No Weapon but Mercy

— Хорошо, на счёт «три» поднимаем. Раз, два... три! Руки Дэнниса дрожат, когда последнее тело медленно поднимается над землей. Вес состоит не только из плоти, но и из промокшей ткани и окоченевших конечностей – непреклонное сопротивление того, кто больше не собирается двигаться. Они осторожно опускают ношу в свежевырытую могилу, сапоги вязнут во влажной почве, которая всё ещё слабо пахнет дымом. Пять глубоких могил. Дэннис помогал их копать, и каждый удар лопаты казался не работой, а искуплением. Теперь он стоит в начале узкого ряда могил и ждёт, пока солдаты отступят. Городок наблюдает за происходящим издалека – горстка выживших, замерших в пустых дверных проёмах и оконных рамах без стёкол. Его взгляд цепляется за самую большую могилу, вырытую не для одного, а для двоих. В ней покоятся Пьер и Лизетт: отец обнимает свою маленькую дочь, завернутую в саван - почти белую простыню, найденную среди руин одного из домов. Несмотря на то, что саван полностью скрывает их тела, Дэннису кажется, что он всё ещё ясно видит их, лежащих в родной земле. Руки Пьера свободно лежат на Лизетт и ее мягких, вымытых локонах. Дэннис видел, как капитан Эванс сама со слезами на глазах мыла девочке голову, нежно напевая себе под нос. Его взгляд скользит туда, где должны быть руки Пьера, и он знает, что, если поднимет саван, то обнаружит в его пальцах все еще зажатые дедушкины четки. Деннис не смог заставить себя забрать их обратно – пусть они останутся у того, кто заслужил утешение. Он не знает, был ли Пьер католиком, были ли верующими остальные погибшие; не знает, искал ли француз просто хоть какое-то утешение в последние минуты или это было порывом души. Он не знает, помогла ли Пьеру его молитва. Но он точно знает: молчание сейчас будет предательством. Глубоко вздохнув, он отгоняет мысли и начинает: — Отче наш на небесах, мы собрались здесь сегодня, чтобы почтить память тех, кто ушёл слишком рано. Это не традиционная молитва, и священник из его родной церкви наверняка бы нахмурился, услышав сомнение в Божьем замысле, но сейчас ему всё равно. Если замысел Господа в том, чтобы допустить все это насилие, страдания и смерть, то нет. Он с этим не согласен. — Мы молимся, чтобы они обрели покой. Чтобы они вместе вошли в Царствие Небесное. Мы молимся, чтобы те, кто знал их при жизни, помнили о добре и свете, которыми они одаривали этот мир, и чтобы те, кто остался здесь, на этой бренной земле, утешились в своей печали и укрепились в своей надежде. Мы молимся о том дне, когда все мы снова воссоединимся как дети Твои на небесах. Ветер шевелит края савана. Дэннис набирает горсть земли и, проходя вдоль ряда могил, сыплет её на каждое тело: — Да откроет тебе Господь врата рая и примет тебя в вечную радость. Закончив, он отступает подальше от могил, солдаты же делают шаг вперёд. Земля смыкается над телами, и кожа Дэнниса ноет от желания оказаться на их месте. Зуд, живущий в костях, жаждет оказаться под землёй, отчаянно стремится к сладостному освобождению от- — Значит, католик? Деннис едва не подпрыгивает от неожиданности, когда рука подполковника Робби ложится ему на плечо. Старший офицер смотрит на него с почти отеческой улыбкой. Рукава его формы закатаны до локтей, кожа блестит от пота. — Э-э... вроде как? — Не знал, что у католиков бывает вера с оговорками. — У них и не бывает. Подполковник тихо смеётся. — Пойдём. Они уходят к полуразрушенному дому, где несколько дней назад Тринити вытащила его из личного ада. Они задержались в этом городе еще на день, чтобы утром отправиться дальше, и все это время помогали оставшимся жителям навести порядок. Два медика устраиваются на остатках стены, глядя на простирающиеся поля за городом, на дым, застилающий