Как все начиналось

Часть первая «Северное детство» В длинном доме пахло дымом и старой шерстью. За стенами выла метель, снег бился в продуваемые щели между брёвнами, но внутри было тепло. Жар от очага растекался по полу, заставляя танцевать тени на резных столбах, поддерживающих крышу. — Мам, ну расскажи! — Дарт подпрыгивала на волчьей шкуре, не в силах усидеть на месте. — Расскажи про Одина!  Пока мать говорила, Дарт перекатывалась по шкуре, подползала ближе к огню, тянулась к мечу, будто проверяя, на месте ли он. Она не умела просто слушать, ей нужно было двигаться. Снаружи ветер бился о стены, находил щели и врывался внутрь короткими холодными порывами. Пламя в очаге каждый раз вздрагивало, изгибалось, но не гасло, а только разгоралась ярче. Дарт каждый раз невольно смотрела именно на этот момент. Дартальд усмехнулась и отхлебнула из кружки. Пламя в очаге плясало, выхватывая из темноты её лицо, пересечённое старыми шрамами, и двуручный меч, стоящий у лавки. — Про Одина? — переспросила мать. — Ну слушай. Она отставила кружку и подбросила дров в огонь. Дарт замерла.  — Попросила я дуэли сама. Чувствовала, что мне это нужно. Он посмеялся сначала, но вышел. Взял копьё, своё Гунгнир. А я своё, обычное. И сошлись. — И ты не испугалась? — выдохнула Дарт. — Испугалась, — кивнула Дартальд. — Кто ж не испугается? Он Один. Глаз пустая глазница, плащ чёрный, ветер ему в спину дует. Но я подумала: если уж помирать, так с музыкой. — И что было? — Дрались долго. Он копьём, я копьём. Я ему выпад, он мне укол. Я в сторону, он за мной. А под конец устремилось моё копьё почти в глаз его. На том и закончили. Дарт сидела с круглыми глазами, вцепившись в шкуру. — Я тоже так хочу! — выпалила она, вскакивая. — Хочу с Одином драться! Хочу в чертог! Мам, отведи меня к нему! — Ушёл Один, — качнула головой Дартальд. — Ушли все они. Теперь другие времена, другие боги. А до чертога ты ещё дожить должна. Так что учись пока. — Научусь! — заявила Дарт. — Я всех перерасту! Вот увидишь! Кель, сидевшая у огня, только улыбнулась в кружку. *** Годы летели быстро. На самом севере Нортумбрии, во владениях ярла N, Дарт росла, как сорная трава, цепкая, живучая, вездесущая. Она носилась по поселению так, что старые воины только головами качали. Дартальд воспитывала дочь в суровой, но любящей атмосфере. С первыми лучами солнца они выходили во двор. Сперва деревянный меч, что оставлял на руках синяки, затем настоящая сталь, что оставляла шрамы. — Упала, встань, — говорила она. — Порезалась, зажми и продолжай. Плакать будешь, когда враги выпотрошат тебя, как рыбу. И то недолго. — Я встала! — огрызалась Дарт, хотя колено ещё дрожало. — Тогда стой нормально. Она вставала криво, с перекосом, с болью, но упрямо. Часто слишком рано бросалась в атаку, не выдерживая паузы. Там, где нужно было дождаться, она шла вперёд. Иногда Дартальд просто опускала меч и смотрела. — Ну? — Что «ну»?! — Думай. И это бесило больше всего. Потому что думать в такие моменты Дарт не хотела,  хотела бить. Дарт не плакала. Злилась, швыряла меч в сугроб, орала так, что вороны с крыш срывались. Но потом сама же шла, поднимала и просила: «Ещё раз. Я смогу». Движения схватывала на лету, ошибки исправляла быстро. Но иногда, увлёкшись, она забывала защиту и получала по рукам так, что потом не могла сжать пальцы. Тогда Дартальд качала головой: «Горяча. В бою за это убивают». Она легко загоралась и так же легко перегорала. Движения схватывала на лету, ошибки исправляла