В отражении будущего

За дверью действительно ждали. Это чувствовалось не по звукам. В богатых домах звуки умеют делать вид, что их нет. Шаги становятся мягкими, шёпот — шелестом ткани, дыхание — частью общей тишины. Но Уинин знала: если в коридоре слишком тихо, значит, там кто-то очень внимательно слушает, как именно его не пускают внутрь. Внутри комнаты тоже не было настоящего покоя. Вэнь Цин закончила проверять повязку Цзинь Лина и наконец позволила ему чуть откинуться на подушку. Цзян Чэн всё ещё стоял рядом с лежанкой. Его рука уже не лежала на голове племянника, но он и не отошёл. Просто стоял, будто охранял место, которое ещё не имел права назвать своим, но уже точно никому не собирался уступать. Цзинь Цзысюань сидел с другой стороны. Получалось странно: два человека, которые ещё час назад вряд ли смогли бы спокойно обсудить даже погоду, теперь молча делили пространство вокруг одного раненого мальчишки. Цзинь Лин лежал между ними и выглядел так, будто если хоть кто-то произнесёт это вслух, он встанет, истечёт кровью и лично всех проклянёт. Маленький Жулань тем временем окончательно успокоился на руках Вэй Усяня. Это тоже было несправедливо. Вэй Усянь держал его неловко, слишком осторожно, как человек, который не уверен, имеет ли право даже дышать рядом с этим ребёнком. А младенец, вместо того чтобы возмутиться и потребовать более опытных рук, устроился в чёрном рукаве, будто всё было правильно. Будто именно здесь ему и полагалось лежать. Яньли заметила. Конечно, заметила. Она смотрела на младшего брата с таким выражением, что Вэй Усянь несколько раз пытался отвести глаза, но не мог надолго. Рядом с ним стоял Лань Ванцзи, неподвижный и тихий. И каждый раз, когда Вэй Усянь слишком резко вдыхал, его плечо почти незаметно касалось рукава Лань Ванцзи. Не опирался. Пока. Но уже знал, где тот находится. Уинин сидела у стены, и золото Башни Кои всё ещё давило на глаза даже здесь, за ширмами. На лакированном столике стояла чаша с водой, в которой отражались потолочные узоры. Отражение дрожало, потому что кто-то за дверью прошёл мимо. Она поймала это движение краем взгляда. И подумала: зеркала не искажают. Они показывают, что уже криво. В дверь мягко постучали. Не настойчиво. Почтительно. И именно поэтому Уинин сразу подняла голову. Цзян Чэн тоже. Лань Ванцзи даже не повернулся полностью, но воздух рядом с ним изменился. Вэй Усянь это почувствовал. Его пальцы, державшие младенца, на мгновение напряглись, но он тут же взял себя в руки и качнул маленького Жуланя, словно всё его внимание было только там. — Кто? — коротко спросил Цзинь Цзысюань. Снаружи прозвучал мягкий голос: — Молодой господин, это Мэн Яо. Простите за беспокойство. Я принёс чистые одежды для раненых и гостей, а также немного лёгкой еды. Госпожа Цзян, вероятно, тоже устала. Если позволите, слуги оставят всё у входа. Как прекрасно. Чистая одежда. Еда. Забота. Всё, от чего нельзя отказаться без того, чтобы выглядеть подозрительно, грубо или неблагодарно. Цзинь Лин на лежанке едва заметно напрягся. Цзинь Цзысюань тут же положил ладонь ему на здоровое плечо. Не удерживая. Просто напоминая: не двигайся. Вэнь Цин медленно вытерла руки о чистую ткань. — Одежда нужна, — сказала она вслух. — Еда тоже. Голос был ровный. Такой ровный, что любой в комнате понял: она не говорит «впустите». Она говорит: «не дать повода». Цзян Чэн посмотрел на Вэй Усяня. Тот едва заметно качнул головой. Не сейчас. Уинин перевела взгляд на Лань Ванцзи. Он стоял абсолютно спокойно. Но это было не