горизонт. — Будешь? Подполковник Робби протягивает пачку сигарет, одна уже торчит у него во рту. Дэннис моргает, глядя на тонкую палочку, потом резко протягивает руку и берёт одну. — О, спасибо. Я не курил уже несколько недель. Полковник приподнимает бровь, прикуривая свою: — Не мог найти? Дэннис наклоняется к нему, прикуривает от его сигареты и с облегчённым выдохом выпускает дым: — Нет, найти легко. Просто Тринити терпеть не может, когда я курю. Ей не нравится запах, и она любит говорить мне, что «это вредно для тебя, Гекельберри. Мы оба надышались дымом и знаем, что от него только хуже становится». — Она, наверное, права. — Обычно она права. — Как вы познакомились? — М-м-м... – Дэннис затягивается снова. – Нас вместе проходили стажировку в Питтсбурге, в одной больнице. Виделись так часто, что было сложно не сблизиться. Подполковник кивает с задумчивым видом: — Из вас двоих получилась хорошая команда... и хорошая пара. Дэннис давится дымом и роняет сигарету на землю, заходясь в кашле. Он чувствует, как рука хлопает его по спине – с желанием помочь отдышаться – и невольно чуть подается навстречу. — Ого! Ты в порядке, Уитакер? — Да... спасибо... – Дэннис выпрямляется, уже жалея о потерянной сигарете, и мрачно смотрит на полковника. – Мы не пара. — Да? Я просто подумал... Дэнниса передёргивает от отвращения: — Она мне как сестра. Я не могу... это же просто... фу. Пока он бормочет и отплёвывается, подполковник Робби поднимает руки в примирительном жесте и смеётся, не выпуская сигарету изо рта: — Прошу прощения. Не стоило делать поспешных выводов. Он отворачивается и смотрит на горизонт, устраиваясь поудобнее. Дэннис снова вздрагивает, а затем присоединяется к его молчаливому созерцанию. — Итак, ты сказал, что ты «вроде как» католик? — Угу... – Дэннис не знает, что ещё можно ответить на это полуутверждение. — Как можно быть «вроде как» католиком? Дэннис смотрит на свои руки и начинает нервно ковырять кожу у ногтей: — Я вырос в маленьком городке в Небраске, называется Брокен-Боу, с населением может быть три тысячи человек. Мы жили на ферме за городом. Поблизости от нас были только другие фермы и церковь. Мама следила, чтобы мы все ходили в церковь каждое воскресенье – я и все мои братья... — Сколько у тебя братьев? — Четверо. Джеймс попал под первый призыв, его отправили в Африку. Маттиас и Пол – близнецы, они пошли добровольцами. Маттиаса отправили в Италию, а Пола... я не знаю, куда. А Джордж – мой младший брат, он ещё слишком мал для призыва. Надеюсь, к тому времени, как он подрастёт, эта война уже закончится. — Чёрт. Твоим родителям, наверное, было тяжело. Видеть, как все вы уходите на войну. Где твои братья сейчас? Дэннис издаёт сухой, невесёлый смешок: — Понятия не имею. — Они не пишут? — Перед моим отъездом каждый из них отправил пару писем домой, но кто знает, писали ли они еще — Почему бы тебе не спросить у родителей в следующем письме? Уверен, они бы тебе ответили. Дэннис молчит какое-то время, глядя на горизонт. Он знает наверняка: если посмотрит в глаза подполковнику, то расплачется, а это будет слишком унизительно. — Я... больше им не пишу. — Почему? — Честно говоря, это казалось пустой тратой времени. Они перестали писать мне ещё во время обучения. Я отправлял им письма полгода, но так и не получил ни одного ответа. Я понял намёк. Подполковник Робби глубоко затягивается сигаретой, но ничего не говорит. — Я... эм... – Дэннис делает глубокий вдох, по-прежнему упрямо глядя в никуда, – в итоге начал писать соседке. Она сказала, что с ними все в порядке. Занятые, но здоровые, усердно работающие, чтобы поддерживать поля в рабочем состоянии, из помощников остался только мой брат. Она казалась… разочарованной во мне. Будто я их в чем-то подвёл. Подполковник