быстро. Но внутри неё всегда горел огонь, который толкал вперёд. Могла с утра поклясться, что освоит приём, а к вечеру сидеть, уткнувшись лбом в колени, и тихо злиться на себя. За то, что не получается сразу. Но стоило отдышаться и она снова шла вперёд. Она хотела быть достойной. Достойной матери, достойной тех историй, что рассказывали у костра, достойной места в чертоге, когда придёт время. К двенадцати годам Дарт уже могла положить на лопатки любого сверстника. К четырнадцати почти на равных биться с матерью, пусть и недолго. — Хороша, — говорила она. — Но до Одина тебе ещё далеко. — А ты отведи меня к нему! — тут же загоралась Дарт. — Ушёл Один, — качала головой Дартальд. — Ушли все. Теперь другие времена, другие боги. — Но ты же видела его! — не унималась Дарт. — Значит, можно! — Можно, — соглашалась мать. — Если доживёшь до чертога. А пока учись. — Выучусь, — отвечала Дарт, вытирая пот со лба. *** — Слабо, — сказала Дартальд, опуская меч. Дарт замерла. В груди что-то вспыхнуло, обожгло рёбра изнутри. — Чего? — Слабо сказала. Слышала. Кель сидела на лавке у стены, наматывала кожу на рукоять ножа.  — Я не слабая! — голос сорвался в рык. — Докажи, — мать даже не повысила тон. Встала ровно, опустила остриё меча в снег. — Только без крика. Думай. Но Дарт уже не слышала. В голове гудело: «Слабая. Слабая. слабая» Она рванула вперёд. Без защиты, без стойки, на одной злости. Удар — мимо. Второй — мать ушла в сторону. Третий, четвёртый — Дартальд  даже не выдохнула. А потом прилетело по излишне открытым в момент замаха ребрам— резко, больно, плашмя. Дарт сложилась, как мокрая тряпка, и уткнулась лицом в снег.  Дарт лежала лицом в снегу. В ушах звенело. В носу щипало от холода. Где-то сбоку слышалось ровное дыхание матери — та даже не запыхалась. — Вставай, — сказала Дартальд. Дарт не двинулась. — Сказала — вставай. — Сама встану, — прохрипела Дарт в снег. Она поднялась медленно. Не рывком, как обычно, а тяжело, будто каждое движение давалось через силу. Отряхнула колени. Подняла меч. Пальцы не слушались — замёрзли, распухли, но она сжала рукоять до хруста в суставах. Кель с лавки не сводила глаз. — Ну? — спросила Дартальд. Дарт промолчала. Она выдохнула. Медленно. Глубоко. Так, что пар повалил изо рта густым облаком. Потом ещё раз. Мать чуть приподняла бровь, но промолчала. Дарт сделала шаг. Не вперёд — вбок. Ещё один. Снег скрипел под ногами. Солнце уже почти село, тени вытянулись, и двор стал синим, сумеречным. Она пошла по кругу. Не нападала. Просто двигалась, сжимая меч обеими руками, низко опустив остриё. Дартальд плавно поворачивалась следом, не торопилась, ждала. — Думай, — тихо напомнила мать. Дарт подумала. И пошла вперёд — не с рыком, не с яростью. Тихо. Собранно. Шаг, ещё шаг — без лишнего скрежета стали. Первый удар — короткий, в корпус. Клинок ушёл по прямой, без замаха. Плечи сделали движение доведенное уже кажется до автоматизма, хлестко, быстро, но не достаточно. Мать отбила легко, даже не напряглась. Второй — в голову, отвлекающий,  без вложенной в него силы и следом перевод в другую сторону и удар который сопроводил слишком неустойчивый выпад. Дартальд подставила меч, и лезвия встретились с лязгом, от которого вороны взлетели с крыши. А потом Дарт сделала то, чего мать не ждала. Она шагнула не вперёд, а в сторону. Резко. Не так, как учили. Не отступая и не сближаясь, словно ломая линию. И ударила не сверху — снизу, по ногам, туда, где мать открылась на долю мгновения, перенося вес