая голову в сторону командира. Словно побитый щенок. Смотрит бусинами заплаканными и просто просит без слов, чтобы подошли ближе. Чтобы сопроводили и дали защиту в этом месте. Чонгук смотрел на Тэхёна и внутри него всё клокотало от яростной смеси облегчения и глухого раздражения. Он видел, как юноша в этой своей вызывающе красной рубашке сжимается под взглядами проходящих мимо солдат, как его плечи вздрагивают от каждого шороха. Побитый щенок — это определение подходило как нельзя лучше, и Чонгуку до боли в челюсти захотелось проучить каждого, кто посмел мазнуть по этому мальчишке сальным взглядом. — Иди за мной. шаг в сторону — и я за себя не ручаюсь, — отрезал Чон, сокращая дистанцию. Он не прикоснулся к Тэхёну, но пошёл так близко, что его накачанный корпус служил живым щитом, отсекая Тэхёна от остального лагеря. Тяжёлые шаги его берцов втаптывали в грязь любые попытки случайных свидетелей подойти ближе. Чонгук буквально кожей чувствовал, как паника Тэхёна вибрирует в воздухе, смешиваясь с ароматом ладана, который теперь казался командиру самым дурманящим запахом на свете. Они вошли в палатку. Полумрак после слепящего солнца ударил по глазам. Как только полог закрылся, отделяя их от внешнего мира, напряжение внутри Чонгука не исчезло — оно трансформировалось во что-то иное, более тёмное и густое. — Ищи свою «важную вещь» и проваливай, — бросил он, стараясь придать голосу твёрдость, но хрипотца выдавала его с потрохами. Тэхён бросился к углу, где вчера стоял, и, заметив на полу цепочку, упал на колени. Его пальцы дрожали так сильно, что он не мог подцепить металл. В тишине палатки раздался первый всхлип — тонкий, надрывный, переходящий в тихий, судорожный стон облегчения и пережитого ужаса. Воздух в палатке стал слишком густым, пропитанным запахом страха, ладана и мужского пота. Чон почувствовал, как кровь прилила к низу живота, отзываясь тяжёлым, болезненным пульсом. Это было неправильно, почти кощунственно, но вид этого хрупкого, сломленного юноши в его палатке, стоявшего на коленях, который к тому же и выпустил такой стон, — пробуждал в нём не жалость, а хищника. Одним резким движением мужчина преодолел расстояние между ними. Его тяжёлый ботинок глухо стукнул рядом с коленом Тэхёна, а татуированная рука рывком вцепилась в густые волосы на затылке священника. — Смотри на меня, — прорычал он, силой запрокидывая голову мальчишки назад, заставляя его выгнуться в позвоночнике и подставить беззащитное горло. Он навис над ним, чувствуя, как бешено колотится сердце парня. Его пальцы плотно намотали мягкие пряди, оттягивая их назад — не до крика, но до отчётливой, отрезвляющей боли. Командир тяжело дышал, его грудь едва не касалась лица Тэхёна, а взгляд потемнел настолько, что казался почти чёрным. — Ты пришёл сюда за этим куском металла? — Чонгук кивнул на зажатый в руке парня крестик, продолжая крепко удерживать его за волосы, — Из-за этой безделушки ты едва не позволил им разорвать себя на части? Он чувствовал, как Ким дрожит под его рукой, и эта дрожь передавалась ему самому, подпитывая его внезапное, острое возбуждение. Ему хотелось встряхнуть его, подчинить, вытравить эту нелепую святость, которая сейчас так манила своей недоступностью. Он был в шаге от того, чтобы сорваться, но в последний момент сжал зубы так, что заныли челюсти. Мужчина не поцеловал его. Он лишь приблизил своё лицо к лицу парня так близко, что их дыхание смешалось, и прошептал прямо в приоткрытые губы: — Больше никогда. Слышишь? Никогда не смей возвращаться в это место один. Ты — ходячее искушение для зверей, у которых нет души. И я… Я не всегда буду рядом, чтобы спасать тебя от них. Или от самого себя. Он резко разжал пальцы, почти отталкивая чужую голову от себя, и отступил на шаг, отворачиваясь, чтобы скрыть явное, болезненное напряжение в паху. — Забирай свою вещь и убирайся. Мой водитель довезет тебя до храма. Бегом, Тэхён. Пока я не передумал быть героем. За волосы схватили и тело в моменте словно парализует. Не двинулся, не шелохнулся, только глаза поднял на старшего, как было велено. Командир Чон удерживает. Крепкая рука, что только что спасла сейчас путается в волосах и шатен чувствует, как руки начинают дрожать сильнее, а колени бьются от волнения, от этого строгого голоса сверху. И не от страха. Об этом Тэхён думает сразу. Ловит себя на мысли, что не боится командира так, как боялся остальных военных. Не боится хватки этой руки и голоса, что ругает. Знает, что ругают по делу. И пусть щёки горят, когда старший отпускает, но перечить смысла не видит. Только вот вещица его не «кусок железа» — Это подарок мамы. У меня от неё больше ничего не осталось. Юноша отвечает тихо. Не дерзит, лишь объясняет, чуть обиженно нахмурив брови. А командир разворачивается. Стоит спиной и остаётся только смотреть на этого мужчину и думать о том, что может твориться в его голове. Подумает. Потом поразмышляет, а сейчас встаёт с земли, не обращая внимания на давно испачканные брюки. Подумаешь, были белыми, а стали коричневыми — не страшно. И нужно идти. Мужчина чётко сказал, что оставаться нельзя и всё же ноги не позволяют себе уйти просто так. Не может просто