Сердечная недостаточность от любви

Меня зовут Валентина Волкова, я учусь на третьем курсе лечебного факультета, и моя жизнь — это клинический случай. Случай называется «Острый фармакологический долг за прошлый семестр, осложнённый хронической симпатией к преподавателю». Преподавательницу, чтоб вы понимали, зовут Ирина Сильвестровна. Тридцать четыре года, острые скулы, серые глаза, улыбка — как внутривенное введение диазепама: сначала парализует, потом накрывает спокойствием. И да, я влипла. За прошлый семестр по фармакологии у меня красовался жирный «незачёт». Ирина Сильвестровна смотрела на мои попытки ответить с выражением лица патологоанатома, которому принесли гистологию непонятно чего. А мне очень хотелось, чтобы она посмотрела иначе. Ну, или хотя бы не выгоняла из аудитории за то, что я назвала атропин «глазными каплями». Мои подруги — тот ещё консилиум. Ирина (тёзка, мы зовём её Ирка-малая, чтоб не путать с Сильвестровной), Оля, Маша и Юля — знают о моей проблеме и активно лечат. В основном смехом. — Волкова, давай, топай, — Оля подтолкнула меня к двери. — Если опять забудешь, что атропин расширяет зрачки, скажи, что это капли для соблазнения. Может, прокатит. — На прошлой пересдаче она сказала, что у меня талант превращать экзамен в стендап, — буркнула я, лихорадочно листая конспект. — Ей не до шуток. — Зато тебе до неё, — ухмыльнулась Маша. — Вот честно, ваша пересдача похожа на плохой сериал: все ждут, когда уже будет первая серия с поцелуем, а вместо этого — сплошные титры. — А по-моему, у них уже идёт гормональная терапия, — фыркнула Юля, обмахиваясь тетрадкой. — Валя, у тебя перед ней расширяются зрачки без всякого атропина. — Это страх, — отрезала я. — Это химия, — парировала Юля. Ирка-малая, которая до этого молча переписывала рецепты, вдруг подняла голову и с чувством запела тоненьким голосом: — «Между нами тает лёд, тихо-тихо… Между нами тает лёд, я так хочу…» Мы все прыснули. Ирка развела руками: — А чё? Прям в точку. Волкова, ты идёшь растапливать айсберг. Впечатли её знанием атропина, и, может, она разрешит называть себя Ириной Сильвестровной без дрожи в голосе. — Ага, разрешит, ага, — пробормотала я, закидывая рюкзак на плечо. — Ладно, консилиум, я пошла. Если что, реанимируйте шоколадкой. Ирка тут же переключилась на другую песню, уже из репертуара Нюши, — она вообще обожала включать саундтрек к моим страданиям: — «Я не боюсь, я не боюсь высоты, я спускаюсь с небес до темноты…» — Ирка, твою ж! — рыкнула я, но улыбка сама полезла. — Какая высота? Там фарма! — Высота падения с незачёта в любовь! — провозгласила она, и девчонки заржали. В аудитории пахло мелом и духами с шалфеем — запахом власти. Ирина Сильвестровна сидела с идеально прямой спиной, перебирая стопку зачётных карточек, и, услышав мои шаги, не подняла головы. — Волкова. И всё. Просто фамилия. Но так, что у меня перехватило дыхание, будто внутривенно вкатили адреналин. — Здравствуйте, Ирина Сильвестровна. — Четвёртая попытка. Тема: «М-холиноблокаторы». Прошу. Я сглотнула. Начала, как учили: атропин — блокирует М-холинорецепторы, вызывает тахикардию, расширение зрачков, бронходилатацию… Говорила на автомате, глядя куда-то в район её левого уха, потому что смотреть в глаза было опасно. Там, в серых радужках, пряталась угроза полного отключения когнитивных функций. — А показания к применению атропина? — уточнила она, слегка постукивая ручкой по столу. — Премедикация перед операциями для подавления секреции, брадиаритмии, отравления фосфорорганическими соединениями и мухоморами… — я запнулась. — А ещё в глазной практике — для диагностики. — Хорошо. Побочные эффекты? — Сухость во рту, тахикардия, нарушение аккомодации, фотофобия… — Верно. А теперь скажите, Волкова, — она отложила ручку и посмотрела прямо на меня, — вы когда-нибудь испытывали все эти симптомы одновременно? Я нервно облизнула