на заднюю ступню, во время подшага. Дартальд успела уйти. Но не полностью. Дарт рванула вперёд не думая. Забыв про стойку, про защиту, про то, что солнце бьёт в глаза и снег слепит. В голове не осталось ничего, кроме одного движения. Просто пошла на мать с глухим рыком, вкладывая в удар всю обиду, всю злость, всю усталость от того, что не получается сразу. Сперва простая серия верхних без лишней спешки заблокированные жесткими блоками Дартальд. Подшаг в ближнюю дистанцию и два удара с проносом, правильных, но слишком предсказуемых. Выход из зажатого положения и меч закинутый на плечо из-за уже горящих от боли рук. Удар оттуда вышел корявым, а не сильным и заряженым маятником тела. Рукоять скользнула в потной ладони, и клинок ушёл чуть в сторону. Дартальд даже не пришлось уклоняться по-настоящему — она сделала вид, что споткнулась, чуть качнулась в сторону, подставляя плечо. Неумело. Нарочито. Как будто сама только училась. Дарт повелась. Рванула следом, всем корпусом занося меч для рубящего — широко, открыто, глупо, но зло, сильно, рассекая воздух.  В этот момент Кель даже не встала со скамьи. Рука метнулась вперёд — коротко, резко, как удар хлыста. Кинжал просвистел в воздухе, мелькнул отражённым закатом и вонзился в деревянный столб в двух пальцах от головы Дарт. Глухо так, с хрустом. Древко дрожало, лезвие ушло в сосну по самую рукоять. Дарт замерла. Меч застыл в замахе. — А вот это уже не учебное, — спокойно  сказала Дартальд. Она выпрямилась, отряхнула рукав. Никуда она не спотыкалась. Дарт медленно повернула голову. Кинжал торчал из столба рядом с её виском. Волосы, сбившиеся из-под повязки, шевельнулись от воздуха. — Ты… ты могла в меня попасть, — испугано сорвался шепот Дарт. Резкий голос матери, перебивший ее испуганный, заставил ее выпрямиться. — Я тебя не учила бить, когда противник открыт? — спросила мать. — Он был открыт, — прохрипела Дарт, чувствуя лезвие на шее. — Он был закрыт, — кивнула Дартальд. — А ты нет. Ты была открыта. Со спины. Слева. Вся — открыта. Пока ты летела на меня, Кель могла тебя трижды убить. И ты бы даже не поняла, когда упала. Кель так же беспечно подошла и встала рядом с ристалищем, опираясь на балки. — Я не в бою, — отрезала  Дарт. Голос дрожал. — Это тренировка. — Уже нет, — мать ткнула пальцем в снег у своих ног. — Ты почти попала. Ещё дюйм — и я не успела бы уйти. Если бы Кель не успела метнуть, она бы всадила его тебе в спину. Потому что для неё я — своя. А ты стала бы врагом. Навсегда. Понимаешь? Дарт смотрела на мать. На Кель, которая стояла молча и не отводила взгляда. На нож, который всё ещё не убран в ножны. — Понимаешь? — повторила Дартальд тише. Дарт кивнула. Сглотнула. — Я… я не хотела… — Учись отличать. Дартальд скрестила руки на груди. —Кхм, великие бойцы, пора бы и поужинать, темень уже накрыла весь двор.  Прервала их Кель. *** Внутри было не как снаружи. Снаружи — метель, тьма, снег, что лепил в щели между брёвнами. А внутри — тепло, которое обнимало сразу, как только переступал порог. Дарт шагнула из ночи в дом, и её встретил запах — старый, родной: дым, сушёная рыба, воск, которым натирали дерево, чуть-чуть шерсти от волчьих шкур на лавках и травы свисавшие с потолка. Огонь в очаге уже разгорелся. Дартальд подкинула последнее полено — взметнулись искры, осветили потолок, и тогда стало видно. Потолок был высокий. Свод опирался на два ряда резных столбов, и каждый столб был как отдельная история. На одном — вороны. Два крылатых тела, сплетённых