Робби кладёт руку ему на плечо, и Дэннис наконец поворачивается к нему. — Ты их не подвёл. Дэннис фыркает, пиная землю сапогом: — Думаю, весь Брокен-Боу с вами бы не согласился. Меня ведь растили для церкви? Они вложили в это годы, а я... что? Бросил все, чтобы стать медиком? — Ты помогаешь людям. — Я совершил... смертный грех. Отрекся от своего предназначения. От своей божественной судьбы. И теперь у меня хватает наглости отпускать грехи мёртвым, хотя я сам уже даже не уверен, верю ли в Бога. Это сказано вслух впервые, и слова выбивают из него дух. Всю свою жизнь он строил вокруг веры в Бога. Теперь же, когда этого стержня не стало... в груди образовалась пустота, которую он не уверен, что сможет когда-нибудь заполнить. Впервые с момента отъезда Дэннис задаётся вопросом, что он будет делать, если выживет в этой войне. Когда он только записывался добровольцем, то и подумать не мог, что переживёт свою первую командировку. Он полагал, что, когда он прибудет на передовую, Бог покарает его за неверие, и на этом всё закончится. И всё же... он остался жив. Он записался на самую опасную работу, какую только мог найти медик, чтобы дать Небесам больше шансов свершить возмездие. Но они этого не сделали. И он не мог понять причину. — А я, вроде как, еврей. Дэнниса вырывает из самобичевания голос подполковника. Мужчина сидит, прислонившись к стене, и смотрит в пустоту, сжимая в пальцах зажженную сигарету. Дэннис не может выдавить из себя ни слова в ответ, и полковник продолжает: — Трудно... сохранять веру, наблюдая за тем, как мир пожирает сам себя. У некоторых людей вера от этого только крепнет; они думают: «Все вокруг погибли, а я каким-то чудом выжил – значит, это божественное вмешательство». Подполковник Робби слегка качает головой: — А у меня в голове только одна мысль: «Если Бог действительно добр и справедлив, как Он мог допустить все это?». Слова повисают тяжёлым грузом. — Выживание перед лицом стольких потерь никогда не казалось мне чудом, – шепчет Дэннис. Подполковник Робби смотрит на него с добротой, которую Дэннис не заслуживает, и кладёт тяжёлую руку ему на плечо. — Знаешь, как я со всем этим справляюсь? Дэннис качает головой, мужчина мягко сжимает его плечо. — Я решил верить в людей. Я уже не уверен, что могу верить в Бога, который так легко позволяет миллионам умирать ради без всякой цели, кроме жажды наживы и ненависти. Но я могу верить в медиков и медсестёр вокруг меня. Каждый здесь встаёт по утрам из-за нужды помогать другим, несмотря на опасность вокруг, несмотря на весь этот ужас и то, что никто из нас уже не будет прежним. — Это... помогает? Заполняет... пустоту? — Иногда. – Подполковник снова отворачивается к полям и глубоко вздыхает. – Иногда помогает. А иногда я делаю всё возможное и всё равно чувствую себя опустошённым... совершенно одиноким. — Будто тебя бросили за неверие, будто это наказание. – соглашается Дэннис. Это чувство стало для него второй кожей. — Именно так. – Полковник Робби делает глубокую затяжку. Ему скоро понадобится новая сигарета, если разговор затянется надолго. – В такие дни я стараюсь делать глубокие вдохи и помнить, что сражаюсь за людей, которых Бог спасти не может. Не потому, что у меня есть какая-то особая сила или знание, которые ставят меня выше других, а потому, что кто-то должен это делать. — А когда терпишь неудачу? Когда ты делаешь всё правильно – делаешь всё возможное, а они всё равно умирают? Что тогда делать? Деннис почти умоляет – ему нужен ответ, он должен знать, можно ли его спасти. Если ты не смог их спасти, значит, ты сделал не все, что было в твоих силах, да? Голос отца когтями царапает его изнутри, разрывая надежду в клочья. Может, пришло время признать, что все идет по Божьему