Последний трек

Техен докуривал третью сигарету, глядя на обнажённое тело, распятое на его собственной кровати. Верёвки врезались в запястья Чонгука так глубоко, что кожа вокруг стала сине-бордовой. Парень уже не кричал — только хрипел, дёргаясь в агонии, когда Техен вынимал из паяльной лампы очередной докрасна раскалённый прут. Воздух в подвале был тяжёлым от запаха горелой плоти, мочи и железа. Кровь залила матрас насквозь, капала на цементный пол с мерным, почти музыкальным звуком. Кап-кап-кап. Как метроном. — Ты знаешь, малыш, — Техен затушил окурок о бедро Чонгука, и тот зашёлся беззвучным воплем, выгнувшись дугой, — я ведь тебя люблю. Пиздец как люблю. Поэтому и не могу отпустить. Он провёл ладонью по изуродованной груди, размазывая кровь, пот и сперму. Предыдущие несколько часов были долгими, очень долгими. Техен насиловал его в каждое отверстие, которое смог найти и сделать. Рот Чонгука был разорван в углах — скулы не выдержали напора, когда Техен заставлял его брать глубже, держа за волосы и насаживая голову на член до упора, пока тот не начал задыхаться блевотиной. — Ты так красиво захлёбываешься, — прошептал Техен, наклоняясь и заглядывая в остекленевшие, но ещё живые глаза. — Знаешь, на что это похоже? На рыбу, выброшенную на берег. Рот открывается, закрывается… а внутри пустота. Он провёл языком по щеке Чонгука, собирая соль от высохших слёз. Чонгук попытался отвернуться, единственное, что ему ещё подчинялось — мышцы шеи. Техен рассмеялся. Смех был тихим, почти интимным. — Не отворачивайся. Ты мой инструмент. Моя скрипка. Я на тебе играю, слышишь? Он раздвинул искалеченные ноги парня и вошёл снова — в сухую, разорванную плоть. Хрустнуло что-то внутри. Чонгук замычал, из горла вырвался кровавый пузырь. Техен трахал его медленно, с чувством, закатывая глаза от удовольствия, чувствуя, как внутренние стенки, горячие и липкие, сокращаются вокруг него в предсмертной агонии. — Сожмись, блядь, сожмись, — шипел он, вбиваясь до самого основания. — Вот так... Он кончил в тот момент, когда сердце Чонгука остановилось — он понял это по тому, как тело под ним внезапно обмякло окончательно, став просто мясом. Из груди Техена вырвался гортанный стон, и он рухнул на труп, тяжело дыша. Потом, когда эйфория схлынула, он сел на край кровати. В подвале воцарилась гробовая тишина. Только муха где-то билась о лампочку. Техен посмотрел на тело. Прекрасное. Идеальное. Его. — Ещё не всё, зайка, — прошептал он. Он взял со столика ножовку. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете. Сначала он отделил голову. Это было трудно — позвоночник хрустел, кровь толчками выплескивалась на пол из перерезанных артерий, заливая ему руки по локоть. Но лицо Чонгука он сохранил. Его он любил больше всего. Эту пухлую нижнюю губу, которую он так часто прокусывал до крови, эти глаза, в которых страх сменялся мольбой, а потом — пустотой. Техен аккуратно, почти нежно, положил голову на колени. Сперма и кровь смешались на мёртвом лице, стекая по лбу. — Сейчас, малыш, потерпи, — он поцеловал холодные, посиневшие губы, проталкивая язык в безвольный рот. Вкус меди и разложения уже начинал пробиваться. Он вернулся к телу. Вскрыл грудную клетку — звук ломающихся рёбер был похож на треск сухих веток. Внутри было горячо. Техен запустил руку по локоть, нащупал сердце — оно было ещё тёплым, но неподвижным. Он сжал его в кулаке, наслаждаясь ощущением скользкого мяса. — Вот чем ты меня любил, да? — прошептал он, вынимая орган и поднося к губам. Он откусил кусочек. Жевалось тяжело, волокнисто. Кровь заполнила рот, потекла по подбородку на голую грудь, смешиваясь с потом. Это был вкус абсолютной власти. Абсолютной близости. Чонгук теперь навсегда внутри него — не метафорически, а буквально. Техен отложил сердце в сторону. Полез пальцами в развороченную брюшную полость, вытягивая петли кишечника. Скользкие, переливающиеся в свете лампы, они с влажным звуком вываливались наружу. Запах стоял тошнотворный, но Техен лишь глубоко вдохнул, закрыв глаза от удовольствия. — Хочешь, я сыграю на тебе, как обещал? — спросил он отрубленную голову, глядящую в пустоту остекленевшими глазами. — Я обещал концерт. Первый и последний. Твой дебютный альбом, блядь. Он взял один из кусков кишечника, растянул его, натянул между пальцев, словно струну, и дёрнул. Звук был глухим, мокрым. Техен засмеялся. — Фальшивишь, зайка. Но ничего, я тебя настрою. Он провёл языком по разорванному животу, погружая лицо в месиво из плоти и внутренностей, вдыхая запах смерти, смешанный с запахом их секса. Его снова возбудило. Он сел на колени перед трупом, пристроил голову Чонгука к своему паху, надавливая на затылок, заставляя мёртвый рот скользить по члену. Холод губ контрастировал с жаром собственной плоти. Это было отвратительно и великолепно одновременно. Кончил он быстро — молча, смотря прямо в мёртвые глаза. — Мы теперь вместе, Чонгук. Навсегда. Как ты и хотел, — прошептал он, вытирая сперму о язык мёртвой головы. Он так и уснул в ту ночь на окровавленном полу подвала, уткнувшись носом в волосы отрубленной головы, обнимая изуродованный торс. Ему снилось, что Чонгук поёт. И поёт он фальшиво, как всегда. Утром Техен проснулся от осознания, что надо избавиться от тела. Останки он сложил в рюкзак. Руки, ноги, куски туловища. Почку решил оставить на завтрак. Он закинул рюкзак за плечи и, насвистывая, поднялся из подвала. Утро было солнечным. На кухне, разогревая сковороду, он аккуратно нарезал почку тонкими ломтиками и смотрел, как она шипит на масле, источая аромат, который будет преследовать его всю оставшуюся жизнь — аромат последней любви.