в вечном полёте, клювы раскрыты — то ли каркают, то ли поют. На другом — волк. Огромный, с горящими глазами, в прыжке. Шерсть вырезана так, что хотелось провести рукой — казалось, она шевелится в свете огня. Дартальд внимательно смотрела в огонь, как будто пыталась  найти ответ. Она понимала, что Дарт растет такой же как она. — Ты не думала, — повторила Дартальд. — В который раз. Я тебя учу, учу. Думать, смотреть, чувствовать. А ты — нет. Ты видишь цель, слышишь обиду — и всё, выключила голову. И что бы было, если б Кель не сидела здесь? Дарт молчала. Смотрела в пол. — Что бы было, дочь? — Ты бы… — Дарт не договорила. — Я бы что? — Ты бы умерла. Слова выпали, как камни. Тяжёлые. Холодные. Дарт произнесла их шёпотом, но в тишине дома прозвучало, будто крик. — Я бы не умерла, — сказала она. — Я бы увернулась. Но ты бы в моих глазах умерла. Как дочь. Как воин. Понимаешь разницу? Дарт подняла голову. Глаза были красные, но сухие. Она не плакала. Никогда не плакала. — Понимаю, — сказала она. Голос сел, но звучал твёрже. — Садись, — велела мать. Дарт села. Молча. Не ёрзала, не тянулась к мечу, не просила рассказывать про Одина. Просто сидела, сжав руки в коленях, и смотрела на огонь. Кель развела котелок над очагом, бросила туда мясо, лук, горсть какой-то травы. Запах пошёл густой, сытный. Дартальд достала хлеб, отрезала три ломтя, толстых, неровных. — Ешь, — сказала она, кидая Дарт кусок. Тот шлёпнулся на стол. — Не хочу. — Не хочешь — умрёшь с голоду. А нам труп дочери в доме не нужен, хоронить лень. Кель фыркнула, помешивая похлёбку. — Она у тебя такая же упрямая, как ты. — Вся в меня, — согласилась Дартальд. Дарт взяла хлеб. Откусила маленько. Потом ещё. И вдруг поняла, что голодная — до дрожи, до ломоты в животе. — Медленнее— сказала Кель, не оборачиваясь. — А то живот заболит. — Откуда ты знаешь? — огрызнулась Дарт, но уже беззлобно. Жевала медленнее. Она ела, смотрела на огонь и думала. Впервые за долгое время — не о том, как ударить сильнее или быстрее. О другом. О том, что случилось бы, если б Кель не сидела рядом с ристалищем. Если б солнце светило иначе. Если б мать не успела. Кель разлила похлёбку по деревянным мискам. Дартальд дула на свою, хлебала шумно, обжигалась. — Завтра с утра — стойка, — сказала мать между глотками. — Без меча. Просто стойка. Пол дня. Потом ноги. Потом снова стойка. — Скучно, — буркнула Дарт в миску. — Полезно. Научишься стоять — научишься думать. Научишься думать — не полезешь на рожон. — Дартальд отставила миску.  Посмотрела на дочь. — Сегодня ты чуть не убила меня, Дарт. По глупости. Потому что разозлилась. Я тебя прощаю. Но если повторится — просить не буду. Просто выгоню из двора. И будешь учиться одна. Дарт подняла голову. Встретила взгляд матери. Не отвела. — Не повторится, — сказала она. — Смотри. Кель молчала, но пододвинула к Дарт ещё хлеба. Незаметно. Будто просто руку протянула за солью. Они ели. За окнами выла метель, но в доме было тепло. Огонь трещал, угли падали, рассыпались искрами. Где-то наверху, под крышей, ворочались мыши. — Мам, — сказала Дарт тихо. — Мм? — Расскажи что-нибудь. Про Одина. Или про то, как вы с Кель познакомились. Дартальд усмехнулась. Потянулась к кружке с водой, отхлебнула. — Про Одина ты уже слышала сто раз, — сказала она. — А про Кель… ну слушай. Кель закатила глаза, но не возражала. — Это было давно, — начала Дартальд.  — Лет двадцать назад. Я тогда была такая же горячая, как ты. Может, даже хуже… Огонь трещал. Дарт положила голову на колени, слушала. Впервые за весь день она сидела тихо. Не дёргалась, не лезла к мечу, не перебивала. Просто слушала. *** — Командир должен уметь всё, — говорила Дартальд вечерами, разложив на столе карту. — Мало уметь убивать. Надо знать, когда убивать, а когда нет. Видеть поле боя, чувствовать людей. И словом владеть не хуже, чем мечом. Иногда договориться важнее, чем рубить. — А если я не хочу договариваться? — хитро щурилась Дарт. — Тогда руби, — усмехалась мать. — Но сперва подумай: не прибежит ли за этим врагом его брат, а за братом войско. Иногда один разговор спасает больше жизней, чем десять побед. Дарт слушала, кивала, спорила, перебивала, задавала тысячу вопросов и запоминала. Она была живой, слишком живой для тех, кто привык к тишине. Эмоции хлестали через край: она могла рассмеяться в голос, а через минуту разреветься от обиды, если что-то не получалось. Могла влезть в спор со старшими и доказывать своё, даже понимая, что не права. Просто потому что не умела молчать. Кель учила Дарт видеть мир шире, чем кончик собственного меча. Она рассказывала ей о богах, о старых и новых. Дарт слушала и впитывала. Для неё все боги были свои. Главное, чтобы в чертог взяли, когда время придёт. А там уж она со всеми поладит. Но на этом просветление Дарт не заканчивалось. — Руны — это сила. Каждая — ключ. — К чему? — К разному, — Кель провела пальцем по плашкам. — Есть руны, что лечат. Но они требуют мягкости, если давить, только навредишь. Есть те, что защищают, их нужно держать ровно, без колебаний. А есть те, что убивают. Дарт сразу оживилась: — Вот это мне подходит. Кель хмыкнула. — Вот поэтому у тебя и не выходит. Боевая магия не терпит спешки. Там ошибка — это не синяк. Это чья-то смерть. Иногда твоя. — Я не ошибусь. — Ошибёшься, — спокойно ответила Кель. — Все ошибаются. Она перевернула одну из плашек. — Смотри. Одна и та же руна в исцелении — это тепло. В защите — это стена. В бою — это удар. Но если ты вложишь в неё только злость, она выйдет кривой. — А что тогда вкладывать? — Понимание, — сказала Кель. — И терпение. У тебя с этим хуже, чем с мечом. — Я не терпеливая. — Я вижу. Дарт стиснула зубы. Провела пальцем по руне чуть сильнее, чем нужно. Дерево неприятно скрипнуло. — Я научусь. — Научишься. Но не так, как хочешь. Дарт старалась, но руны молчали. Она чувствовала, как огонь откликается где-то в груди, как ветер треплет волосы, когда она зовёт. Но когда Кель пыталась научить её работать с водой, Дарт раздражалась. Вода была медленной, она огибала преграды, а не ломала их. Дарт не умела так. — В тебе больше огня, чем во всех здешних очагах, — сказала как-то Кель. — И ветра, который этот огонь раздувает. А вода не твоя стихия. Там, где нужно терпение, ты будешь биться головой об стену. Учись это видеть. — Я не умею тихо! — взрывалась Дарт. — Придёт время — научишься, — улыбалась Кель. *** Руна лежала на виду. Дарт нашла её слишком легко — на пне, где Кель обычно не забывала вещи. Края выжжены глубоко, тепло расходилось по дереву, даже когда Дарт просто провела пальцем. — Не трогай боевые руны, — сказала Кель утром, уходя за травами. — Вернусь — покажу, как работать с гневом. Но без меня не смей. — Я и не собиралась, — соврала Дарт. Кель улыбнулась уголком губ и ушла в лес. Слишком быстро. Слишком спокойно. Дарт подождала ровно столько, сколько могла вытерпеть — три удара сердца. А потом взяла руну. Она не знала, что Кель стоит за сосной в двадцати шагах и смотрит, как