развернуться, почему-то задерживается. Он знал, что так будет. Понимал глубоко в душе, зачем надевал эти белые брюки, почему заправлял красную рубашку в них с такой осторожностью. Знает, поэтому подходит ближе. Всё ещё словно щенок, которого отругали и в угол поставили. И щенок этот сокращает расстояние быстро. Лбом утыкается в чужую крепкую спину, пока руки продолжают подрагивать. — Спасибо, командир. Звучит с тихими всхлипами. Больше не плачет, лишь изредка тянет носом и брови хмурит. И не уходит. Поблагодарил и теперь стоило бы развернуться, но губы будто сами по себе продолжают говорить. Подводят. — Он сказал, что я вырядился так для их внимания.. — голос переходит на шёпот, неуверенный, по-детски робкий, — Но я не для них... Я для вас. Слова застревают, не дают дышать нормально, но всё же звучат. Щёки пылают огнём и юноша тянет свободную руку. Обхватывает ею чужое запястье, жмёт большой палец к пульсу. — Живой. Больше Тэхён ничего не говорит. Это был его способ сказать, что никакой командир не мёртвый, что течёт в нем живая кровь. И лишь теперь может уйти. Только теперь поспешно отстраняется и разворачивается, быстро топая на выход из палатки, где его будет ждать водитель. Чонгук замер, когда почувствовал осторожный, почти невесомый толчок в спину. Тепло чужого лба, прижавшегося к его лопаткам, прожгло насквозь даже плотную ткань майки, заставляя тревогу на мгновение заткнуться. но когда прозвучало это робкое «для вас», а тонкие пальцы сжали запястье, проверяя пульс, сердце командира пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Он не обернулся. Не посмел, боясь, что если увидит сейчас это заплаканное лицо с растрепанными волосами, то сорвётся и действительно станет тем зверем, о котором предупреждал. Старший лишь стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как бешено колотится его собственная кровь под пальцами юноши. — Убирайся, Тэхён, — хрипло бросил он, когда хватка ослабла. Он проводил его взглядом долгим, тяжёлым и полным невысказанного желания. Красная рубашка мелькнула в проёме палатки и исчезла, оставляя после себя лишь запах ладана и звенящую пустоту. Чонгук подошёл к столу, смахнул на пол остатки карт и с силой опёрся на него руками, пытаясь унять дрожь в мышцах. Его собственный пульс действительно зашкаливал. Живой. Мальчишка нашёл единственное слово, которое могло пробить его броню. Мужчина посмотрел на свои забитые руки. В лагере нарастало напряжение, близилась крупная операция и он знал, что завтра здесь будет ад. Но теперь у него была причина вернуться из этого ада. Он вызвал по рации своего водителя и, когда тот подтвердил, что священник в безопасности, Чонгук негромко произнёс в пустоту: — Это не конец, святой отец. Если ты так хотел моего внимания — ты его получил. Теперь попробуй с ним справиться. Он знал, что найдёт повод прийти в тот храм. Не ради молитвы и не ради искупления, а чтобы снова почувствовать, как под его грубой рукой трепещет чужая жизнь. И в этот раз он не позволит ему уйти так просто. Тэхёна действительно довозят в храм. Точнее, слегка подальше от него — сам попросил. Отцу не обязательно знать, что юношу подвозили и уж точно не нужно быть осведомлённым о том, где он вообще был. — Тэхён, почему ты весь в грязи? А вот теперь попал. Ким стоит в храме и слов найти не может. Упал в лужу? Спасал бездомного котёнка из канавы? Тэхён не знает, что делал. Точнее, что стоит сейчас сказать стоящему перед ним отцу. — Учил детей молиться, встал на колени. Худший вариант из всех возможных. Шатен краснеет моментально от такой неудачной лжи и поджимает губы, отводя взгляд от строгого взгляда. Не может сказать, что был с командиром Чоном. Что рядом с этим мужчиной чувствовал себя в безопасности. Что рядом с этим мужчиной ощущал контроль, которого так хотелось. Не скажет ни за что на свете, что желал этого мужчину с тех самых пор, как рука схватила за волосы. Нет. С тех самых пор, как этот мужчина прижал его к стене палатки. — Значит, сегодня ты постарался хорошо. Завтра с утра будь в храме, нужно убраться. Мужчина отходит в сторону, а Ким лишь выдыхает расслабленно. Он опускает напряжённые плечи и наконец возвращается в свою комнату. В зеркале видит не того человека, что с утра. Измотанный, уставший и до жути грязный — совсем на служащего в храме не похож. На Ким Тэхёна похож. Нравится видеть в зеркале себя настоящего, а не вылизанную картинку. Нравится думать о командире и этом голосе, что пропитан строгостью. И об этом мальчишка думает долго. Размышляет, когда помывшись укладывается в постель. Вспоминает чужие слова, вдумывается в каждое и совершенно не специально рука опускается ниже. «Или от самого себя» — сказал командир и эту фразу не получается забыть. От чего спасает? Почему так злится? Из-за чего так резко за волосы схватил и по какой причине сразу отвернулся? Ким ищет ответ недолго. Ладонь накрывает собственный пах, сжимает с силой и юноша закусывает губу, дабы не издать звук. Он всё понимает. Он знает, что его хотят. — Ммгм.. По комнате раздается тихое мычание. Старается быть тихим, когда наконец заводит руку в шорты. Голова запрокидывается, а на языке только лишь «командир..».