губы, чувствуя, как сердце галопирует где-то у горла. — Э-э… в состоянии сильного волнения, наверное. — Заметно, — её голос дрогнул на долю тона ниже. — У вас сейчас сухость во рту и выраженная тахикардия. Я даже без стетоскопа вижу пульсацию сонной артерии. И расширенные зрачки. Мне захотелось провалиться под кафедру. Она заметила. Моя симпатическая система меня предала с потрохами. — Но на идиопатическую гипергидрозу вы не жалуетесь, — вдруг добавила она почти мягко, — это радует. Я молчала, не зная, куда девать руки. Ирина Сильвестровна встала из-за стола, подошла к окну и встала ко мне спиной. — Волкова, я наблюдаю за вами с прошлого семестра. Вы не глупая. Материал знаете, если не нервничаете. Но на моих занятиях вы превращаетесь в натянутую струну. В чём причина? У меня внутри что-то рухнуло и одновременно взлетело. Врать бессмысленно, говорить правду — самоубийство. — Вы… слишком требовательны, — выдавила я. — И я очень хочу сдать. Она обернулась, и на мгновение мне показалось, что в уголках губ спряталась улыбка. — Я требовательна ко всем. Но дрожите вы, Волкова, исключительно на моих занятиях. Я проверяла: у патфиза вы спокойны, у анатомии даже шутите. У меня же — ступор. Я мысленно застонала. Она интересовалась моим поведением у других преподавателей. Это конец. Или начало чего-то ещё. — Ирина Сильвестровна, я… — начала я, но она перебила. — Давайте сделаем так. Зачётная неделя заканчивается. Вы сейчас коротко отвечаете мне на дополнительный вопрос — и, если ответ удовлетворительный, я ставлю зачёт. Но с условием. После сессии вы подходите ко мне в кабинет, и мы обсуждаем вашу дальнейшую успеваемость. В персональном порядке. Сердце ёкнуло. В «персональном порядке» в её устах прозвучало почти как рецепт на наркотическое вещество. — Хорошо, — прошептала я. — Вопрос: почему при отравлении мухоморами применяют атропин? — Потому что мускарин, содержащийся в мухоморах, является М-холиномиметиком, возбуждает М-рецепторы, а атропин конкурентно блокирует их, — выпалила я на одном дыхании. — Отлично. — Она взяла мою зачётку, что-то черкнула и вернула. — Зачтено, Волкова. Я опустила глаза. В ведомости напротив моей фамилии стояла чёткая подпись и дата. Всё! Конец кошмара? — И запомните, — тихо добавила Ирина Сильвестровна, пока я пятилась к выходу. — Персональный порядок — это не шутка. Я жду вас в среду, в четырнадцать ноль-ноль. Обсудим возможные темы научной работы. И, Волкова… — она сделала паузу, — Расширенные зрачки вам, впрочем, идут. Я вылетела в коридор с зачёткой в руках и лицом цвета свёклы. Подруги ждали на своём посту. Ирка, заметив меня, тут же затянула: — «Ты такой, такой, что я теряю контроль, в сердце моём вновь играет рок-н-ролл…» — Заткнись, Ирка! — выдохнула я, но смех разобрал всех. — Сдала?! — хором спросили девчонки. — Сдала. И… мы встречаемся в среду. В четырнадцать ноль-ноль. Обсуждать науку. Маша присвистнула. Юля поправила очки и глубокомысленно изрекла: — Так, коллеги, клинический случай: острая влюблённость на фоне холиноблокаторов. Лечение: дозированное общение с преподавателем и, возможно, коррекция режима дня. — А я что пела? — Ирка подняла палец вверх. — «Между нами тает лёд»! И вообще, там ещё в песне есть слова «выбирать чудо». Вот ты, Волкова, своё чудо выстрадала. Я спрятала зачётку в сумку и смущённо улыбнулась. Запах шалфея, казалось, всё ещё витал вокруг, как напоминание: отношения «преподаватель — студентка» только что мутировали во что-то неклассифицированное. В среду в четырнадцать ноль-ноль я планирую провести небольшое клиническое исследование на тему «Влияние серых глаз на активность блуждающего нерва». Материал уже собран, осталось не провалиться в обморок. А Ирка, как главный музыкальный иллюстратор, уже напевала что-то из Нюши: «Я хочу быть только с тобой, тобой, тобой…» Ну, спасибо, подруга. Очень тонко. Очень по-медицински.