то спокойствие, с которым он смотрел на чужие глупости. И не то, с которым держал меч. Это было собранное, холодное внимание, направленное в одну точку за дверью. Вэй Усянь не смотрел на Мэн Яо. Цзинь Лин не смотрел. Лань Ванцзи смотрел за всех. Цзинь Цзысюань поднялся. — Оставьте у порога. Внутрь не входить. Пауза снаружи была совсем короткой. — Разумеется, молодой господин. Слишком легко. Так легко соглашаются люди, которым важен не сам вход, а то, чтобы все видели: они пытались помочь. Цзян Чэн скривился. Уинин заметила. Он тоже начал чувствовать неправильность, пусть пока и не знал, куда её деть. Снаружи послышался тихий шорох. Слуги поставили подносы. Ткань. Коробки. Запах тёплой еды — рисовая каша, овощи, что-то лёгкое, приличное, правильное для раненых. Именно такое, что невозможно назвать подозрительным. Потом голос Мэн Яо снова: — Также глава ордена Цзинь просит сообщить, когда молодой господин будет готов дать объяснение. Он обеспокоен нападением и желает как можно скорее разобраться. В комнате стало тише. Цзинь Цзысюань медленно повернул голову к двери. — Я сам сообщу отцу. — Конечно. Слово снова легло идеально. И снова Уинин его возненавидела. — Я также хотел бы передать, — мягко продолжил Мэн Яо, — что гости уже начинают тревожиться. Возникли слухи о происшествии на дороге. Возможно, было бы лучше сначала успокоить их кратким объявлением, а подробности оставить для закрытого разговора. Вот. Уинин почувствовала, как внутри всё холодно встало на место. Не «помощь». Направление. Пусть они сначала скажут гостям что-то краткое. Пусть не успеют дать официальные показания полностью. Пусть сами, своими словами, создадут первую, удобную пустоту, которую потом заполнят слухи. Краткое объявление — это не правда. Это рамка. И кто первым поставит рамку, тот часто выигрывает картину. Цзян Чэн уже открыл рот. Уинин сказала первой: — Нет. Цзян Чэн резко посмотрел на неё, но на этот раз не стал перебивать. Снаружи Мэн Яо очень вежливо спросил: — Простите? Уинин поднялась. Лань Хэ сразу тоже. Не вперёд, не между. Просто рядом. Она посмотрела на Цзинь Цзысюаня. Говорить через дверь напрямую было глупо. Говорить через молодого господина Цзинь — правильно. Он понял. Почти сразу. — Объявления не будет, — сказал Цзинь Цзысюань. — До того, как будут даны официальные показания. Пауза снаружи. На этот раз чуть длиннее. — Молодой господин, я понимаю ваше беспокойство, но если слухи распространятся раньше— — Именно поэтому показания будут раньше слухов. Голос Цзинь Цзысюаня стал холодным. Не громким. Наследным. И Уинин впервые увидела в нём не просто молодого мужчину, который весь день учился быть отцом среди крови, а будущего человека, который мог бы быть главой, если бы дорога Цюнци не оборвала его раньше. — Подготовьте зал для официальных свидетельских показаний, — продолжил он. — Не главный праздничный. Малый зал совета. Присутствовать будут глава ордена Цзинь, госпожа Цзян, глава ордена Цзян, Ханьгуан-цзюнь, Цзэу-цзюнь, глава ордена Не и его брат. Также Вэй Усянь, Вэнь Цин и задержанные по дороге Цюнци. Снаружи всё стало слишком тихо. Цзинь Лин на лежанке приоткрыл глаза. Цзян Чэн медленно повернулся к Цзинь Цзысюаню. Вэй Усянь почти незаметно улыбнулся. Не весело. С одобрением. Цзинь Цзысюань добавил: — И никто не будет делать объявлений от моего имени. Мэн Яо ответил не сразу. Но когда ответил, голос снова был безупречно мягким: — Разумеется, молодой господин. Я всё подготовлю. — Не ты, — сказал Цзинь Цзысюань. Вот теперь даже маленький