Сердце Лабиринта

***

Ночь опустилась на Глейд тяжелым, влажным покрывалом, пропитанным запахом влажной земли, смолы и далеких костров. В воздухе висела та особенная тишина, которая бывает только перед тем, как Лабиринт проснется и начнет перестраивать свои стены. Томас сидел на краю своей койки, не в силах сомкнуть глаз. Сердце стучало ровно и упрямо, как всегда, когда в голове складывалась очередная безумная идея. Выход. Он был уверен, что выход существует. Не там, наверху, среди холодных, равнодушных звезд, а здесь — в каменных венах Лабиринта. Каждая линия на картах, которые Минхо держал в голове, каждый помятый листок, исписанный аккуратным почерком Ньюта, складывались в его сознании в единую, почти живую картину. И эта картина звала его внутрь. Сейчас. Пока остальные спят. Он встал, тихо, почти бесшумно, и начал собираться. Пояс с флягой воды, нож, фонарик. Руки двигались уверенно, хотя внутри все дрожало от предвкушения. — Ты уверен, Томми? Голос Ньюта прозвучал так близко, что Томас вздрогнул. Блондин стоял в двух шагах, опираясь плечом о деревянный столб хижины. Лунный свет падал на его лицо, делая глаза почти прозрачными, словно выточенными из льда. В этой мягкой интонации, с которой он произнес привычное «Томми», всегда пряталось что-то еще — что-то более глубокое и опасное, чем простая забота лидера. Томас кивнул, затягивая ремень. — Более чем. Минхо готов? Из тени, как всегда бесшумно, выступил Минхо. Темные волосы слегка растрепаны, взгляд острый, собранный. На губах застыло странное выражение — смесь предвкушения и едва сдерживаемого голода, которое Томас так и не научился читать до конца. — Я всегда готов, зеленый, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Они переглянулись — Ньют и Минхо. Всего секунда. Но Томас успел почувствовать, как между ними проскользнула невидимая искра, беззвучный, давно отрепетированный сговор. Он отмахнулся от неприятного холодка, пробежавшего по позвоночнику. — Что? — спросил он резче, чем хотел. — Ничего, Томми, — Ньют улыбнулся. Улыбка вышла теплой, почти усталой, но в глубине глаз мелькнуло что-то темное, хищное. — Просто… не отходи от нас ни на шаг. Они скользнули в проход за секунду до того, как огромные каменные глыбы начали свое ночное движение. Томас шел первым, горя нетерпением доказать свою правоту. Сзади, почти касаясь его плеч, двигались двое. Их присутствие ощущалось физически — тепло, дыхание, тихий шелест шагов. Лабиринт дышал. Не в переносном смысле. Томас кожей чувствовал, как сырой, замшелый воздух пульсирует в такт его собственному сердцу. Стены здесь были выше, чем в дневных переходах, и эхо шагов растворялось в темноте, не возвращаясь назад. Запах камня, мха и чего-то древнего, почти живого, заполнял легкие. — Красиво, правда? — негромко произнес Ньют прямо у его уха. Томас вздрогнул. Он не услышал, как блондин приблизился. Теплое дыхание коснулось кожи, и по спине пробежали мурашки. — Когда нет паники и криков, — продолжил Ньют мягко. — Просто камень. И ты. — Здесь нет ничего красивого, — отрезал Томас, ускоряя шаг. — Это тюрьма. Сзади тихо, почти садняще усмехнулся Минхо. — В каждой тюрьме есть свой смотритель, Томас. И свои любимчики. Они свернули в узкий боковой рукав, которого точно не было на утренних картах. Стены здесь сходились так близко, что троим пришлось идти почти вплотную. Внезапно Минхо оказался прямо перед ним, развернулся и положил широкую ладонь Томасу на грудь, останавливая. — Дальше — тупик, — произнес он спокойно. Но вместо того чтобы развернуться, его пальцы крепче сжали ткань рубашки. Томас попытался отстраниться — и уперся спиной в твердую, горячую грудь Ньюта. Он оказался зажат между ними. Осознание пришло слишком поздно. — План… мы должны были идти к смещению стен… — начал он, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — Твой план, — мягко поправил Ньют. Его руки легли на плечи Томаса, большие пальцы начали медленно, почти лениво массировать напряженные мышцы. — А у нас, Томми, свой. Минхо наклонился ближе. Его губы почти коснулись щеки Томаса, и в голосе прорезалась хрипотца: — Ты слишком долго бегал, зеленый. Слишком долго притворялся, что мы просто друзья. Сердце Томаса сорвалось в бешеный