***

Чонгук в это время не пытался уснуть. Он знал, что сон не принесёт ему ничего, кроме новых призраков. Вместо этого он стоял на тренировочной площадке, в темноте, подсвеченной лишь редкими прожекторами. Его накачанные руки методично вбивали удары в тяжёлую боксёрскую грушу, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Каждый удар — попытка выбить из головы образ парня в красной рубашке, каждый выдох — борьба с тем тягучим возбуждением, которое так и не оставило его тело. Мужчина представлял, как его пальцы снова вплетаются в волосы Тэхёна. Как он прижимает его к себе, чувствуя хрупкость этой жизни под своей броней. В паху снова заныло, и старший, выругавшись, нанёс сокрушительный удар, от которого цепь груши натянулась до предела. — Чёрт бы тебя побрал, святой отец, — прохрипел он, вытирая пот со лба, — Что ты со мной делаешь?

***

На следующее утро небо над поселением затянуло тяжёлыми серыми тучами, предвещая грозу. Чон, облачённый в полную амуницию, в своих неизменных берцах, решительно зашагал в сторону небольшого каменного храма на окраине. Официальный повод: проверка безопасности гражданских объектов перед возможным артобстрелом. Настоящий: он просто не мог больше дышать этим воздухом, не увидев юношу. Он вошёл в храм без стука. Тяжёлая дверь скрипнула, и звук его шагов — ритмичный, тяжёлый, военный — эхом разнёсся под сводами. Запах ладана тут же ударил в нос, напоминая о вчерашнем дне. Юноша стоял у алтаря с тряпкой в руках, вытирая пыль с позолоченных подсвечников. Услышав шум, он обернулся, и его глаза расширились. Чонгук остановился в нескольких метрах. Он выглядел здесь как воплощение войны, ворвавшееся в мирный покой. Его взгляд, холодный и сканирующий, прошёлся по фигуре юноши, задержавшись на его губах. — Уборка, значит? — голос Чонгука прозвучал нарочито грубо, заполняя собой всё пространство церкви, — Я здесь по делу, Ким Тэхён. Есть информация, что этот сектор может попасть под огонь. Нужно проверить подвалы на предмет укрытия. Старший подошёл ближе и теперь между ними была лишь чёртова пара шагов. Чонгук чувствовал, как от мальчишки исходит тепло, и это тепло манило его сильнее, чем любая молитва. — Твой отец занят? — спросил командир, понизив голос до интимного шёпота, в то время как его рука в тактической перчатке медленно коснулась края алтаря, прямо рядом с рукой юноши, — Или мы можем обсудить... Безопасность наедине? В его глазах плясали тени вчерашнего возбуждения. он видел, как дрогнули ресницы юноши, и понял: Тэхен тоже не спал. Ким тоже помнит. И мужчина не собирался уходить отсюда, не получив того, за чем пришёл. Уборка шла своим ходом, но мысли были далеко от этого храма, от этой пыли и тряпки в руках. Потому что Тэхён не спал. Перед расставленными на полке иконами касался себя, пока не развернул те в другую сторону. Пусть его мысли и услышали бы святые, видеть этого они не должны. Только не подрагивания на постели, только не эту выгнутую спину и ладонь, что раза три точно пачкалась. И с каждым разом это «командир» на выходе. И с каждым разом желание ворваться в палатку становилось всё сильнее. Даже сейчас, стоя перед алтарем юноша кусает губы, думая далеко не о чистоте. Даёт себе мысленное обещание, которому точно не суждено сбыться — если Чон зайдет в эту церковь прямо сейчас, то юноша отдаст ему свою невинность. Думает об этом и даже усмехается. Настолько абсурдно, что и размышлять о подобном стыдно. Не может ведь этот мужчина просто так взять и прийти в храм, ступая тяжёлыми берцами по уже вымытому полу. Не может ведь оказаться в нескольких сантиметрах и сказать о проверке помещения. Тэхён не сразу понимает, в какой момент его мысли стали реальностью. Может, это мираж? — Подвалы… Всё, что говорит юноша и ещё несколько секунд он остаётся уверенным в том, что ему чужое присутствие кажется, прежде чем отмирает. Перед ним командир Чон. Тот самый, что спас от нападения. Тот самый, что схватил за волосы и всё не перестает напоминать, что защищает от самого себя. Тот самый, которому теперь придётся отдать невинность. — Отец занят, да... А подвалы.. Кажется, руки снова начинают дрожать. Святые как святые, а этот мужчина точно не должен узнать мысли юноши. Они снова не об уборке. Думает лишь о том, как задрали бы церковную одежду, как наклонили и всё святое вытрахали. Об этом думает без остановки. Стыдится своих мыслей, что далеко не молитвами заполнены. Это не святой отец. Это Ким Тэхён, сын божий и возбуждённый. И сын этот шагает в сторону подвалов. Идёт первым, то и дело стараясь поправить одежду. — Вот и подвал. Мы специально оставляем вход... — слова застревают и юноша краснеет. Говорит фразы естественные, так почему во всём видит посыл? — Оставляем вход открытым, чтобы было легко войти.. Там глубоко... Тэхён сдаётся и поворачивается к мужчине, продолжая прикусывать нижнюю губу. Желания далеко не святые. — Туда ещё никто не входил... А вы... Тэхён больше не про подвал и знает, что командир это понимает. Оба понимают и как сильно не горели бы щёки, всё равно продолжает. — А вы войдите.. Будете самым первым, кто войдёт. Голос переходит на шёпот. Юноша тянет руку, указательным пальцем касается тыльной стороны