***

— Слушайте, давайте в «Брецель»? Там глинтвейн безалкогольный божественный, — Оля поправила шапку и первая толкнула стеклянную дверь кафе. — Ой, а там тепло, я уже забыла, как пальцы сгибаются, — Маша забежала следом, потирая ладони. — Девочки, двиньтесь, мне в проходе стоять или как? — Юля подтолкнула Ирку-малую, и мы всей кучей ввалились внутрь. В нос ударил запах корицы и жжёного сахара. — Так, выбираем столик… — начала Ирка и вдруг замерла с открытым ртом. — Опа. А это у нас кто? Я проследила за её взглядом и чуть не выронила телефон. В углу, у панорамного окна, сидела Ирина Сильвестровна — в свитере с высоким горлом, волосы убраны в низкий пучок, перед ней чашка кофе и раскрытый ежедневник. Вид абсолютно нерабочий, почти домашний. — Волкова, — шёпотом проговорила Ирка, — скажи честно, у тебя маячок на ней стоит? — Чего?! — я аж поперхнулась. — Я не знала, что она тут будет! — Ага, конечно, — ехидно вмешалась Маша. — Просто совпадение: у нас из всех кафе города именно то, где сидит Ирина Сильвестровна, с блокнотиком и грустным эспрессо. Ты, Волкова, за ней не следишь, ты за ней по умолчанию синхронизируешься. — Это судьба! — Юля драматично прижала руки к груди. — Две одинокие души нашли друг друга через гугл-карты. — Да блин, девочки, хорош, — я почувствовала, как уши заполыхали, — мы просто зашли кофе выпить! Ирка-малая уже тихонько запела себе под нос, раскачиваясь, как уличный музыкант: — «ну что мне делать, если я с тобой а?..» — Ирка, вот только не здесь! — зашипела я, но Оля уже фыркнула в шарф, Маша хрюкнула, а Юля зажала рот ладонью. Ирка трагически вздохнула и перешла на еле слышный шёпот, но всё равно продолжала выводить мелодию, чуть ли не танцуя плечами. — Ладно, ладно, успокойтесь, — Оля взяла меня за локоть. — Волкова, всё, мы верим, что ты не маньяк. Просто твоя личная фармакология тебя преследует. Пошли в дальний угол, пока она нас не заметила и не поставила незачёт по поведению. Мы гуськом двинулись через зал, стараясь не греметь стульями. Я боковым зрением видела, как Ирина Сильвестровна перелистывает страницу и медленно подносит чашку к губам. Шалфея издалека не слышно, но сердце всё равно зачастило. Блин, Волкова, соберись. Когда мы наконец уселись за столик в дальнем конце, подальше от её поля зрения, Маша сразу плюхнула меню в центр: — Так, глинтвейн всем? И пирожные. Мне — «Наполеон», и чтоб крем был жирный, а не эта диетическая херня. — Мне медовик, — кивнула Оля. — И посмотрите, они там пишут «лавандовый раф». Кто лаванду в кофе добавляет? Это ж как духи пить. — Нормально, — пожала плечами Юля, — у нас в анатомичке и не такое нюхали. Лаванда — ещё цветочки. Я заказала просто капучино, надеясь, что кофеин не добьёт мою нервную систему окончательно. Ирка заказала горячий шоколад и, как только официант отошёл, хитро прищурилась: — Ну что, Волкова, ты теперь будешь сидеть и делать вид, что тебе вообще не интересно, что она пишет в ежедневнике? — Ирк, отстань, — я уткнулась в телефон. — Это её личное пространство. — «Личное пространство», — передразнила Маша. — Девочки, вы гляньте: у неё даже дыхание стало глубоким, как перед измерением давления. Того