галоп. Не от страха — или не только от страха. От того острого, запретного предвкушения, которое он старательно загонял в самый дальний угол сознания последние недели. Как он мог не замечать? Эти взгляды Минхо, которые задерживались слишком долго. Эти касания Ньюта — когда тот якобы случайно поправлял его воротник, убирал упавшую прядь со лба, задерживал руку на плече чуть дольше необходимого. — Что вы… — начал он, но закончить не успел. Поцелуй Минхо был жестким, требовательным, без всякого предупреждения. Он впился в губы Томаса так, будто хотел выпить из него все сомнения, все вопросы, весь воздух. Одна рука крепко держала его за затылок, вторая сжала бедро, притягивая ближе. Это было не нежно. Это было завоевание. Томас дернулся, уперся ладонями в грудь Минхо, пытаясь оттолкнуть, но сил не хватило. А когда он уже собирался сопротивляться по-настоящему, сзади ожил Ньют. — Тише, тише, дорогой, — прошептал он, и его губы нашли чувствительную кожу на шее Томаса. Нежно. Дьявольски нежно. Контраст с напором Минхо был таким резким, что у Томаса подкосились колени. Ньют целовал его за ухом, спускаясь ниже, к бьющейся жилке, и Томас невольно выгнулся, издав сдавленный звук — смесь протеста и невольного удовольствия. Минхо оторвался от его губ, тяжело дыша. Глаза у него были совершенно черные, расширенные. — Он вкусный, — констатировал он с хищной улыбкой. — Я же говорил тебе, Ньют. Стоило сделать это раньше. — Нужно было дать ему созреть, — шепнул Ньют, прижимаясь губами к коже Томаса. А потом — внезапно укусил. Легко, но собственнически. Томас дернулся и зашипел от неожиданной острой вспышки. — Теперь он не сбежит, — продолжил Ньют, проводя языком по следу от зубов. — Правда, Томми? — Вы оба… сошли с ума… — выдохнул Томас, но его руки, вместо того чтобы отталкивать, вцепились в рубашку Минхо, удерживая равновесие. Колени стали ватными. Тело — предательское, горячее тело — отвечало на их прикосновения так, как никогда не отвечало ни на что раньше. — Не сошли, — Минхо прижал его крепче к груди Ньюта, создавая плотный, горячий кокон из двух тел. — Просто устали смотреть, как ты принадлежишь всем, никому и этому чертовому Лабиринту. Ты наш, Томас. Всегда был. Ньют принялся медленно расстегивать его рубашку. Пуговица за пуговицей. С методичной, почти мучительной неторопливостью. Каждый раз, когда пальцы блондина касались кожи, по телу Томаса пробегала волна мурашек. — Мы не будем спрашивать, хочешь ли ты, — тихо сказал Ньют, стягивая ткань с плеч. Холодный ночной воздух Лабиринта коснулся разгоряченной кожи, и Томас судорожно вздохнул. — Потому что мы уже знаем ответ. Твои глаза, Томми… они светятся, когда мы рядом. Ты просто боялся назвать это вслух. Минхо молчал. Он действовал. Он увлек их глубже в тупик, туда, где стены сходились почти вплотную, образуя естественную каменную нишу. Пол здесь был покрыт мягким, густым мхом — странно, неестественно для Лабиринта, но Томасу было уже не до вопросов. Они уложили его на этот мох, словно на алтарь, и в темноте два тела нависали сверху, загораживая даже слабый свет луны. — По очереди, — шепнул Минхо, и в его голосе прозвучал приказ, не терпящий возражений. — Я первый. — Справедливо, — выдохнул Ньют, и его ладонь легла на живот Томаса, поглаживая успокаивающе, пока Минхо склонялся над ним. Поцелуй Минхо теперь был другим — глубоким, исследующим, почти жадным. Он изучал рот Томаса так, будто хотел запомнить каждый миллиметр, каждый оттенок вкуса. Язык скользил по нёбу, дразнил, обещал. Томас задыхался, но уже не пытался отстраниться. — Моя очередь, — мягко, но настойчиво произнес Ньют, отодвигая друга. Его поцелуи были совершенно иными — медленными, почти болезненно нежными. Словно он действительно боялся сломать то, что они так долго ждали. Но даже в этой нежности чувствовалась скрытая сталь. Ньют прикусил нижнюю губу Томаса, слегка оттянул её, заглядывая в затуманенные глаза. — Скажи «нет» прямо сейчас, — прошептал он. — И мы остановимся. Клянусь, Томми. Томас смотрел на них. На Минхо — с его звериной грацией, шрамами и темным огнем в глазах. На Ньюта — с его обманчивой хрупкостью и бездонной глубиной взгляда. Они были здесь. Они выбрали его. И Лабиринт, этот проклятый, бесконечный