Жулань будто почувствовал, что в комнате изменилось что-то важное, и тихо пискнул на руках у Вэй Усяня. Цзинь Цзысюань смотрел на дверь. — Мои люди подготовят зал. Ты можешь передать распоряжение слугам. Уинин почти видела, как эта фраза ударила. Не грубостью. Местом. Передать распоряжение. Не вести. Не решать. Не стоять у двери, через которую пройдёт правда. — Как прикажете, — сказал Мэн Яо. И всё равно звучал так, будто это его выбор. Шаги удалились. Только когда они стихли полностью, Цзинь Лин резко выдохнул, будто всё это время не дышал. — Ненавижу его голос, — прошептал он. Цзинь Цзысюань повернулся к нему. — Я заметил. — Нет. Не заметил. Ты просто думаешь, что заметил. А он уже заметил, что ты заметил. Цзинь Цзысюань застыл. Вэй Усянь тихо сказал: — Вот именно. Лань Ванцзи посмотрел на дверь. — Он понял, что ему не доверяют. Цзян Чэн резко бросил: — А до этого он, конечно, был слепой и не заметил, что половина комнаты напряглась от его имени? — Не половина, — сказала Вэнь Цин. — Больше. Цзян Чэн посмотрел на неё. — Это должно успокоить? — Нет. — Тогда зачем сказала? — Чтобы никто не обманывался. Уинин подошла к двери и прислушалась. Не к шагам. К дому. Башня Кои вокруг них уже двигалась. Не ногами. Значениями. Слуги понесли одежду, кто-то понёс распоряжения, кто-то уже наверняка спрашивал, почему Ханьгуан-цзюнь стоит рядом с Вэй Усянем, почему Вэнь Цин в комнате госпожи Цзян, почему молодой господин Цзинь сам не вышел к гостям, почему людей Цзинь связали люди Цзинь. Слухи не ждут, пока им дадут разрешение родиться. Они уже рождаются. — Он прав в одном, — сказала она. Цзян Чэн сразу напрягся. — Кто? — Мэн Яо. Слухи уже пошли. Просто объявление от нашего имени стало бы для них красивой чашей. Мы её не дали. Значит, они польются как попало. Вэй Усянь осторожно передал маленького Жуланя обратно Яньли. На этот раз ребёнок не возмутился сразу, только сонно заворчал и уткнулся в мать. — Значит, показания сейчас, — сказал Вэй Усянь. Цзинь Лин попытался сесть. Три человека одновременно сказали: — Нет. Вэнь Цин, Цзинь Цзысюань и Цзян Чэн. Цзинь Лин замер. Потом медленно перевёл взгляд с одного на другого. — Прекрасно. Теперь их трое. Цзян Чэн нахмурился. — Что? Вэй Усянь, несмотря на всё, не удержался: — Он уже жаловался на такую проблему с утра. Правда, тогда речь была о других людях. Уинин и Лань Хэ одновременно посмотрели на него. Вэй Усянь поднял руку. — Молчу. Цзинь Лин упрямо сжал зубы. — Я должен дать показания. Вэнь Цин сказала: — Ты должен не умереть от потери крови и стресса. — Я был там. — И почти остался там. Он вздрогнул. Цзинь Цзысюань тихо сказал: — Твои показания нужны. Но не обязательно в зале. Цзинь Лин посмотрел на него. Цзинь Цзысюань явно ещё не привык к тому, что каждое его слово сейчас может либо удержать, либо ранить. Но старался. Ужасно неловко. Почти трогательно. — Ты можешь дать их письменно. Или передать через меня. — Нет, — сразу сказал Цзинь Лин. Цзинь Цзысюань не обиделся. Только кивнул. — Тогда через Вэнь Цин? Она видела рану, стрелу, яд. — Нет. — Через Вэй Усяня? Цзинь Лин посмотрел на него так, будто тот предложил отдать показания ослу. — Нет. Вэй Усянь обиделся немедленно. — Почему это прозвучало хуже всех? — Потому что так и есть, — сказал Цзян Чэн. — Цзян Чэн! — Что? Ты бы начал с шутки, потом случайно сказал бы что-то ужасное, потом разозлился, потом Ханьгуан-цзюнь спасал бы всех от последствий. Лань Ванцзи спокойно сказал: — Вероятно. Вэй Усянь уставился на него. — Лань Чжань, ты должен