и гляди сейчас пойдёт ручку у неё просить, чтобы расписаться в зачётке. — Кстати о зачётке, — Юля пододвинула салфетку и начала рисовать на ней кружочки. — У тебя ж теперь всё зачтено? Так что можно расслабиться и просто полюбоваться. Или ты всё ещё на пересдаче? — Зачёт она мне поставила, — буркнула я, пряча улыбку. — Всё чётко. — Ну о-о-очень чётко, — протянула Оля. — В среду в четырнадцать ноль-ноль, да? «Персональный порядок обсуждения успеваемости». Я запомнила. Весь поток уже в курсе, что ты ходишь не просто сдавать, а с перспективой. — Да ну вас, — я махнула рукой, усмехаясь. — Злые вы. — А я тебе больше скажу, — Ирка снова замурлыкала мотивчик, — «мне мало мало мало тебя я схожу с умаа…» — и, оборвав, подмигнула: — Прям твоя тема, Волкова. Ты рядом с ней реально теряешь контроль. Хорошо хоть не в обморок падаешь. — Кстати, о потерях контроля! — Маша аж подскочила на стуле. — Девчонки, вы слышали, что на той тусовке в «Че Геваре» творилось? Я от Киры узнала. — О-о-о, давай, — Оля подалась вперёд, — а я только обрывки слышала, пока зачёт по хирургии добивала. — Короче, смотрите. Знаете Лёху с седьмой группы, который вечно в шапке-петушке ходит? Ну тот, что ещё на парах любит руку задирать и спрашивать: «А правда, что в коме люди всё слышат?» Типа очень умный вопрос. — Знаю, знаю! — фыркнула Юля. — Его как-то с биохимии выгнали, потому что он предложил лечить похмелье внутривенным глюкозой с этиловым спиртом. — Во-во, он самый, — Маша прямо зажглась. — Так вот. Лёха на этой тусовке конкретно набрался и начал подкатывать к Светке с нашего потока. Ну, та блондиночка, которая на олимпиаде по микробиологии заняла второе место и теперь всем говорит: «Я просто хорошо помню микробов». — Которая с чёлкой? — уточнила Оля. — Она. Стоят они, значит, у барной стойки. Он ей такой: «Света, я всегда знал, что ты особенная». А она: «В каком смысле?» Он: «В прямом. Ты мой личный сорт героина». Она аж поперхнулась коктейлем. — В смысле?! — Юля аж салфетку выронила. — Это комплимент? — Ну он пытался. Света посмотрела на него, поставила бокал и ушла. Мы грохнули смехом. Я даже про кофе забыла. Ирка, давясь от хохота, застучала ложкой по столу: — Ой не могу! — Подожди, это ещё не всё! — Маша жестом остановила нас. — Дальше — больше. Потом нарисовался Пашка с педиатрии, ну тот, который всех детей называет «маленькие пациенты» и говорит с ними голосом, будто ему пять лет. И начал клеиться к Диане из восьмой группы. Подошёл и говорит: «Диана, хочешь, я угощу тебя соком через трубочку?» — Серьёзно? — Оля прикрыла рот ладонью. — Чего сразу через трубочку-то? — А он объяснил, что так безопаснее для глотательного рефлекса и вообще для профилактики аспирации. Диана минут пять смотрела на него, потом говорит: «Паш, а ты меня ещё и пеленать будешь? На свидании?» Рядом стоял Витёк с хирургии, услышал это и вставил: «Если что, могу предложить операционный стол. В романтических целях». Диана фыркнула и сказала: «Мальчики, я просто кофе хотела». В общем, ушла она в бар, а эти двое остались обсуждать, кто круче: педиатр или хирург. — А дальше?! — потребовала Юля. — Не томи! — Дальше явилась Настя — та, что вечно ходит с фонендоскопом на шее, даже в столовку. Утверждает, что так она готова к любой неотложке. И начала ей подмигивать. Игнат, ну, вы знаете, с лечфака, который отращивает бороду, потому что «солидные врачи должны быть с бородой, как классики». — Ой, Игнат! — Ирка закатила глаза. — Он ещё на парах любит говорить: «Коллеги, позвольте заметить…» — Ага-ага! — Маша чуть не подпрыгивала на стуле. — И вот Настя стоит с коктейлем, Игнат подходит и с ходу выдаёт: «Настя, я давно хотел тебе сказать: твоя картина сердца идеальна. Я слушал». Она поперхнулась и спрашивает: «Где ты слушал?!» А он: «На репетиции олимпиады по пропедевтике. Ты тогда волновалась, и я попросил разрешения провести аускультацию. Ты забыла, но я…». — Боже… — Оля вытерла выступившие слёзы от смеха. — Это же уровень «я запомнил твой пульс». — Настя, не растерявшись, заявила: «Игнат, у меня там шумы отсутствуют. Если ты слышал шум, то либо у тебя фонендоскоп бракованный, либо ты приложился к моей ключице вместо межреберья». Он покраснел и ушёл в туман. — В туман без бороды, — резюмировала Юля. — Кстати, о бородах: а Костя-то с гигиены был? Ну тот, который на всех вечеринках говорит: «Ребята, мойте руки, нынешнее поколение плохо следит за гигиеной». — Костик был! — Маша аж руками всплеснула. — Он пришёл с бутылкой антисептика и всех опрыскивал при входе. Типа входной билет. И когда кто-то попытался взять с тарелки канапе грязной вилкой, он заорал: «Контаминация!» У них чуть драка не вышла. — Офигеть, — выдохнула я. — Прям вечеринка клинических случаев. Психушка плачет. — И это я ещё не рассказала про Даню, который пытался объяснить Кате из фармы, что их отношения — это как этап всасывания. — Боже, — Ирка зашлась в смехе и выдала новую порцию из Нюши, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания, но эмоционально: — «Можно терпеть силу, можно пить текилу» Вот она, Катя, спустилась с небес на землю, к текиле. — И правильно, — кивнула Оля. — А Даня, наверное, до сих пор строит графики зависимости ответа от дозы. — Кстати, о зависимости, — Юля многозначительно глянула в сторону дальнего угла, где всё так же сидела Ирина Сильвестровна. — Волкова, у тебя там, похоже, без построения графиков всё ясно. Я шикнула на неё, но улыбка всё равно расползлась до ушей. — Никаких медицинских терминов, девочки, мы ж договорились, — пробормотала я. — Ой, да ладно, — Маша махнула рукой. — Ты же сама сейчас смеялась. Лучше скажи: будешь брать ещё кофе или пойдёшь мимо её столика «случайно» спотыкаться? — Я возьму ещё капучино и вообще буду сидеть ровно, — я скрестила руки на груди. — Потому что я уже сдала зачёт, и у меня по плану только сплетни и пирожные. — Пирожные — это святое, — согласилась Ирка. — Кстати! — вдруг вспомнила Юля. — А вы видели, как Лёха под конец вечеринки всё-таки подошёл к Свете с огромным куском торта? И сказал: «Это тебе, как лучшей в моём сердце». Света вздохнула, но торт съела. Видать, правда любовь. — Или голод, — прагматично заметила Оля. — После микробиологии всегда жрать хочется. — Ладно, — Маша пододвинула ко мне сахарницу, — ты, Волкова, пока следи за своим тортопотреблением, а