Лабиринт, вдруг перестал казаться тюрьмой. — Не останавливайтесь, — выдохнул он. В этом коротком слове было всё: просьба, мольба и тихий приказ. Минхо издал низкий, торжествующий звук. И больше слов не было. То, что началось дальше, напоминало древний ритуал, высеченный в камне так же глубоко, как сами стены Лабиринта. Они целовали его везде. Минхо вжимал его бедра в мягкий мох и оставлял алые следы укусов на внутренней стороне бедер — яркие, рельефные, словно клейма. Ньют в это время ласкал его грудь, проводил губами по чувствительным соскам, покусывал, а потом зализывал следы языком. Каждая такая ласка заставляла Томаса выгибаться дугой, хватать ртом воздух, пропитанный запахом мха, пота и их тел. — Он дрожит, — заметил Минхо с темной усмешкой, поднимаясь выше. — Ты дрожишь, Томас. Боишься? — Нет, — сипло ответил тот. — Перестаньте… дразнить. — О, он еще и командует, — оскалился Минхо, но в глазах плескалось настоящее восхищение. — Нравится, Ньют? — Безумно, — ответил блондин, выпрямляясь и стягивая с себя рубашку. Бледная кожа, испещренная старыми шрамами, блестела в полумраке. — Но сейчас командуем мы. Они перевернули его — мягко, но властно. Томас оказался на боку, зажатый между двумя горячими, сильными телами. Минхо прижался к его спине, грудью к лопаткам, бедрами к ягодицам. Ньют — лицом к лицу. Их дыхания смешивались. Ладони переплелись поверх тела Томаса, создавая живой, теплый панцирь. — Ты чувствуешь, какой он горячий? — шепотом спросил Минхо у Ньюта, но так, чтобы слышал и Томас. — Он плавится в наших руках. Наш умный мальчик. Ньют взял лицо Томаса в ладони — невероятно нежным жестом. Поцеловал в лоб. В переносицу. В уголок губ. — Потому что он наш, — тихо ответил он. — Весь. От макушки до пят. Они целовали его синхронно. Минхо — шею и плечи, впиваясь зубами в кожу и оставляя багровые засосы. Ньют — губы, щеки, закрытые веки, превращая каждый поцелуй в тихое обещание. Томас потерял счет времени. Стены Лабиринта, если они и двигались, он больше не слышал. Были только руки, губы, языки и обжигающее тепло. Руки Минхо скользнули ниже, сжимая, лаская. Ньют прикусил его ключицу — сильно, до металлического привкуса крови. Томас застонал, вцепившись пальцами в плечи Ньюта, и почувствовал, как тот улыбается, продолжая посасывать ранку. — Хороший мальчик, — выдохнул Минхо ему в затылок. — Такой послушный, когда перестает слишком много думать. — Я… всегда думаю… — попытался возразить Томас, но это была ложь, и они все трое это знали. — Не сейчас, — Ньют взял его руку и по очереди поцеловал каждый палец, задержавшись губами на запястье, где бешено бился пульс. — Сейчас ты будешь только чувствовать. И Томас подчинился. Не потому, что не мог сопротивляться — они оставили ему выбор. «Нет» было бы услышано. Он подчинился, потому что впервые за очень долгое время не хотел быть главным. Не хотел решать. Не хотел бежать. Они устроили его так, чтобы он мог видеть обоих. Минхо прислонился спиной к стене, усадил Томаса к себе на колени лицом к Ньюту. Получилось тесно, невероятно интимно — каждое движение отдавалось сразу в трех телах. — Смотри на него, — приказал Минхо, крепко удерживая Томаса за бедра. — Смотри, как он тебя хочет. Ньют опустился на колени перед ними и начал медленно покрывать поцелуями живот и грудь Томаса — снизу вверх. Каждый миллиметр. Губы были влажными, горячими. Он оставлял круглые яркие засосы, словно ставил метки. Томас выгибался в руках Минхо, но тот держал крепко, не давая ни отстраниться, ни прижаться сильнее. — Я говорил, что он прекрасен? — тихо спросил Ньют, отрываясь от очередного следа на ребрах. Глаза его блестели. — Когда он спит, я часто просто смотрю на него. Ты не представляешь, Минхо. — Представляю, — низко отозвался Минхо. — Я тоже смотрю. Ньют поднялся, навис над ними и поцеловал Томаса — глубоко, медленно, растягивая каждую секунду. Когда они отстранились, губы Томаса были распухшими и красными. Блондин провел по ним большим пальцем с невероятной нежностью. — Ты не представляешь, как долго я хотел увидеть тебя таким, — прошептал он. — Растерянным. Сдавшимся. Нашим. — Он не сдался, — возразил Минхо, сильнее сжимая бедра Томаса. — Он пришел к нам сам. Ночью. В Лабиринт. С