Дарт сжимает плашку, как вкладывает в неё всю злость без капли терпения, как огонь бьёт не в цель, а в хозяйку. Кель не шелохнулась, когда Дарт вскрикнула. Только сжала губы. «Учись, — подумала она. — Боль — быстрый учитель». Дарт сидела на земле, перевязанная рваной тканью, и зло смотрела на догорающую листву. Она не плакала. Она ненавидела себя за то, что Кель оказалась права. — Идём, — сказала Кель, выходя из-за деревьев. — Ты всё видела. — Всё. — И не помогла. — Нельзя помочь тому, кто не просил, — спокойно ответила Кель. — Ты хотела боевую магию. Ты её получила. Теперь идём. Она не стала ругать. Не стала лечить. Просто пошла вглубь леса, и Дарт — злая, обожжённая, пристыженная — поплелась следом. Лес становился темнее. Ветви ниже. Воздух — сырым. А потом за поворотом открылась река. Дарт никогда такой не видела. Она привыкла к тихим ручьям, к воде, что огибает камни, к той медленной, скучной влаге, которую ненавидела всей душой. Эта река была другой. Быстрая. Белая от пены. Вода рвалась вперёд, ломалась о валуны, шипела и крутилась воронками. За секунду — десять движений. Никакой мягкости. Никакого терпения. — Стихии не могут быть одноликими, — сказала Кель, не оборачиваясь. — Ты думала, вода — это только покой. А это та же вода, которую ты так знаешь. Она шагнула в реку. Течение ударило в колени, рвануло подол, но Кель стояла как вкопанная. Ни шатания. Ни напряжения. Она даже не выставила руку для равновесия. Просто стояла — и вода билась о неё, как о скалу, и ничего не могла сделать. — Если познать основу стихии, — голос Кель был тихим, но Дарт слышала каждое слово сквозь грохот, — то можно понять её суть. Не сломать. Понять. Дарт смотрела на эту быструю, опасную, злую воду — и впервые не чувствовала раздражения. В этой реке не было терпения. В ней была сила. Такая же дикая, как её собственный огонь. — Ты не умеешь тихо, — сказала Кель, глядя на Дарт сквозь брызги. — Это не слабость. Это твоя основа. Но огонь без понимания воды сожжёт тебя же. Как сегодня. Она протянула руку. — Идём. Дарт смотрела на эту ладонь — мокрую, холодную, надёжную. Потом на свою обожжённую руку. Потом на реку, которая не прощала ошибок. Она шагнула. Вода ударила не в бёдра — в грудь. Она рванула под ноги, выкрутила дно из-под пяток, и мир перевернулся. Дарт не успела даже вскрикнуть — только хлебнула ледяной воды, когда течение подхватило её, как щепку, и понесло. Камни. Пена. Небо и вода менялись местами так быстро, что нельзя было понять, где верх. Дарт попыталась уцепиться за что-то — но пальцы скользили по мокрым валунам, а река тащила её вниз, к порогу, где вода рвалась в белую крошку. Она не чувствовала ожога. Не чувствовала страха. Только ярость — глупую, беспомощную ярость на воду, которая не хотела её слушаться. «Я не умею тихо!» — закричала она мысленно, и вода забилась в уши, затыкая её. А потом чья-то рука схватила её за шиворот. Рывок. Треск одежды. Дарт вылетела из воды, как мокрая тряпка, и рухнула на колени в прибрежную грязь. Рядом, даже не запыхавшись, стояла Кель. Вода с неё стекала, но она даже не пошатнулась, когда вытаскивала Дарт — одной рукой, без заклинаний. — Ты... — Дарт закашлялась, выплёвывая реку. — Ты специально... ты знала, что меня... — Знала, — спокойно сказала Кель. — Поэтому и стояла ниже по течению. Дарт подняла на неё мокрое, злое лицо. Волосы слиплись, губы синие, рука болит, в ушах хлюпает — и Кель смотрит на неё, как на мокрого котёнка, который сам прыгнул в