то у тебя от нервов скоро метаболизм ускорится. Вон, Ирина Сильвестровна опять страницу перевернула — ты прям дёрнулась. Может, реально подойдёшь, спросишь, не нужна ли ей помощь с ежедневником? — Или подари ей что-нибудь милое, — Ирка оживилась. — Например, купи в аптеке гематоген и перевяжи ленточкой. Скажешь: «Это вам, для поддержания уровня железа в вашем строгом, но прекрасном организме». — Ирка! — застонала я. — Ты сдашь меня с потрохами. — А ты не скрывай, — засмеялась она. — Всё, хватит, — я не выдержала и запустила в неё смятой салфеткой. Салфетка попала в лоб, и весь столик снова зашёлся хохотом, уже почти не сдерживаясь. В дальнем углу Ирина Сильвестровна подняла голову, посмотрела в нашу сторону, но, кажется, не заметила ничего особенного — просто компания весёлых студенток. Я быстро отвернулась, делая вид, что меня жутко интересует сахарница. Сердце, впрочем, опять дало перебой. — Ой, всё, тихо, тихо, — прошептала Маша, отсмеявшись. — Волкова, прекрати краснеть, а то от тебя сейчас можно будет чай греть. Давайте лучше ещё по пирожному, и расскажите, кто что слышал про параллельный поток, потому что я там вообще никого не знаю, а на тусовке, как выясняется, пропустила золотой фонд. И мы заказали ещё по «Наполеону» и целый чайник облепихового чая. Разговор потёк дальше — уже про другие группы, про нелепые знакомства на переменах и про то, как кто-то ушёл с той самой вечеринки не один, а с будущим хирургом и педиатром сразу, потому что они в итоге все втроём пошли в круглосуточную пельменную. А я время от времени косилась в угол, где светился экран ноутбука — Ирина Сильвестровна сменила блокнот на планшет и что-то сосредоточенно печатала. И мне почему-то стало тепло от мысли, что она тоже просто сидит, пьёт кофе и живёт свою обычную жизнь — без кафедры и без строгого голоса. Может, когда-нибудь я смогу сидеть с ней за одним столиком, и это не будет пересдачей. А пока что меня вполне устраивают девчонки, смех, медовик и тихие музыкальные диверсии Ирки, которая уже переключилась на «Выбирать чудо». — А знаете, — сказала я задумчиво, помешивая капучино, — тусовка тусовкой, но вот сидим мы сейчас тут… и это тоже неплохое чудо. — Ой, всё, Волкова в философию ударилась, — хмыкнула Оля. — Допивай и пошли, а то заведение скоро закроется, а тебе ещё завтра на пары. И, кстати, не забудь: среда, четырнадцать ноль-ноль. Мы все запомнили. — Запомнили-запомнили, — подтвердила Юля. — У меня в календаре отмечено: «Валя идёт на свиданку с фармакологиней». Я себе даже напоминалку поставила. — С вами не соскучишься, — вздохнула я, поднимаясь из-за стола. Ирка, убирая телефон в карман, и подмигнула. Я шутливо толкнула её плечом, и мы, всё ещё пересмеиваясь, направились к выходу. Проходя мимо углового столика, я ускорила шаг, но всё равно успела заметить, как Ирина Сильвестровна подняла взор и, кажется, на секунду задержала его на мне. Я выдавила что-то вроде «доброго вечера» и пулей вылетела на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я выдохнула.

Сзади доносилось ехидное: «Волкова, ну ты даёшь! Она тебе улыбнулась или мне показалось?» — но я уже только смеялась в ответ.