был быть на моей стороне. — Я на твоей стороне. — Это было слишком быстрое предательство. Яньли тихо улыбнулась. Очень устало. Но улыбнулась. И этого оказалось достаточно, чтобы Вэй Усянь замолчал сам. Уинин посмотрела на Цзинь Лина. — Ты не хочешь, чтобы кто-то говорил за тебя. Он резко повернул голову. — Очевидно. — Тогда не отдавай весь рассказ. Дай только то, что можешь сказать без того, чтобы снова открыть рану. — Какая именно рана? — огрызнулся он. Уинин не моргнула. — Выбери ту, которая меньше кровит. Цзинь Лин замолчал. Цзян Чэн посмотрел на Уинин с почти злым вниманием. — Ты всегда так говоришь? — Как? — Будто режешь, но чтобы вытащить занозу. Уинин чуть подняла бровь. — А вы всегда замечаете только после того, как уже попытались укусить руку? Цзян Чэн усмехнулся. Коротко. Почти против воли. — Наглая. — Наблюдательный. — Это была похвала? — Не привыкайте. Вэй Усянь тихо, почти восхищённо прошептал: — Они уже повторяются. Это развитие отношений. Цзян Чэн и Уинин одновременно сказали: — Молчите. Пауза. Даже Лань Ванцзи посмотрел на них. Цзинь Лин слабо выдохнул: — О нет. Ещё одна пара. Цзян Чэн резко повернулся к нему: — Что?! Уинин одновременно: — Нет. Цзинь Лин, кажется, впервые за весь день выглядел почти довольным. — Я ранен. Мне можно говорить ужасное. Вэнь Цин сухо сказала: — Ещё немного — и я запрещу тебе говорить вообще. Он сразу прикрыл глаза. — Уже молчу. Тяжесть комнаты немного сдвинулась. Не исчезла. Но дала им несколько вдохов. Этого хватило, чтобы наконец начать думать. Цзинь Цзысюань подошёл к подносам у двери, но прежде чем открыть, посмотрел на Вэнь Цин. — Проверишь? Вэнь Цин кивнула. — Еду, воду, ткань, порошки в ткани, швы на одежде. Цзинь Цзысюань поморщился. — Швы? — Тебя сегодня пытались убить на дороге, а ты всё ещё веришь в невинность рукавов? Он посмотрел на рукава. Потом на неё. — Проверяй. Вэй Усянь тихо сказал: — Павлин взрослеет так быстро, что я почти горжусь. — Ещё одно слово, — сказал Цзинь Цзысюань, не оборачиваясь, — и ты сам будешь объяснять Яньли, почему её сын научился первому плохому прозвищу не от меня. Вэй Усянь прижал руку к груди. — Шицзе, он угрожает моему праву быть любимым плохим примером. Яньли, укачивая маленького Жуланя, сказала: — А-Сянь, ты справляешься сам. Цзян Чэн фыркнул. Вэй Усянь посмотрел на всех с предательски раненым видом. — Сегодня день коллективной жестокости. Но он улыбался. Слабо. Живо. Вэнь Цин проверяла подносы тщательно. Одежды оказались чистыми. Еда — тоже. В воде не было ни примесей, ни дурного запаха. Но она всё равно приказала сначала дать её одному из людей Цзинь Цзысюаня, который и так пил из этого источника. Цзинь Цзысюань не спорил. Это снова заметили все. Пока раненым раздавали чистую одежду, выяснилась новая проблема. Одежда была цзиньская. Не парадная, конечно. Простая. Гостевая. Но с золотой отделкой, пусть и скромной. Цзинь Лин посмотрел на неё так, будто ему предложили надеть собственную кожу. — Нет. Цзинь Цзысюань взял верхнее одеяние, развернул и нахмурился. — Тебе нужна чистая одежда. — Не эта. — Почему? Цзинь Лин посмотрел на него. Потом отвёл взгляд. — Потому что я не могу сейчас быть Цзинь Лином. Тишина. Цзинь Цзысюань медленно опустил одежду. Понял. Не всё, но достаточно. Взрослый сын не может выйти в зал в цветах ордена Цзинь, с лицом, в котором любой внимательный человек увидит слишком много, пока в соседней комнате лежит младенец с тем же именем. Цзян Чэн вдруг сказал: — Дайте ему фиолетовое. Все повернулись. Он стоял у стены, скрестив