ладони мужчины. Осторожно, робко. Чон смотрел на юношу и в его голове происходила настоящая война. Слова юноши, пропитанные двойным смыслом, били по натянутым нервам сильнее, чем осколочные снаряды. Он видел этот лихорадочный блеск в глазах священника, видел, как тот прикусывает губу, и понимал, что мальчишка стоит на краю пропасти, в которую сам же и прыгает с закрытыми глазами. Когда палец Тэхёна коснулся его руки, Чон почувствовал, как по венам пустили ток. Возбуждение, которое он сдерживал всю ночь, вспыхнуло с новой силой, заставляя мышцы под камуфляжем напрячься до боли. Но он не двинулся с места. — Остановись, — голос командира прозвучал пугающе низко и хрипло. Старший медленно убрал руку, обрывая контакт, и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. Взгляд мужчины потяжелел, в нём вспыхнуло суровое, почти яростное благородство. — Ты хоть понимаешь, где ты находишься? — Чонгук обвёл тяжёлым взглядом своды храма, иконы и алтарь, — Ты готов осквернить это место ради того, что горит у тебя внутри? Твой отец за стеной, Тэхён. Твой бог смотрит на тебя с этих стен. Я — убийца, у меня руки в крови, но даже я не собираюсь брать тебя здесь, в пыли подвала, как какую-то портовую девку. Старший снова подошёл вплотную, но на этот раз не для ласки. Чонгук схватил Тэхёна за подбородок, заставляя того смотреть прямо в свои потемневшие глаза. — Уважай свою веру, раз уж носишь эту одежду, — отрезал он, и его берцы скрипнули по каменному полу, — Не буду первым, кто войдёт в тебя под звуки церковного хора. Этого не будет. Чонгук резко отпустил его и направился к выходу из храма. У самой двери он остановился и обернулся через плечо. Мужская фигура в дверном проёме казалась огромной и мрачной. — Если ты действительно этого хочешь… Если ты готов променять свой покой на мой ад — приходи сегодня ночью. Моя палатка на окраине лагеря. Там нет икон, нет твоего отца и нет правил. Там буду только я и то, во что я тебя превращу. Но помни: оттуда ты уже не выйдешь прежним «сыном божьим». Он толкнул тяжёлую дверь и вышел в серые сумерки, оставляя мальчишку в звенящей тишине храма. Весь путь до лагеря Чонгук курил одну сигарету за другой, пытаясь унять дрожь в руках. Он дал мальчишке выбор. Теперь оставалось только ждать, хватит ли у этого ангела смелости спуститься в логово к зверю по собственной воле.

***

Этот мужчина снова ругает. Вновь слова его обжигают и приходится стыдливо голову опустить. И не думал, что говорит вещи, оскверняющие веру. В моменте вовсе и забыл, где находится и в какой одежде. Теперь стыдно. Теперь провожает командира взглядом, полным противоречий. Пришёл, дал намёк, отругал и ушёл, оставив после себя горький привкус во рту и этот выбор, что дал перед уходом. Прийти в палатку ночью. Заявиться вот так с чётким осознанием того, что сыном божьим уже не выйдет. Им то может и выйдет, но точно не примерным сыном и далеко не невинным. Дал обещание самому себе, что отдаст мужчине невинность. Сейчас же горит от стыда, желания оправдаться и одновременно раздеть этого мужчину. Снять одежду, осмотреть каждый сантиметр чужого тела без единого зазрения совести. Не будет думать о том, что это неправильно. О том, что отец бы отрёкся, узнай он, что хочется так сильно ублажить командира. Что желание оказаться под ним бьёт все рекорды. — Совсем голову потерял... Прости Господи. Юноша шепчет самому себе. Шепчет иконам, шепчет Богу и закрывает глаза ладонями. Ему стыдно. Он понимает в моменте, насколько был прав старший и лишь даёт себе новое обещание — отправиться ночью в палатку, чтобы сказать о том, что был неправ. Что не стоило говорить подобные вещи в храме, что это неэтично и неуважительно. Скажет о том, что такого больше не повторится. Попросит снять одежду, напомнит о том, что его больше защищать от командира не нужно. Ляжет под мужчину. Потеряет невинность. И из палатки выйдет пусть не примерным, но счастливым. Поэтому готовится. Готовится, если надевание длинной белой рубашки и свободных брюк можно назвать таковым. — Всегда хотел потерять девственность в этой рубашке. Юноша говорит сам себе и усмехается — защитная реакция. Он до чёртиков боится и пытается запомнить, что нужно будет сто раз напомнить Чону о том, что у него действительно никого раньше не было. Однако, надевая плащ и выходя из храма ночью, он понимает, что стараться будет тяжело. Особенно, учитывая тот факт, что белья на нём под брюками нет. Это не страшно. Это «божий сын» спишет на «забыл». Так он пока думает. Думает, пока не оказывается уже стоящим перед палаткой. Хорошо, что вызвал такси. Сейчас же теребит пальцами пояс плаща, прежде чем заходит без всякого приглашения. — Командир! Почему-то выходит громко. Тэхён на мужчину смотрит и сглатывает, переставая мучать пояс. — И не стал бы я ничего делать в храме.. Я воспитанный, я внимательный, я.. Слова снова путаются, а ноги ведут к старшему. Останавливается совсем рядом, снова ботиночками касается этих берцев. — Я примерный служитель церкви.. Я интеллигентный, я.. Я без белья... Слова вырываются сами по себе, а руки сжимаются в кулаки. Командир медленно поставил стакан на стол, так и не сделав глотка. В палатке