замыслу, и все невинные, которых ты потерял, погибли из-за того, что ты пошел против Него? Это твое наказание за отречение от Веры – каждая смерть оставляет кровь на твоих руках. Подполковник Робби испытующе смотрит на него, и между ними повисает тонкая струйка дыма. Дэннис не помнит точно, когда они повернулись друг к другу. В лице мужчины читается такое понимание, от которого кровь Дэнниса стынет в жилах и желудок завязывается узлом. И всё же он не отводит глаз, отчаянно пытаясь найти ответ. — Ты помнишь о тех, кому ты всё ещё нужен. Иногда ты делаешь всё правильно, а пациент всё равно умирает. И тогда нужно напоминать себе, что в конечном счёте ты не управляешь этим. Всё, что ты можешь, – попытаться помочь им обрести покой, если это в твоих силах. — Вам это помогает? Полковник Робби горько смеется: — Обычно нет. Но это правильные слова, и я стараюсь жить в соответствии с ними. – Его брови сходятся к переносице, мысли прячутся за тёмными глазами. – Наверное... нужно стараться находить баланс между хорошим и плохим. Тебе всё равно придётся жить со всем этим, что бы ни случилось. Так что можешь начать принимать это прямо сейчас. Ответ неутешительный ответ, но честный. Он встаёт, потягивается, подняв руки над головой, и поворачивается к Дэннису, который всё ещё сидит. Он протягивает ему наполовину выкуренную сигарету: — Держи. Ты свою уронил. Когда Дэннис берёт её, полковник добавляет: — Ты не виноват в том, что случилось с Пьером и его дочерью. Никто не смог бы вытащить их так, чтобы спасти. Он скрывается за углом, и Дэннис делает затяжку. Знакомое жжение смешивается с хрупким теплом, зародившимся в груди после слов начальника. Якорь, что и говорить. ------------ Отряд покидает городок на рассвете следующего дня. Тринити одета в новые штаны, которые удерживает на талии единственный запасной ремень Дэнниса. Она шагает с непривычной бодростью, ноги почти зажили благодаря заботливому уходу. — Тринити! Они оба оборачиваются и видят бегущую к ним Элис, крепко прижимающую к груди небольшой мешковатый свёрток. — Это... подарок! Да, подарок... Merci. Спасибо за всё. – Она суёт пакет в руки Тринити, которая улыбается и крепко его обнимает. Дэннис внутренне морщится – его с детства учили, что приличия требуют хотя бы раз отказаться от подарка, чтобы не показаться жадным. Тринити же никогда не страдала подобными предрассудками. — Merci, Элис. Au revoir! — Au revoir, Тринити. К Тринити справа пристраивается Виктория, а слева к Дэннису – Мэл. — Итак... – Виктория не сводит глаз с мешка в руках подруги, – что там? Тринити закатывает глаза: — Откуда мне знать? Вы же видели, я ещё не успела открыть. Мэл улыбается: — Она показалась милой. Может, там деньги? Или еда! Тринити развязывает шнурок, стягивающий пакет, приоткрывая его так, чтобы никто не подсмотрел, и шлёпает Дэнниса по руке, когда тот пытается заглянуть внутрь. Она некоторое время изучает содержимое, а затем издаёт радостный возглас, запуская руку внутрь и вытаскивая... — Носки! У всех троих глаза комично расширились. — О боже мой, – шепчет Дэннис, с завистью глядя на новенькие, плотные носки, болтающиеся у неё на пальцах. В следующий миг он бросается вперёд, но ловит лишь воздух, когда Тринити резко поднимает руку вверх, уводя добычу из-под самого носа. — Ну-ну, – причитает она. – Гекельберри, куда же подевались твои манеры? Это подарок от моей подруги Элис. Для меня. — Это просто нечестно! Тебе достались новые штаны, ты стащила мой единственный ремень, а теперь ещё и новые носки? — Я не стащила твой ремень, ты сам мне его дал... — Чего бы я не сделал, если бы знал, что потом тебя будут баловать. Да ладно тебе, они даже в твои туфли и чулки не влезут! Их стычка продолжается ещё несколько минут. Дэннис