руки, и выглядел так, будто сказал что-то совершенно очевидное и не собирается объяснять. Цзинь Лин смотрел на него широко раскрытыми глазами. Цзинь Цзысюань тоже. Цзян Чэн раздражённо добавил: — Не парадное. Простое. Дорожное. Без знаков. У меня есть запасное. Вэй Усянь мягко сказал: — Цзян Чэн… — Что? — огрызнулся тот. — Он сам сказал, что я его вырастил. Значит, пусть хотя бы выглядит так, будто у него есть кто-то, кроме этих проклятых золотых стен. Цзинь Лин резко отвернулся. Слишком поздно. Все увидели. Цзян Чэн понял тоже, и тут же стал выглядеть так, будто хочет забрать собственные слова обратно, спрятать их, закопать, а потом обвинить всех вокруг, что они услышали. — Я не это… — начал он. Уинин сказала: — Не портите. Он резко посмотрел на неё. — Что? — Вы сейчас сказали хорошую вещь. Не пытайтесь немедленно ударить её сверху, чтобы она не выглядела мягкой. Вэй Усянь зажмурился. Цзян Чэн смотрел на Уинин так, будто окончательно решил: эта девчонка опаснее половины засады. — У тебя есть талант нарываться. — У вас есть талант подтверждать мои слова. Цзинь Лин с лежанки глухо сказал: — Фиолетовое подойдёт. Цзян Чэн тут же перестал смотреть на Уинин. — Хорошо. Слишком быстро. Потом кашлянул. — То есть… разумно. Цзинь Лин почти улыбнулся. Почти. — Ужасно скрываешь. — Заткнись. — Вот теперь узнаю. Яньли тихо отвернулась, прижимая младенца к себе. Цзинь Цзысюань смотрел на эту сцену с болью, но не ревнивой. Сложнее. Как человек, который уже понял: в будущем его сын принадлежал не только его отсутствию, но и чьей-то чужой неровной заботе. И если он хочет вернуть себе место, ему придётся не вырывать, а учиться стоять рядом. — Возьмём фиолетовое, — сказал он. Цзян Чэн коротко кивнул. Не благодарность. Но и не вызов. Уже много. Лань Хэ и Чжэнь помогли Цзинь Лину переодеться за ширмой под строгими указаниями Вэнь Цин, которая стояла рядом и повторяла: «плечо не поднимать», «не дёргаться», «если упадёшь — оставлю лежать». Цзинь Лин огрызался слабее обычного, что тревожило больше, чем если бы он кричал. Цзиньи из соседней комнаты тоже получил чистую одежду, посмотрел на золотую отделку и сказал: — Я выгляжу как человек, которого усыновили Цзини против воли. Вэнь Цин ответила из-за двери: — Если ты не переоденешься, я сама сделаю это против твоей воли. Цзиньи сказал: — Золото мне идёт. Цзинь Лин, уже за ширмой, хрипло произнёс: — Нет. — Ты меня даже не видишь! — Знаю тебя достаточно. — Жестокий человек. Чжэнь тихо засмеялся. И этот маленький смех вдруг сделал комнату чуть менее похожей на место казни. Когда Цзинь Лин вышел из-за ширмы в фиолетовом дорожном одеянии без знаков, Цзян Чэн отвернулся почти сразу. Именно поэтому все поняли: попало. Фиолетовый сделал взрослого Цзинь Лина ещё более невозможным. Без красной точки, без золота, с усталым лицом и перевязанным плечом, он вдруг стал похож не на наследника Башни Кои, а на того, кем его действительно сделала жизнь: ребёнка Пристани Лотоса тоже. Чужого и своего одновременно. Вэй Усянь смотрел на него долго. — Шицзе, — сказал он тихо. — Он правда ваш. Яньли подошла к взрослому сыну. Маленького Жуланя она передала Цзинь Цзысюаню, и тот, кажется, почти испугался, но удержал младенца осторожно. Очень осторожно. Яньли остановилась перед Цзинь Лином. — Можно? Она не уточнила, что именно. Коснуться. Обнять. Убедиться. Цзинь Лин сжал губы. Потом кивнул. Яньли обняла его осторожно, не задевая раненого плеча. Очень мягко. Так, словно он действительно был одновременно и взрослым юношей, и