повисла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Тэхёна. Чон смотрел на юношу снизу вверх — на этот нелепый плащ, на раскрасневшееся лицо и на то, как судорожно сжались чужие кулаки после его последнего, отчаянно честного признания. — Примерный служитель, значит? — Чонгук поднялся со стула и его массивная фигура в полумраке палатки показалась Тэхёну непреодолимой скалой, — Интеллигентный... И без белья. Мужчина сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до минимума. Запах ладана, который Тэхён принёс с собой, смешался с ароматом виски и табака, создавая какой-то порочный, сводящий с ума коктейль. Старший не злился. Вся его ярость испарилась, уступив место странному, почти болезненному трепету. Он видел перед собой не просто искушение, а живую, чистую душу, которая пришла к нему в этот ад по доброй воле. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь, Тэхён? — Чон заговорил тише, его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения, — Я хотел прогнать тебя, чтобы не пачкать своей тьмой. Но ты стоишь здесь и просишь… Просишь меня разрушить всё, во что ты верил. Татуированные руки медленно, почти благоговейно поднялись к лицу юноши. Он коснулся кончиками пальцев чужих горящих щёк, оглаживая скулы с такой нежностью, которой сам от себя не ожидал. Его ладони, привыкшие к холодному металлу оружия, сейчас казались ему слишком грубыми для этой фарфоровой кожи. — Я не буду брать тебя так, как берут трофей на войне, — прошептал мужчина, склоняясь к самому уху мальчишки, — Если ты отдаёшь мне свою невинность, я приму её так, будто это самое ценное, что осталось в этом мире. Чон осторожно потянул за пояс плаща, помогая тому освободиться от верхней одежды. Когда плащ соскользнул на пол, открывая белую рубашку, Чонгук на мгновение замер, любуясь этим контрастом чистоты в его грязной, пропахшей порохом палатке. — Не бойся меня, — старший прижался своим лбом к чужому, закрывая глаза, — Я буду медленным. Я буду осторожным. Я хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду этой ночи не как насилие, а как… Благословение. Моё личное благословение для тебя. Чон начал медленно расстёгивать пуговицы на белой рубашке парня, действуя так бережно, словно снимал покров с хрупкой святыни. Пальцы слегка подрагивали, но не от страха, а от осознания ответственности за ту боль и то наслаждение, которые он сейчас собирался подарить этому «сыну божьему». Чонгук хотел начать с нежности, хотел показать Тэхёну, что секс — это не только грязь и инстинкты, даже если сам мальчишка в глубине души жаждал совсем другого. Тэхён не боится. Этого мужчину он не боялся ни разу с тех самых пор, как вошёл в эту палатку. Остерегался. Своих мыслей остерегался. Желаний, что появлялись постепенно. Стоит только этому мужчине заговорить. Стоит только брови нахмурить и кулаки сжать. И Тэхён пропадает. Исчезает полностью в этих ощущениях и особенно сейчас, когда те самые руки, что сжимали волосы, расстёгивают рубашку. — Хорошо.. Слова командира кажутся ненастоящими. Это так на него не похоже, это так мягко и так осторожно, что внутри бабочки оживают и кружатся. Ким не знает, что пообещать в ответ. Не умеет и целоваться толком, но точно знает, что отдаёт всего себя в чужие руки. Не научен, не привык к подобному и пусть командира Чона ему ещё узнавать и узнавать, а одну вещь он всё-таки знает. Понял тогда, когда собственная рука касалась паха ночью. Когда вспоминал смятые в кулаке волосы. — Я не знаю, как и что делается, но... Командир.. Голос тихий, а грудь оголяется сильнее. Юноша лишь руками цепляется за чужие рукава, ближе к лицу подвигается, чувствуя, как краснеет. — После того, как вы тогда заставили меня на себя посмотреть... Тогда, когда обернулись, потому что слишком сильно меня хотели.. Тогда... — Тэхён делает паузы. Дышит тяжело и закусывает нижнюю губу. Ощущает, как воздух ласкает кожу. — Тогда я очень долго трогал себя внизу... И думал о ваших руках. Шёпот обжигает и младший подаётся пахом вперёд, упираясь им в чужой. Ощущает мужчину так ярко и не жалеет, что «забыл» бельё. — Вытрахайте из меня всё не святое, что во мне есть. Признание Тэхёна, сказанное этим грешным, горячим шёпотом прямо в губы, выбило из лёгких Чонгука остатки воздуха. Он почувствовал, как его собственные инстинкты, которые он так отчаянно пытался усмирить нежностью, взвыли от жажды. «Вытрахайте...» — это слово в устах священника прозвучало как приговор и как высшее разрешение. — Ты сам об этом попросил, — выдохнул старший и его голос окончательно сорвался на хриплый рык. Он не стал дожидаться, пока рубашка упадёт на пол. Чонгук сам подхватил юношу под бёдра, легко приподнимая его, и усадил на край массивного дубового стола, заваленного картами и документами. Его тяжёлые берцы встали между разведённых коленей юноши. Чон действовал медленно, издевательски осторожно, стараясь сдержать ту бурю, что бушевала под его татуированной кожей. Мужчина прильнул к шее мальчишки, вдыхая запах ладана и молодого тела, и начал покрывать чужую кожу влажными, тягучими поцелуями, оставляя метки там, где пульсировала вена. Накачанные руки скользнули под белую ткань, оглаживая рёбра и спускаясь ниже, к поясу брюк. — Сначала я покажу