двумя мужчинами. Он знал, на что идет. Томас хотел ответить, но Минхо внезапно укусил его за плечо — больно, чувственно. Томас вскрикнул, выгнувшись так, что затылок уперся в ключицу Минхо. Ньют тут же накрыл его рот поцелуем, ловя этот крик. — Больно? — спросил он, отстраняясь всего на миллиметр. — Нет, — выдохнул Томас. Он уже не различал, где правда, а где ложь. — Хорошо, — улыбнулся Ньют, и в этой улыбке было столько тихого обожания, что у Томаса защемило в груди. — Потому что мы только начали. Они менялись местами, целовали, кусали, ласкали и сжимали. Томас потерял счет стонам, которые отражались от каменных стен и возвращались многократным эхом. В какой-то момент ему показалось, что сам Лабиринт притих и слушает этот странный, дикий, прекрасный ритуал. Минхо держал его за волосы, запрокидывая голову, чтобы добраться до горла. Ньют прижимался к груди, посасывая и покусывая. Томас царапал ногтями камень, выгибался и дрожал. — Весь в метках, — прошептал Ньют, оглядывая раскрасневшуюся, искусанную кожу. — Теперь все увидят. — Это… нечестно… — выдохнул Томас. — Честно, — спокойно ответил Минхо. — Ты принадлежишь нам. Пусть видят. Ньют провел языком по свежему следу от укуса, успокаивая. — Не бойся, Томми. Никто не посмеет спросить. Все в Глейде уже знают, чей ты. Даже если ты сам до сих пор не знал. Томас замер. — Давно? — спросил он севшим голосом. — С твоего первого дня, — тихо ответил Ньют. — Когда ты упал из ящика, я посмотрел на тебя и подумал: «Вот он. Тот самый». А потом увидел, как смотрит Минхо… и понял, что мы думаем одинаково. — Он прав, — кивнул Минхо. — Мы долго ждали. Хватит. Томас вдруг тихо, нервно рассмеялся. А потом поднял руки и обнял их обоих, насколько позволяла теснота ниши, притягивая ближе. — Тогда заканчивайте уже делить, — прошептал он. — Я здесь. Я не уйду. Это было всё, что им было нужно. Дальше было только тепло. Только касания. Только три тела, сплетенные в маленьком тупике среди равнодушных каменных стен. Поцелуи стали медленнее, глубже — уже не голодные, а наполненные. Ньют гладил его по щеке, пока Минхо прижимался к спине и оставлял последние, самые нежные укусы на позвонках. Томас чувствовал себя центром чего-то огромного и важного. Не Лабиринта. Их. Они не спешили. Время потеряло всякое значение. — Я люблю тебя, — прошептал Ньют ему в ухо, когда Томас уже почти проваливался в сон в их объятиях. — Я тоже, — хрипло отозвался Минхо, глядя прямо на Томаса. Томас не ответил словами. Он просто сильнее прижался к ним, позволяя рукам блуждать по их спинам, гладить затылки, сжимать плечи. Этого было достаточно. Лабиринт молчал. Даже стены, казалось, замерли, давая им эту ночь. Утром, когда серый рассвет едва прокрался в щели между камнями, Томас открыл глаза и увидел, что они не спят. Минхо и Ньют смотрели на него — одинаковым взглядом, в котором смешались собственничество, нежность и что-то очень древнее. — Доброе утро, Томми, — улыбнулся Ньют и тихо добавил: — Наш. — Доброе утро, зеленый, — усмехнулся Минхо. — Больно? Томас честно прислушался к своему телу — к следам укусов, засосам, легким синякам. — Нет, — ответил он. — Не больно. Просто… заметно. — Красиво выглядит, — поправил Ньют, проводя пальцами по одному из следов на ключице. — Теперь все знают. Минхо притянул его за затылок и поцеловал — коротко, жадно, собственнически. — Назад, в Глейд. А ночью… продолжим исследовать Лабиринт, — сказал он с усмешкой. — На этот раз без твоих планов, Томас. Планы теперь у нас. Томас хотел возразить, но Ньют прикусил его мочку уха и шепнул: — Не спорь, дорогой. Ты уже проиграл. И Томас, чувствуя, как его ведут к выходу сильные, теплые, любящие руки, улыбнулся. Лабиринт больше не пугал. Потому что даже в самой страшной тюрьме можно найти свободу — если она бьется в двух сердцах рядом с твоим. Они вышли на рассвете, залитые первым светом солнца. Между ними троими больше не было прежней дистанции. Когда Фрайпан открыл рот, чтобы спросить, где они пропадали всю ночь, Ньют просто приложил палец к губам. Минхо же спокойно положил ладонь на поясницу Томаса — открыто, уверенно, без тени смущения. И все в Глейде поняли. Даже не спрашивая. А ночью они снова уйдут в Лабиринт. Но уже не за выходом.

***