месячным младенцем, и всеми годами между ними, которых у неё украли. Цзинь Лин сначала стоял деревянно. Потом согнулся к ней. Беззвучно. Цзян Чэн смотрел в сторону так яростно, будто собирался убить стену, если та скажет хоть слово. Цзинь Цзысюань с младенцем на руках выглядел так, будто у него в груди одновременно появилась семья и открылась рана. Вэй Усянь снова почти отступил. Лань Ванцзи даже не дал ему сделать шаг. Просто оказался ближе. Вэй Усянь замер. — Я не сбегаю, — прошептал он. — Знаю. — Тогда почему… — Рядом. Вэй Усянь закрыл глаза. — Да. Уинин отвернулась к столу с едой. Не потому что ей не хотелось смотреть. Потому что хотелось слишком сильно. В её доме тоже когда-то были объятия. До старейшин. До красивых залов. До площади. До того, как брат надел её одежду и стал её отражением перед смертью. Она взяла чашку с водой, просто чтобы занять руки. Лань Хэ тихо подошёл. — Ты ела? Уинин почти рассмеялась. — Сейчас? — Да. — В комнате только что встретились мать и сын из будущего. — Поэтому ты не ела. Она посмотрела на него. — Ты иногда ужасно похож на Вэнь Цин. — Это, вероятно, комплимент. — Не привыкай. Он чуть улыбнулся. Маленько. Только для неё. И тут же протянул ей миску с кашей. — Ешь. Она вздохнула. — Вы все сговорились. — Нет. Просто в этом вопросе правда очевидна. Уинин взяла миску. Цзян Чэн, конечно, заметил. — Ещё одна, которая сама всех строит, а потом забывает есть? Уинин медленно повернула голову. — Вы хотите дать совет или просто нашли родственную проблему? Вэй Усянь тихо сказал: — Ох. Цзян Чэн прищурился. — Ты невыносима. — Я стараюсь быть полезной. — Не заметно. — Однако вы заметили, что я не ела. Он открыл рот. Закрыл. — Ешь, — сказал он зло. Уинин подняла миску. — Уже. Цзинь Лин, всё ещё в объятиях Яньли, вдруг тихо сказал: — Вот так он и заботится. Цзян Чэн замер. Уинин тоже. Цзинь Лин чуть отстранился от матери, вытер лицо рукавом и добавил, не глядя на Цзян Чэна: — Грубо. Словно ругается. Но это оно. Цзян Чэн резко отвернулся. — Ерунда. — Да, да, конечно. Яньли посмотрела на младшего брата с такой нежностью, что он, кажется, готов был выйти из комнаты просто ради самосохранения. Но не вышел. Не сейчас. Вэнь Цин поставила чашку с лекарством перед Цзинь Лином. — Выпей. Потом пойдём давать показания. — Я пойду? — Нет. Он тут же нахмурился. — Вы только что сказали— — Показания дадим здесь. Письменно. Я скажу медицинскую часть. Твой отец — что видел. Вэй Усянь — что видел. Ханьгуан-цзюнь — что видел. Лань Хэ и Уинин — про контуры и подготовку дороги. Чжэнь — про стрелу и нижний склон. Ты скажешь только одно: что закрыл Цзинь Цзысюаня от стрелы и видел стрелка. Всё. Цзинь Лин хотел спорить. Но слово «твой отец» ударило мягко и точно. Он посмотрел на Цзинь Цзысюаня. Тот держал маленького Жуланя и выглядел так, будто не имеет права двигаться, пока ему не выдадут подробное руководство. Но когда поймал взгляд взрослого сына, сразу сказал: — Я скажу. Цзинь Лин опустил глаза. — Не смягчай. — Не буду. — Не делай вид, что это была случайность. — Не буду. — И не позволяй им сказать, что Вэй Усянь— — Не позволю. Цзинь Лин замолчал. Потому что ему ответили именно так, как он хотел. И это было почти невыносимее, чем если бы с ним спорили. Вэй Усянь тихо сказал: — А-Лин… — Не надо, — сказал Цзинь Лин, но уже без злости. — Просто не надо опять выглядеть виноватым за всё на свете. Это раздражает. Цзян Чэн резко сказал: — Наконец-то кто-то это сказал. Вэй Усянь повернулся к нему. — Я всё ещё здесь. — Вот именно. Яньли