тебе, как это — быть любимым, — прошептал Чон, наконец находя губы Кима своими. Поцелуй был глубоким, терпким от виски и невыносимо нежным. Чонгук ласкал его язык своим, словно пытаясь выпить всю ту чистоту, которую Тэхён так щедро ему отдавал. Пальцы, ставшие на удивление чуткими, проникли в складки одежды, исследуя нежную кожу. Тэхён выгибался под ним, издавая те самые звуки, от которых у командира темнело в глазах, но когда брюки соскользнули вниз, и мужчина почувствовал горячее, влажное возбуждение Тэхёна против своей ладони, плотина рухнула. — Тебе будет непривычно. Может быть немного больно, — Чонгук коснулся лбом лба юноши, прикрывая глаза, — Но я буду рядом. Слушай мой голос. Старший завёл руку за спину юноши, лаская его поясницу, а другой рукой начал медленно, почти невесомо исследовать его. Пальцы, испачканные в терпком алкоголе и пороховой гари, действовали с предельной аккуратностью. Чонгук начал подготовку, бережно растягивая парня, давая его телу привыкнуть к ощущению чужого присутствия. — Дыши, Тэхён-а... Дыши для меня, — шептал он, прерываясь на короткие, нежные поцелуи в уголки губ и скулы. С каждым его движением Ким Тэхён вскрикивал всё тише, а его дыхание становилось всё более рваным. Командир чувствовал, как юноша расслабляется под его руками, как его тело начинает плавиться, принимая его. — Ещё немного... Чон добавил второй палец, чувствуя, как Тэхён непроизвольно сжимает его внутри себя. — Ты такой тесный. Такой горячий. Старший продолжал ласкать его, пока не убедился, что тот готов, что его мышцы больше не сопротивляются, а в глазах плещется только чистое, незамутненное желание. Только когда юноша начал сам подаваться навстречу чужой руке, умоляя о большем, мужчина решился. Медленно расстегнул ремень на своих камуфляжных брюках, не сводя глаз с Тэхёна, и его взгляд снова стал тёмным, хищным. — Теперь смотри на меня, — приказал он, перехватывая чужие хрупкие руки и сцепляя их за своей собственной шеей, — Сейчас всё святое в тебе на мгновение замолкнет. Останемся только мы. Чон пристроился к нему, медленно, по миллиметру входя внутрь, давая тому время осознать масштаб того, что происходит. И, когда он наконец вошёл до самого конца, старший замер, тяжело дыша ему в плечо, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с сердцем Кима. — Ты мой... Слышишь? Теперь ты принадлежишь не небу, а мне. Любимым. Это слово отпечаталось где-то в сознании, осталось там если не навсегда, то точно надолго. Потому что Тэхён этого слова не знает. Оно ему чуждо и настолько интересно, что внутри всё трепещет. Внутри всё кипит, когда губы старшего накрывают собственные. Думал ли, что первый поцелуй произойдёт в военной палатке с командиром? Прежний Тэхён — нет, но и на столе оказывается вовсе не божий сын. Это тот самый Ким, что желает мужчину рядом с собой, что колени разводит тогда, когда старший между них устраивается. Поцелуй был сладок. Нежен, трепетен и полон чувств, которых юноша пока не понимает. Научится, поймёт, а пока лишь вздрагивает от проникновения внутрь пальцев. Больно. Непривычно и настолько тесно, что в моменте младший задумывается о том, получится ли вообще что-то. Об этом лучше не думать. Командир говорит его слушать и юноша действительно внимает каждое слово. Слушает мужчину, старается расслабить мышцы, когда чувствует, как пальцы прибавляются. И лишь стонет. Поначалу болезненно и лишь под самый конец, когда пальцы покидают тело, мычит с удовольствием. Потому что хочет ещё. Потому что улетучивается мысль о том, что старший может не влезть. Знает, что Чон постарается, что у него важная миссия — заставить чувствовать себя любимым. — Аа! Палатку заполняет вскрик и юноша сжимается инстинктивно, чувствуя, как ноги дрожат, а руки судорожно сжимаются вокруг шеи мужчины. Это слишком глубоко. Этого слишком много и малыш вниз смотрит, наблюдая за тем, как большой член входит в собственное тело. Даёт себе новое обещание — рассмотреть потом этот член получше. — Так глубоко... Чонгук, я там.. Я никогда даже не вставлял в себя пальцы... Очередное признание и лицо краснеет сильнее. Обращается впервые по имени и ощущается это на языке настолько приятно, что лишь хочется имя это без остановки говорить. — И ты мне. Теперь ты принадлежишь не войне, а мне. Ногти царапают шею сзади, а тело содрогается. Всё ещё старается привыкнуть к ощущениям, понимает, что сжимает член в себе и старается расслабиться. До чёртиков потому что приятно, когда этот мужчина внутри и ножки бедра чужие обхватывают, подвиливая навстречу. Мужчина до боли сжал челюсти, когда услышал своё имя из уст Кима. Это звучало как самая искренняя молитва, которую он когда-либо слышал. Но когда парень подался тазом навстречу, обхватывая его бедрами, самообладание командира окончательно треснуло. Нежность была исчерпана — зверь внутри требовал заявить свои права на это тело. — Раз ты хочешь принадлежать мне, Тэхён... Привыкай к тому, какой я на самом деле, — прорычал он, резко перехватив юношу, не давая опомниться, и одним мощным движением развернул его на столе. Он грубо надавил ладонью между лопаток юноши, заставляя того уткнуться лицом в разбросанные карты штаба и выгнуться в