Дождь

      Солнце долго светило в зените, раскаляя асфальт на дороге до ряби перед глазами. Городские кузнечики назойливо стрекотали где-то в высокой траве. Ближе к вечеру на небо наползли тучи, заслонили горячий, белый диск и все вдруг выдохнули спокойно. Воздух перед дождем был ещё спертым, тяжёлым. Ветер почти не дул.       Хилая, с облезлой краской балконная дверь не закрывалась даже на ночь. В другом конце квартиры, в спальне, так же было распахнуто окно, что создавало хоть какой-нибудь сквозняк в помещении.       Саша стоял на кухне в одних шортах и майке, смотрел на серые тучи, ждал. Перекатывал между пальцев незаженную папиросу, мял бумагу, взбалтывая табачную смесь и не заботясь о том, что может её рассыпать. Спички лежали под боком, на подоконнике, но за ними не тянулись.       В коридоре послышались шаги. Он не обернулся, загипнотизированный видом с балкона. Генрих остановился где-то рядом, вне поля зрения. Зашуршал пачкой сигарет — американских, за которые получал нагоняй, но всё равно не переставал доставать их где-то.       Похлопал себя по карманам домашних брюк, выудил зажигалку. Добротную, пахнущую бензином. Колесико с характерным звуком разожгло кремневые искры в столбик огня. Встал рядом, повернул к себе лицо за подбородок, наклонился вместе с зажигалкой и поджег сразу сигарету и папиросу.       Ровно секунду Саша смотрел на него поверх пламени. Дыхание перехватило от этого взгляда, он затянулся не сразу.       Кончик патрона затлел.       Генрих усмехнулся. Подвинул к ним лежавшую на всё том же подоконнике хрустальную пепельницу и обнял за талию, прильнув грудью к спине.       Саша накрыл его руку своей, вдохнул наконец дым. Наполнился им, чувствуя как едкостью пропитывается всё тело, как появляется знакомый туман в мыслях.       Расслабился. Выдохнул.       Небо сгустилось сильнее. В комнатах потемнело. Всё затихло.       Минута. Ещё одна.       Зашелестели первые капли.       Зашипели разогретые крыши. Потекло по стеклам, западало на асфальт, остужая дороги. На перилах балкона собрались водные дорожки, выливающиеся на пол и, ниже, за металлическую оградку. Капало тихо, много. Разряжало воздух. Уходило в высушенную, изнеможденную землю.       Кто-то визжал во дворе, радуясь дождю. Кто-то ругался, не стесняясь, потому что не успел спрятаться.       Кто-то стоял на маленькой кухне, курил и наблюдал за тем, как падает вода с упитанных туч.       Вдалеке блеснула молния. И сразу за ней же по небу грянул раскат грома.       Пальцы дрогнули, стряхивая пепел в пепельницу. Часть осыпалась прямо на поверхность подоконника. Саша вздохнул, вновь сделал долгую затяжку и откинулся затылком на подставленное плечо. Рука на поясе обхватила плотнее. Генрих сделал полшага назад, уводя за собой в глубь квартиры.       Лица не было видно, хотя какое на нем выражение, понятно и так. Саша провел ладонью от его локтя до запястья, разгладил побелевшие костяшки, успокаивая. Генрих постучал ногтем по своей сигарете над пепельницей. Одним глубоким вдохом дошёл до фильтра и отправил окурок догорать самостоятельно. Обвил уже двумя руками. Зарылся носом в тёмные, почти черные с проседью волосы на макушке.       На улице стало тише, но вода закрапала сильнее. Забарабанило по раме, по карнизам окон. Бетонный пол балкона затопило. По жестяной трубе бежало, не переставая.       Верхушки деревьев покачивались на ветру. Листья под каплями чуть опустились, размякли после жары. Кроны посырели, отмываясь от пыли.       С новым, более громким, ударом он вздрогнул уже всем телом. Цокнул раздражённо, затянулся ещё пару раз и тоже отбросил бычок в сторону.       Дождь шёл. Но никому уже не был интересен.       Генрих развернул к себе полностью. Саша, и не противившись, невольно залюбовался им. И цветом его глаз.       Которые снились ему, когда они были далеко друг от друга. Которые всегда чем-то светились, когда они были вместе. Которые переливались всеми оттенками зелёного. От свежей, только выросшей травы в мае до таёжной, спрятанной среди дремучих лесов, хвои. От поляны молодых берез до хмурых ив у горных ручьев.       И холодом могли обдать, и обжечь огнем.       Которые сейчас казались похожими на те листья за окном. Спокойные, ожившие благодаря дождю.       Так приятно и так нелегко было смотреть в эти глаза.       Руки скользнули по плечам к шее. Пальцы стиснулись на талии. Разные марки, но табачное дыхание на двоих — одно.       Губы медленно примкнули к губам. К нижней, затем верхней. Задержались, пробуя. Не углубляя, только соприкасаясь. Почти не ощутимо, благоговейно. Давая почувствовать. Тихий вдох в перерыве. Общий вкус горечи. Ещё одно движение навстречу. Ещё одно касание. Ещё одно желание растянуть этот момент.       Слиться с шумом дождя за окном. С приглушённым грохотом грома. С шепотом пушистых веток. Со свободными порывами ветра.       Отстранялись неохотно, будто их маленькое летнее нечто могли отнять, выкрасть.       Не говорили. Слова сделались излишними в тишине кухоньки. Разглядывали. Дышали.       Гроза постепенно уходила дальше. Одинокие капли отбивали неизвестный марш. На улицу снова начали выползать люди. По лужам проехалась машина, разбрызгивая воду. Струны чьей-то гитары под окнами заиграли аккордами. Обычный летний шум вечерного двора.       В квартире стало холоднее, но окна ещё никто не решался идти закрывать. Так же, как никто не решался отпускать. Стояли, обнявшись, слушая, что там происходит снаружи. И совершенно не желая вслушиваться во что-либо, кроме друг друга.       — Дождь закончился, — прошептал Генрих.       Улыбка на губах появилась сама собой. Саша уткнулся лицом в его шею, от которой ещё пахло этими пресловутыми американскими сигаретами.       — Закончился.       В пепельнице последними угольками тлели бумажные окурки.