делает выпад. Тринити уворачивается. Мэл и Виктория открыто смеются. На мгновение война превращается в дружескую перепалку и крик «Гекельберри», разносящийся над колонной грузовиков. Всё почти как в мирное время. Именно в тот момент, когда он ныряет, пытаясь ухватить ремень её сумки, чья-то рука цепляет его рюкзак и резко дёргает назад. — Ты что тут вытворяешь, придурок? Дуг Дрисколл держит его в неудобном положении, используя преимущество в росте, чтобы не дать Дэннису сбежать, чего тот отчаянно хотел. — Решил ещё кого-нибудь с ног сбить? — Эй! Отпусти его. – Мэл и Виктория придвинулись ближе; Дэннис замечает через плечо Дрисколла, что Тринити обернулась посмотреть на шум. — А вот и нет. Этому сопляку пора научиться смотреть по сторонам, а то однажды окажется под ногами у того, кому плевать на бесполезных санитаров. Мэл и Виктория уже держат Дэнниса за рукава, пытаясь оттащить его от здоровяка, когда появляются Тринити и Самира. — Отпусти его, Дрисколл. – Самира скрестила руки на груди и на ее лице застыло самое ледяное выражение, какое только видел Дэннис. Другие солдаты, проходя мимо, лишь косятся на эту странную сцену, но никто не останавливается, чтобы помочь. Дуг смеётся: — А то что, девчонка? – Он встряхивает Дэнниса со злобным смехом. – До чего же жалкий тип! Сперва побежал жаловаться подполковнику, а теперь девчонок натравил драться за себя. Воспользовавшись секундной заминкой, Дэннис вырывается из его хватки и, спотыкаясь, отступает к шеренге медсестер за его спиной. — Я тебя даже не трогал! Что с тобой не так? Лицо Дрисколла искажается от злобы: — Меня бесят такие сопляки, как ты! Встают на пути у настоящих мужиков вроде меня. Ты чуть не сбил меня с ног – а я мог пострадать и не попасть на фронт! И в довершение всего ты даже за себя постоять не можешь: за тебя всегда кто-то сражается, да, парень? Дэннис кривится: — Это ты в меня врезался, придурок. Если бы ты делал свою работу как положено, мы бы вообще не встретились, и подполковник бы тебя не отчитывал. Я тут ни при чем. Девочки тянут его за рукава, пытаясь заставить встать позади них, чтобы он не загораживал их от этого мужчины. Глаза капрала Дрисколла пытают ненавистью, и он делает полшага вперед, но его прерывает новый голос: — И что, черт возьми, здесь происходит? Капитан Эванс спрыгивает с джипа, в котором ехала, скрестив руки на груди и сурово глядя по сторонам. Дэннис тут же чувствует, как вся его злость испаряется, уступая место чувству вины. Это уже второй раз он устроил в строю такой беспорядок, что пришлось вмешаться старшему по званию. — Ничего. – Дрисколл цедит ответ сквозь зубы и натягивает кислую улыбку. – Просто недоразумение, мэм. Уверен, скоро всё уладится. Мужчина разворачивается и уходит обратно в строй, маршируя прочь от кучки медиков посреди дороги. Капитан Эванс вздыхает и трёт переносицу. — Кто-нибудь объяснит? К удивлению Дэнниса, все девушки вокруг него тут же начинают наперебой его защищать. Капитан Эванс быстро поднимает руку: — По очереди. — Это не вина Уитакера, мэм! Капрал Дрисколл просто схватил его без предупреждения! – говорит Мел. — Они с Тринити просто немного дурачились! – добавляет Виктория. — Я видела не всё, но, похоже, это было совершенно спонтанно. – Рука Самиры лежит на плече Тринити, чтобы удержать подругу на месте и явно помешать ей броситься вслед за Дрисколлом. Капитан Эванс снова поворачивается к Дэннису и вопросительно приподнимает бровь. — Он... я ранее навлек на него неприятности, мэм, из-за подполковника Робинавича. Я... думаю, он затаил обиду. Капитан Эванс смотрит на него ещё мгновение, после чего её лицо смягчается в кривой усмешке. — Да уж, слышала об этом от Робби. Сказал, что тот ведёт себя как полный придурок, и чтобы я