лужу. *** Они не порывали с Орденом. Несколько раз в год Дартальд, Кель и Дарт отправлялись в далёкий путь, на юго-восток Славии, в село Кнок-Кноково, что стояло на границе обитаемого мира, у кромки Большого Леса. Там жили те, кого они считали семьёй. Орден Лесного Кота защищал мир людей от того, что смотрело из толщи Леса. Дарт обожала эти поездки. В Кнок-Кноково было шумно, людно, там были другие дети, с которыми можно было драться на палках и лазать по заборам. Там были старики, рассказывавшие истории. Там Дарт чувствовала себя своей. А потом они уезжали обратно. В Нортумбрию, к холодному морю, к дням свободным от былых переживаний. Часть вторая «Последний предел» Дарт было шестнадцать, когда мать и Кель собрались в поход на помощь в битве. Они уходили далеко на север, туда, где кончается земля и начинается ледяное море.  Утро было тихим, слишком тихим для побережья. Ветер будто затаился, море лежало тяжёлое, ровное, как свинец. Дарт стояла у воды. — Я с вами. — Нет, — сказала Дартальд. — Я уже не ребёнок! Кель подошла ближе. Положила руку ей на плечо. — Иногда остаться — сложнее, чем уйти. — Я не боюсь! — Я знаю, — мягко сказала она. — Но дело не в страхе. Это не твой поход. Останься. Присмотри за домом. Если не вернёмся через три луны, уходи в Орден. — Вернётесь, — буркнула Дарт. — Куда вы денетесь. Дарт сжала кулаки. Хотела спорить — и не нашла слов. Это злило ещё сильнее. Мать обняла её. — Ты моя кровь. Дарт уткнулась лбом в её плечо — на мгновение, коротко. — Быстрее возвращайтесь. — Постараемся. Когда лодья отошла, ветер всё же вернулся резкими, холодными порывами. Парус дёрнулся, наполнился, и судно быстро ушло в серую даль. Дарт стояла дольше, чем нужно. Даже когда уже ничего не было видно.Мать обняла её на прощание. *** Они не вернулись через луну. Не вернулись через две. Дарт сначала злилась. Ругалась, пинала камни, орала на море. Ветер подхватывал её крик, уносил вдаль, но равнодушное и чужое море молчало. Дарт ненавидела его за это. Потом начала бояться. Выбегала на берег каждый день, вглядывалась в горизонт. Когда пошла третья луна, она поняла, что надо идти. *** Две недели она шла, Ночевала где придётся, мёрзла, мокла под дождём, ругалась на каждом шагу на все подряд: на мать, на Кель, на север, на погоду, на весь свет. Но шла. Потому что нельзя было не идти. Она поняла, что пришла, не сразу. Сначала запах: металл, кровь, гарь. Потом тишина. Даже ветер здесь звучал глухо, будто не хотел тревожить место. Следы боя были везде: в сколах камня, в трещинах, в почерневших пятнах. Мать она увидела не сразу. Сначала узнала меч по рукояти. Потом руку. Потом всё остальное. Дарт остановилась, будто если не подойти, это не станет правдой. Потом всё же пошла. Мать лежала у скалы, придавленная телом берсерка. Её двуручный меч торчал из черепа другого врага. Лицо было спокойным. Это злило больше всего, будто она просто легла отдохнуть. — Вставай, — хрипло сказала Дарт. Тишина. Она опустилась рядом. Долго не трогала. Потом всё же коснулась плеча. Холодного. Кель нашла позже. Её видно было издалека по обожжённому камню, руны вплавились в поверхность, будто их не вырезали, а вбили силой. Остаточная энергия дом сих по пульсировала в них. Её пригвоздили к скале тремя мечами. Враги лежали плотным кольцом. Дарт провела пальцами по рунам и резко отдёрнула руку, будто обожглась. — Успела, — голос сорвался. Сколько просидела над ними, она не помнила. Очнулась от того, что кто-то тронул её за плечо. Пятеро. Те, кто выжил в бойне и теперь шарили по телам. — Отошли, — прохрипела Дарт. Первого убила на автомате. Второго — тоже. На третьем сбилась и удар вышел кривым, пришлось дожимать. Она дышала слишком быстро, слишком резко двигалась, ошибалась.  