Шахматная партия

Стандартная партия в шахматы. Они частенько так коротали время, когда были свободны от работы и поручений. И вот они сидят на Бейкер-стрит, в квартире Шерлок, доигрывают очередную напряжённую партию. Обе не отставали друг от друга, а каждый ход нужно было продумывать наперёд. Здесь тебе не в кабаке играть на бесплатную выпивку, чем раньше и занималась детектив, пока её не застукала Майки. Или брюнетка сейчас проиграет, или сделает гениальнейший ход и останется в победителях. Только вот что делать с королевой? Спасти или всё же… — Ты специально? — послышалось от Уильям. — Ход нетипичный, особенно для тебя. Они знали тактики и друг друга на все сто процентов. Выучили вдоль и поперёк за время пребывания в Америке. Да и почему нет? Так ведь в разы интереснее. Знать следующий ход. Знать, что и тебя тоже прочитали как открытую книгу по базовой арифметике. — Ммм, возможно, кто знает. — Холмс была абсолютно спокойна, будто даже не заинтересована. Хотя так обычно всегда кажется. Её взгляд на профессоршу не выдавал ничего. Всё такой же, как и большую часть времени — глубокий, открытый и в то же время скрывающий тонну мыслей. Мориарти же долго не думала. Быстрым манёвром поставила мат сопернице и глубоко усмехнулась. Ох уж этот смешок. До дрожи в коленках доводил отменно. — Ты специально поддалась? В этом состоял весь твой план? Ммм, Шерли? — голос уже звоном стоял в ушах брюнетки. Что-то её спутница задумала, и явно что-то интересное. Никогда противоположного после этого не следовало, и мысли всегда уходили не туда. — Даже не знаю, дорогая. А ты как думаешь? — типичная ухмылка, типично приподнятая бровь и типичная манера разговора. Шерли всегда пыталась поиграть в кошки-мышки, накалить обстановку, а после попытаться сбежать. Но с Лиам это никогда не прокатывало. Но кто, в принципе, был против? — Думаю, что победительнице следует взять свой приз. Ты так не считаешь? — вальяжно поднимаясь с кресла, спрашивает без зазрения совести. — Может, в этом и заключался твой план? Заманить меня в ловушку? Женщина аккуратно, виляя бёдрами, обходит стол и становится позади чужого кресла. Легко, почти невесомо опускает холодные пальцы на плечи, разминая давно забитые мышцы. Кажется, или ей послышался томный вдох? — Боюсь, ты бы давно его раскусила. Каков толк тогда? — тяжело вдыхая воздух, она приоткрыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но чужие губы с горячим дыханием у ушной раковины дали совсем иной эффект. Она запрокинула голову, чтобы встретиться взглядом. В этих глазах уже можно было увидеть всё — идеи, мысли, позы. Им не нужно было слов преданности, чтобы знать, что между ними. Это можно было понять только по их отношению друг к другу, по взглядам, по касаниям. По тому, что они вытворяли в постели каждый раз, как предоставлялась возможность. Влажные причмокивания, языки, давно танцующие не то сальсу, не то танго, находили утешение друг в друге. По ощущениям их можно было бы назвать теми самыми любовницами, которые зажимаются в саду во время грандиозного бала, пока никто не видит. Или когда ванные процедуры в купальнях заканчиваются закрытыми дверьми и недовольством иных посетительниц. Что они там только не вытворяли… Они тяжело дышали друг другу прямо в губы, не хотели отстраняться ни на секунду. Горячий воздух только раззадоривал, а руки так и тянулись расстегнуть пуговицы на рубашке для доступа к воздуху. Но не сейчас. Место событий давно переместилось в спальню брюнетки, где они чаще всего и грешили. Мориарти, придерживая чужие руки над головой, опускается ниже: носом проводит по скуле, цепляет губами ключицу и смазано оставляет на ней красный след от помады, пачкая белоснежный воротник. Из-под одежды давно проглядывался новый комплект нижнего белья, который блондинка ещё не успела увидеть, а тем более потрогать. — Так ты готовилась? — отодвигая пальцами ткань на плече, видит, как тонкая лямка переходит в элегантное чёрное кружево. — Значит, твой ход был намеренным? — Если расскажу всё сейчас, так будет неинтересно, — протягивая с игривой ухмылкой, Шерли тянет руку, чтобы вновь приблизиться к чужому лицу. Поцелуи для них служили заменой кислороду, в котором обе нуждались двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Брюнетка ловким движением расстёгивает пуговицы на чужой рубашке, стягивая её с хрупких женских плеч. Всё привычный бордовый лифчик очерчивал грудь, а подаренная как-то невзначай цепочка с кольцом свисала с шеи, приятно щекоча холодным металлом обнажённую кожу. Руки блуждали по телу, отчаянно пытаясь стянуть лишнюю ткань, чтобы слиться воедино. Им было мало контакта — им требовалось стать чуть ли не единым целым и дополнить друг друга. Каждый раз они казались всё жаднее, хотели поглотить целиком, пока наслаждаются этим грехопадением. Узнай люди, чем занимается величайший детектив всех времён и преступный лорд, повергший Лондон в пожар, у них бы отвисла челюсть. Холмс, высвободившись из пут «общественных рамок», предстала перед возлюбленной совсем в ином виде — кружева то и дело украшали тонкие линии тела, спускались ниже. Она всегда находила методы, как удивлять Лиам. Ей будто нравилось застигать её врасплох своими выходками, хихикать, а после пожинать плоды своей работы. Блондинка провела ногтем вдоль незамысловатых узоров, спускаясь к застёжкам чулок. Холмс частенько их носила, особенно на особые вечера. Считала, что это выглядит сексуально — и не ошибалась. Тёмная сеточка лишь выигрышно обтягивала формы этой умопомрачительной дамы. Вот же постаралась генетика над ней. Недолго думая, профессор берёт свой бордовый галстук, давно забытый на изголовье кровати. Хорошая вещица, имеет немало применений. И частенько помогала держать её сыщицу в узде. Точнее, её руки, которые уже были обездвижены над головой. Ох, как же восхитительно вытягивалось её тело в таком положении: грудь приподнималась выше, а мышцы живота напрягались до предела, заставляя мисс Холмс тихо, но даже несколько скуляще стонать. Эта власть, а вместе с ней и неполное подчинение, кружили голову, заставляя кровь всё активнее приливать к животу и его низу. В комнате было жарко, а их разгорячённые тела уже покрылись испариной. Аромат жасмина и сандала всегда присутствовал в квартире Шерли, но после того вечера пару лет назад закрепился здесь как вечный житель. Лишь пара свечей, что ласкали пламенем воздух, не привлекали особого внимания. Мориарти, как искусная любительница лишний раз потянуть время и оттянуть экстаз, целует под рёбрами, касаясь края кружевного лифчика. Потом чуть левее — в пресс. Затем ямку на животе, после чего тело задрожало в ожидании. Невозможно было не заметить, как дыхание сбилось с привычного ритма, а синие, как океан, глаза внимательно следят за каждым движением. Ничего, она ещё насмотрится. А может, и нет. Переворачивая брюнетку под собой на живот, продолжает исследовать тело. От тёплого воздуха на коже пробежал табун мурашек, а руки, завязанные тугим узлом, легли на изголовье, цепляясь за металлические перекладины. Спина — одна из самых чувственных зон этой женщины, и не обратить на неё внимание буквально преступление. Карта шрамов отображала бурную деятельность сквозь всю жизнь — от лёгких драк в детстве с сестрой до рабочих казусов. И ни одна отметина не осталась без внимания: каждую нежно коснулись губами, будто показывая, что все мирские изъяны и дефекты значения не имеют. Как хорошо, что Шерли временами сохраняла всякое барахло с расследований. И они довольно интересно разбавляли их ночи. Но особенно любимая вещица — что у профессора, что у детектива — обычный, ничем не примечательный чёрный стек. В их руках он выглядел особенно завораживающе, как и та, что держит его. Шлепок. Лёгкий, но оставивший после себя красный след. Ощущение довольно жёсткой кожи на ягодицах заметно заставило брюнетку напрячься, напрягая мышцы. Ещё один шлепок, уже чуть выше. Всё такая же алая отметина, а стек ведут чуть выше по позвоночнику, слегка касаясь. А из-под низа слышно, как через зубы втягивают воздух. Края хлыста очерчивают контур спины, спускаясь на талию и вновь поднимаясь к шее. И снова удар. Уже по спине. Шерли лишь поворачивает голову, чтобы заглянуть в чужие алые глаза, полные огня и страсти. В них прятался отдельный вход в их личную преисподнюю. Симфония из тяжёлого дыхания, всхлипов и шлепков особенно хорошо дополнялась бы какой-то глубокой мелодией, но они сами её и создавали. Композиторы