приглядывала за ним по возможности. – Она оглядывается назад. – И хорошо, что я это делала, да? Капитан Эванс хлопает Дэнниса по плечу: — Ты молодец, парень. Не позволяй таким солдатам, как он, доставать тебя, хорошо? – Она внимательно оглядывает всех девушек вокруг него. – И это касается вас всех, слышите? Не хочу знать о том, что кто-то здесь дерётся в одиночку – мы команда, и это значит, что мы вместе всегда, а не только в чрезвычайных ситуациях. Под хор «Да, мэм» капитан Эванс возвращается в джип и уезжает. — Она такая крутая! – говорит Дэннис после нескольких секунд молчания. — Она такая горячая! – поправляет Тринити. Вокруг раздаются только согласные кивки. -------------- Первое серьёзное препятствие на пути полка на восток возникает после воссоединения с бронетанковым подразделением. Им преграждает путь бурная река, через которую нет переправы. Мост разрушен – от него остались лишь обломки, торчащие из стремительного потока. Инженеры с привычной сноровкой выгружают понтоны. Сталь и брезент медленно растягиваются по течению, пока собирается понтонный мост. Теперь, когда все силы брошены на строительство, мост возводится быстро, и через пару часов грузовики смогут переправиться на противоположный берег. Деннис использует короткую передышку, чтобы снова тщательно проверить сумку. Жгут? Есть. Йод? Двенадцать тампонов — отлично. Бирки. Дополнительные перевязочные пакеты. Средства для обработки ожогов. Ножницы. Он перепроверяет всё дважды. Нет, даже трижды. Он убеждает себя, что это всего лишь осторожность, а не дурное предчувствие. Дэннис мысленно отмечает, что нужно взять из аптечки какое-нибудь средство от кашля, если оно там есть. Он не собирается умирать из-за того, что кто-то под прикрытием не может сдержать кашель. Грузовик, о борт которого он опирался, снова заводит двигатель, готовясь пересечь реку по только что возведённому мосту, и Дэннис поудобнее закидывает рюкзак на плечо. Тринити уже на другом берегу, и он смиряется с мыслью, что придется переправляться в одиночку. Они уже не в первый раз пользуются такими мостами, но они до сих пор не перестают его удивлять. Медленно перебираясь на другой берег, Дэннис смотрит вдаль. Он старается не смотреть вниз, на бурлящую воду, если это возможно. Вся конструкция едва заметно раскачивается под тяжестью грузовиков. На другом берегу между деревьями, что когда-то стояли высокими и гордыми, а теперь стоят обугленными и безжизненными, виднеется фасад дома. В голове эхом звучит голос Тринити: «Это дурной знак, Гек». Сама земля, кажется, стонет от пережитой жестокости – низкий гул, который Деннис ощущает собственной грудью. Пепел покрывает землю и клубами поднимается вверх там, где по нему проезжают грузовики и танки. Рядом с руинами дома Тринити смеётся над чем-то, что сказала Мел, поправляя при этом лямки рюкзака. В воздухе чувствуется металлический привкус. Он делает ещё шаг. Слышит приглушённые крики сквозь шум воды, и низкий рёв земли становится громче, пока он вдруг не осознаёт, что звук доносится не снизу, а... — Самолёты! В укрытие! – чей-то предупреждающий крик звучит слишком поздно. Он резко поднимает голову. Тёмные силуэты выныривают из облаков – безошибочно узнаваемые немецкие Ме-109, пикирующие вниз с бешеной скоростью прямо на узкий понтонный мост и людей, застрявших на нём. На одну секунду время застывает. Тринити все еще на дальнем берегу, она прикрывает глаза от солнца. Грузовик останавливается прямо посреди моста. Мир замирает, даже река умолкает в ожидании. Затем — ослепительная вспышка. Небо разрывается на части, и пальцы яркой пустоты тянутся ко всем на своём пути. Мост содрогается, вода взлетает столбом. Ноги Дэнниса отрываются от земли. На молитву нет времени. А затем — темнота.