Когда всё кончилось, она стояла по колено в грязи, перемешанной с кровью, и тряслась так, что не могла разжать пальцы на рукояти меча. Тех, кто побежал, не стала догонять. Пусть живут. Пусть расскажут. *** Три дня она хоронила своих. Одна. Своими руками. Стаскивала камни, складывала курган. Уложила мать и Кель рядом. Матери в руки вложила  её меч.  Себе забрала тотем птицы, что висел на Кель, и материн кулон, который та носила еще со времен первых приключений в Ордене.  На камнях вырезала руны. Те, которым учила Кель. Те, что провожают воинов в чертоги. К каким богам пойдут, к старым или новым, неважно. Главное, чтобы приняли. На третью ночь стояла над курганом и смотрела на море. — Я приду за вами, — сказала тихо. — Не сейчас. Потом. Когда сделаю всё, что должна. Мы ещё встретимся. Я расскажу вам, что было дальше. Обещаю. Развернулась и пошла на юг. Часть третья «Дорога домой» Два с половиной месяца она шла до Кнок-Кнокова. Через земли, где не спрашивали имени. Через леса, где по ночам воют твари. Через горы, где только камни и холод. Питалась чем придётся. Спала где придётся. Одежда превратилась в лохмотья.Но она шла. Ругалась, орала на лес, на ветер, на свою судьбу и шла. Потому что нельзя было не идти. В Кнок-Кноково вошла на исходе второго месяца. У ворот её остановил дозорный. — Кто такая? Откуда? Дарт подняла голову. Грязная, в лохмотьях, но стояла прямо. — Я Дарт, дочь Дартальд, воспитанница Кель. — Голос сел, пришлось прокашляться. — Они погибли на севере. Я пришла домой. Часть третья «Орден» Прошёл год с небольшим. Она училась. Много. Каждый день. На тренировках старшие не давали спуску: били больно, сбивали с ног, заставляли вставать снова. Дарт злилась, вскакивала и лезла опять, пока мышцы не начинали отказывать. Её хвалили за упорство, но иногда говорили: «Ты горячишься. Умей ждать». Она кивала, но внутри всё равно рвалась вперёд. На учениях её часто останавливали: — Рано. — Но я могла! — Могла бы, если бы подумала. В Ордене к ней относились по-разному. Кто-то любил за живой нрав, кто-то раздражался: слишком громкая, слишком активная, вечно лезет, вечно спорит. Бывало, она перебивала старших, доказывая своё, а потом, остыв, понимала, что была не права. Но все равно уважали. За упорство, за память матери, за то, что она не пряталась за чужие спины. По ночам, когда лагерь засыпал, Дарт доставала кожаный мешочек с рунами Кель. Раскладывала на плаще, водила пальцем по знакам и шептала. Она чувствовала огонь, он гудел где-то под рёбрами, готовый вырваться. Ветер тоже слушался, стоило позвать, и он трепал волосы, шумел в листве. Но руны молчали. Они были старше её и не хотели подчиняться той, кто привык ломать, а не ждать. Иногда она злилась. Швыряла их в угол, садилась, утыкалась лицом в колени. А потом вспоминала Кель: «Терпение». Мать: «Сталь острее, когда закалена в крови». Вздыхала, собирала руны, прятала обратно.  Она ждала. Потому что мёртвые смотрят с того света. Мать и Кель смотрят. Ждут, когда она сможет прийти и сказать: «Я сделала всё. Я не посрамила вашей крови». А пока просто ночь, костёр и тихий шёпот ветра из Большого Леса. пока просто ночь, костёр и тихий шёпот ветра из Большого Леса. И саги о ней ещё сложат. Но это будет потом.