пояснице. — Внимательно слушай, — выдохнул Чон, хватая мальчишку за волосы и заставляя его запрокинуть голову. Без лишних прелюдий старший начал вбиваться в него тяжёлыми и сокрушительными толчками. Стол ходил ходуном, а тяжёлые берцы командира намертво впились в пол, давая опору для каждого удара. Это больше не было похоже на ласку — это была экспансия. Он брал его так, как брал штурмом высоты: жёстко, властно, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. — Ты просил вытрахать из тебя всё лишнее? — Чонгук со свистом втягивал воздух, а мышцы спины перекатывались под кожей, — Так чувствуй меня. каждым нервом чувствуй. Мужчина не жалел его, нанося глубокие, резкие удары, от которых Тэхён только и мог, что захлёбываться вскриками, впечатываясь грудью в дерево стола. В этой палатке больше не было места святости — только два тела, сгорающих в огне, который они сами и разожгли. Тэхён даёт себе ещё одно обещание — привыкнуть к тому, каким есть командир на самом деле. Потому что хочет. Потому что не боится этого мужчину даже тогда, когда рывком на столе разворачивают. Перед лицом теперь какие-то бумаги, карты и прочие вещи, на которые юноша сейчас не обращает внимания. Лишь успевает в руках сжать несколько таких, пока вдруг волосы на затылке не натягиваются. Так, как в первый раз. Как тогда, когда старший заставил смотреть в свои глаза. Правда, сейчас всё иначе. В этот самый момент Чонгук не сдерживается — входит рывком внутрь и толчки становятся настолько частыми и глубокими, что можно сойти с ума. И Тэхён сходит. — Уммггх!! По палатке раздается стон, больше похожий на болезненный всхлип. Больно, интенсивно и без сожаления. И по какой-то причине ужасно приятно. Тело дрожит, с члена капает и Ким ловит себя на мысли, что ему такого чертовски не хватало. Что Чонгук действительно вытрахивает всё лишнее и в голове становится чисто, всё расставляется по своим полкам. — Я ч-чувствую, командир! Голос срывается, а колени подгибаются. Катастрофически хочется кончить и продолжить одновременно. — Внутри так хорошо, командир.. Мой команди-ир..! Громкие стоны превращаются во всхлипы. То ли от лёгкой боли, что доставляет лишь возбуждение, то ли от переизбытка чувств, но Тэхён плачет. Носом тянет и хмурится, пока сзади берут так быстро. — От-тец бы убил меня, если бы узнал, что я.. Говорить тяжело. Слёзы ручьём текут по щекам, пока тело об стол потирается от толчков. К черту бумаги — несколько давно упали на землю, прямо к молитвам. Сейчас неважно. — Что меня трахает мужчина. Т-такой мужчина.. И что я с-сбежал для того, чтобы быть твоим, к-командир! Голос плывет, а руки уже царапают стол. Терпение заканчивается и поясница прогибается сильнее навстречу глубоким толчкам. Слова юноши о том, что он сбежал из своего чистого мира ради этого грязного ада, окончательно сорвали у Чонгука предохранители. Он больше не сдерживал рык, вырывающийся из груди. В каждом его движении была не только похоть, но и яростное собственничество. Чон перехватил Тэхёна за бёдра, впиваясь пальцами в кожу так сильно, что там наверняка останутся следы, и притянул чужой таз плотнее к себе. Каждый толчок был максимально глубоким, выбивающим из лёгких юноши рваные вскрики. Мужчина чувствовал, как парень дрожит в его руках, как он буквально плавится под его собственным напором, и это доставляло почти болезненное наслаждение. — Ты не вернёшься к нему прежним, — прохрипел Чонгук, склоняясь к самому уху Кима, опаляя его горячим дыханием, — Теперь на тебе моё клеймо. В каждой молитве ты будешь вспоминать, как я брал тебя на этом столе. Старший чувствовал, что предел близок. Стенки внутри мальчишки судорожно сжимались, увлекая командира за собой в бездну. Чонгук накрыл ладонью рот Тэхёна, заглушая его очередной громкий стон, и сделал несколько последних, самых мощных и быстрых толчков. Чон говорит, что на юноше теперь стоит клеймо. Ким это абсолютно не отрицает. Быть его, находиться рядом с этим мужчиной и чувствовать эту силу в руках, что сейчас сжимает тело — лучшее, что могло произойти. И об этом Тэхён подумает потом. Сейчас разум затуманен голодными толчками, что забирают возможность мыслить и юноша выгибается сильнее, когда рот закрывают рукой. Это хорошо. Никогда в жизни не захотел бы, чтобы эти стоны услышали другие, чтобы кто-то увидел и стал свидетелем. Потому что он — его. Потому что друг другу принадлежат сейчас и младший искренне надеется, что так будет и дальше. Лишь бы руки эти не отпускали. — Мгмм! Мм!! Мычание выходит несдержанным и пусть ладонь крепко прижата, а язык всё же касается руки старшего, делая ее влажной. — Ммм.. М... Юноша мычит протяжнее и ноги сжимаются вместе. Ему хочется кончить. Настолько сильно, что глаза подкатываются, а одна рука хватает мужчину за руку, царапая тыльную сторону ладони. И Тэхён понемногу сходит с ума. Свободную руку тянет назад и ягодицу оттягивает в сторону, подставляясь этим толчкам сильнее. И плавится. Плавится, почти теряется окончательно, когда наконец кончает на стол. Прямо на чёртовы бумаги, которые сейчас не так важны. Чонгук чувствовал, как Тэхён обмякает в его руках, превращаясь из натянутой струны в тёплое и податливое существо. Тяжело дыша, командир