собственного удовольствия — что может быть лучше? Вдруг почему-то блондинке стало то ли жаль затёкшие руки возлюбленной, то ли она хотела более активных действий. Она развязала запястья, но теперь просто легла ей на спину, всё так же ведя краем стека по прижатой груди и талии. Холмс явно одарила природа такими размерами — с этим не поспорит никто. А как же сладко было впиваться в неё зубами, после чего играться языком, вводя пальцы в её лоно. Сплошное удовольствие, доступное только ей — Лиам Джеймс Мориарти. Этой коварной и хитрой женщине было доступно всё. Сыщица ей ничего не запрещала, что только предоставляло свободу действий. Как же здесь лишний раз не пялиться на расстёгнутое декольте во время заданий в Ми-6? Или просыпаться от провокационного сна, чувствуя, как тянет внизу живота? Они бы стали погибелью друг друга, узнай кто-либо, о чём эти женщины просто думают. Решив долго не играться, брюнетка мигом скидывает с себя девушку и садится сверху, триумфально расставляя руки по бокам от головы. Теперь её черёд вести игру. Нежно прикасаясь губами к чужому, уже влажному от пота телу, она оставляла укусы где только можно. Боже, как же Мориарти прекрасна. Её фарфоровая кожа, блестящая в тёплом свете свечи. Её лёгкие вздрагивания от предвкушения. Её потрёпанный вид и приспущенный пучок. Всё это напоминало картину эпохи Возрождения, написанную неизвестным художником, но покорившую свет. Тонкую, элегантную и до безумия горячую. Приподняв одну ногу, Холмс вновь примыкает губами к тонкой лодыжке, будто изголодавшийся вампир из бульварных романов никудышных писак. Лёгким касанием пальцев прокладывая себе дорожку для поцелуев поднимается до бёдер — и помнит, что это особое место. И этим тоже надо воспользоваться. В ход вновь идут зубы, а снизу уже слышится тяжёлый вдох и шуршание простыни. Значит, она всё делает верно. Чем ближе женщина продвигалась к запретному месту, тем больше понимала, как же счастлива доставлять удовольствие любимой. А ведь есть те, кто считает, что обоюдное удовольствие невозможно, а порой и вовсе недопустимо — мол, блаженство для женщины плод работы сатаны. Брехуны, лжецы и наглые эгоисты. Не церемонясь с нижним бельём, она выбрасывает его куда-то вбок. Не примыкает губами — ждёт. Лишь проведя кончиком языка по уже влажным складкам, кладёт чужие ноги на свои плечи. Руки же где-то наверху поглаживают живот. Чмок — очередная дразнилка. А после будто самой срывает крышу от вкуса и долгого ожидания. Используя заученные движения, Холмс приподнимает чужой таз для собственного удобства, всё так же не отрываясь от своего занятия. Бывшей профессорше казалось, что она училась не то что у заядлых любовников Лондона, а вообще заканчивала отдельный факультет. Иначе она не могла объяснить такое умелое владение языком. Её сбитое дыхание учащало пульс, а кислорода всё ещё не хватало. Ладони искали под собой опору, но лишь стягивали ткань с матраса. Бёдра сжимались непроизвольно, то и дело зажимая между ними голову Шерлок. Мысли путались, их будто специально оградили неощутимой пеленой, чтобы ни о чём другом невозможно было думать. И это приятно тянущее чувство внизу живота, словно узел, который то затягивали, то ослабляли для короткой передышки. Такие вечера всегда чётко закреплялись в их памяти. Да и точно было бы непростительно такое забыть. Забыть, как чутко они следуют ощущениям и желаниям. Забыть, как стонут друг под другом, умоляя быть рядом всегда. Короткие, едва слышные вдохи потихоньку превращались в протяжные стоны. Перед глазами уже кружились звёзды, а думать и вовсе не хотелось. Жаль только, это ощущение не навсегда. Но приятно, что его можно повторять вновь и вновь. Вдруг её будто прошибло током, а приятная слабость в конечностях только усилила ощущение экстаза. Фееричные ощущения достигли каждого уголка ее тела и организма, впитываясь в подкорку мозга. Ярко, красиво, и до жути хорошо. Шерли же, облизав влажные губы, приподнимается на руках и льнёт к чужому лицу. Будто капризный ребёнок, который за хорошо выполненную работу должен получить подарок. И она его получает — тягучий, наполовину расслабленный поцелуй стирает оставшуюся помаду с их губ. Они вдвоём против всего мира. И они определённо смогли.