уткнулся лбом в изгиб чужой шеи, ощущая, как его собственный пульс постепенно замедляется, подстраиваясь под рваный ритм сердца юноши. Он медленно отстранился, помогая Киму привести себя в порядок. Его забитые пальцы больше не сжимали волосы, лишь осторожно застёгивали пуговицы на измятой белой рубашке, будто запечатывая тайну, которая теперь принадлежала только им двоим. — Тебе пора возвращаться, — негромко произнёс мужчина, накидывая на плечи Тэхёна свою армейскую куртку, которая была тому безнадёжно велика, — Твой отец не должен найти тебя таким... Надломленным. Он проводил мальчишку до окраины лагеря в полном молчании. Ночной воздух был свежим, вытесняя из лёгких запах пота и виски. У самой кромки леса, где ждала машина, Чонгук остановился. Он смотрел на священника, чьи глаза всё ещё блестели от пережитого шока и восторга, и понимал: война никуда не делась, но его личный ад только что стал чуть менее выраженным. — Я приду в храм в воскресенье. Командир Чон коснулся щеки юноши, оставляя на ней мимолётный, почти призрачный поцелуй. — И не надейся, что я буду молиться. Я буду смотреть на тебя. Старший стоял и смотрел вслед уезжающей машине, пока её огни не растворились в темноте. Затем он развернулся и зашагал обратно к палатке, скрипя берцами по сырой земле. Впервые за долгие месяцы его ПТСР не рисовало ему картины смерти. В его голове звучал лишь хриплый шёпот Техёна и тихий шелест испорченных карт, которые он теперь никогда не выбросит. Эта ночь не искупила его грехов, но она дала ему повод проснуться завтра. И, возможно, это было единственное спасение, на которое такой человек, как он, мог рассчитывать.

***

Всё заканчивается слишком быстро. Руки покидают, внутри становится пусто и согревает только куртка, которую старший накидывает на плечи юноши. Ему хочется остаться. Хочется крепко прижаться к чужому телу ночью и не уходить вообще никогда. В этой палатке внезапно стало хорошо. В месте, что окружено войной, что кишит смертями и кровью молодой парень нашёл покой и удовольствие. И отпускать его не хочется. Остаться бы с этим мужчиной подольше, проснуться бы от поцелуев на щеках. От чмоков нежных. Чонгук оставляет такой на прощание и Ким ощущает эти губы фантомно всё время, пока едет до храма. Чувствует ту нежность, ту сладкую грубость которую дарил старший и так сильно хочет повторить. Так сильно хочет сказать то, что не успел — голова шла кругом и все слова вылетали беззвучно, лишь взглядами и улыбками. Сейчас бы сказал вслух. Сказал бы, что желает видеть командира чаще. И обязательно скажет. Договорит всё, что хотел и позволит себе раскрыть душу чуть больше. Позволит израненной душе прикоснуться к своей уже не такой святой. — Да, здесь, — Ким тихо отвечает водителю, прежде чем выйти из машины. На улице глубокая ночь и по плечам идёт холод — не любит темноту, поэтому заходит в храм через чёрный вход, тихо пробираясь в свою комнату. Здесь не хватает командира. Ужасно не хватает и юноша ловит себя на страшной мысли — его теперь везде хочется видеть. Эти глаза, полные желания, эти губы, целующие так нежно и эти руки, что удерживают так крепко. И остаётся только представлять. Этим Ким и занимается, пока теребит край рукава куртки. Той самой, что пропахла мужчиной. Запах войны, табака, мужественности и крепкости. Тэхёну нравится. Всё, кроме первого. Именно поэтому хочется мужчину к себе, подальше от взрывов и этого удушающего чувства вины. — Порвана... Юноша шепчет себе под нос, когда обращает внимание на рукав куртки. Кажется, порвалась во время миссий, а может из-за неосторожности. Тэхён не знает. Он лишь стягивает её с себя и открывает одну из тумбочек, беря в руки иголку и зелёную нитку. Поначалу зелёную. Держит в руках и зависает, задумываясь о чем-то. — Ну не будет же он злиться... Ким знает, что будет. Может даже не наденет больше, а может обвинит в том, что сын божий его одежду испортил. В последнем Тэхён сомневается. В первом и втором тоже, поэтому меняет зелёную нитку на ярко-красную, начиная аккуратно зашивать порванную часть. На лице появляется улыбка, а щёки розовеют. Ким доволен собой и пусть не знает чужой реакции, но сейчас ему приятно проводить по зашитой ткани, на которой теперь виднеется маленькое красное сердечко. Создаёт своеобразный оберег, оставляет на этой куртке частичку себя и даёт себе новое обещание — если старший начнёт ругаться, то скажет, что зелёных ниток не было, а зашивать дырки на одежде умеет исключительно в технике пошива сердечка. Оно на нижней стороне рукава и это добавляет смысла — сердечко в ладони можно сжать, натяни рукав на ладонь посильнее.

***

Ким ждёт воскресенья и когда то наконец наступает, с самого утра выходит в общий зал, осматривая глазами каждый сантиметр. Не хочет выглядеть так, будто с ума сошёл и одновременно с ума сходит. Ничего сделать не может со своими чувствами и только даёт себе новое обещание — отдать командиру куртку, заведя в свою комнату. Тэхён обязательно скажет. Заставит сердечко в ладони сжать и в самые губы командиру скажет о том, что начинает влюбляться. Своему живому командиру скажет. И наступит день, когда заставит забыть звуки войны, заменив их на искреннее «я люблю тебя».