мягко, но твёрдо сказала: — А-Чэн. Он замолчал. Вэй Усянь посмотрел на сестру. — Шицзе, когда ты так говоришь, у меня тоже возникает желание исправиться. — Тогда исправляйся, — сказала она. Он замер. Она смотрела на него не строго. Хуже. С любовью. — Не один, — добавила Яньли. Вэй Усянь не смог ответить. Лань Ванцзи ответил за него: — Не один. Цзян Чэн посмотрел на него снова, но на этот раз не стал язвить. Возможно, потому что устал. Возможно, потому что видел: Лань Ванцзи говорит это не для красивого жеста. А как факт, который собирается обеспечить лично. Подготовка к показаниям заняла меньше времени, чем ожидалось. И больше сил. Они разложили события по порядку. Уинин настояла, чтобы каждый говорил только то, что видел сам, а выводы отделяли от фактов. Цзян Чэн сначала сказал, что это очевидно. Потом, когда Вэй Усянь начал формулировать «ну, они явно хотели сделать из меня главного злодея», Уинин просто посмотрела на Цзян Чэна. Цзян Чэн раздражённо сказал: — Это вывод. Вэй Усянь обиженно поднял руки. — Теперь вы работаете вместе? — К сожалению, — сказала Уинин. — Временно, — сказал Цзян Чэн. Они посмотрели друг на друга. На этот раз без искры. Почти с взаимным раздражённым уважением. — Факты, — сказала Уинин. — Факты, — повторил Цзян Чэн. Вэй Усянь тихо прошептал: — Мне страшно. Лань Ванцзи сказал: — Пиши. — И ты туда же. — Мгм. Цзинь Цзысюань написал свою часть первым. Почерк был ровный, но на последней строке кисть всё же дрогнула: «неизвестная стрела была направлена в мою шею; раненый юноша, назвавшийся Мо Лином, закрыл меня собой и был поражён в плечо». Он долго смотрел на эту строку. Потом добавил: «Полагаю, целью стрелка было не задержание, а устранение свидетеля.» Уинин посмотрела. — Это вывод. Цзинь Цзысюань поднял глаза. — Я знаю. — Тогда напишите: «стрела была направлена в горло, что лишило бы меня возможности говорить». Он замер. Понял. — Да. И переписал. Вэй Усянь наблюдал за ней с новым выражением. — Хуайсан правда знал, кого отправляет. Уинин не подняла глаз. — Хуайсан знал, кого использовать. В комнате стало чуть тише. Не очень. Но достаточно. Цзян Чэн внимательно посмотрел на неё. — Тебя это злит. — Да. — Но ты всё равно делаешь. — Да. — Почему? Уинин наконец подняла глаза. — Потому что ненавидеть то, что тебя использовали, и понимать, что дело всё равно нужно сделать, можно одновременно. Цзян Чэн молчал секунду. Потом коротко сказал: — Верно. Уинин снова опустила взгляд к бумаге. Но внутри что-то дрогнуло. Он понял. Не её историю. Не её брата. Не площадь. Но саму форму боли — понял. Это было неприятно. И почему-то облегчало. Когда все краткие показания были готовы, Лань Ванцзи взял их и спокойно сказал: — Я передам брату. Вэй Усянь тут же поднял голову. — Ты один? Лань Ванцзи посмотрел на него. — Недолго. Вэй Усянь открыл рот, чтобы пошутить. Не смог. — Возвращайся. Просто. Слишком просто. Лань Ванцзи кивнул. — Вернусь. И вышел. Коридор снаружи был не пуст. Лань Сичэнь стоял неподалёку, как и обещанное спокойствие в человеческом виде. Рядом с ним — Не Минцзюэ, тяжёлый и мрачный, и Не Хуайсан, который выглядел так, будто случайно оказался в центре чужого политического пожара и очень хотел домой. Чуть дальше, слишком удобно у боковой колонны, стоял Мэн Яо. С опущенными глазами. С мягкой готовностью помочь. Лань Сичэнь повернулся к брату. — Ванцзи. Лань Ванцзи протянул ему листы. — Показания. Нужно заслушать сейчас. Лань Сичэнь взял бумаги. Его взгляд быстро скользнул по первым строкам, и лицо стало серьёзнее. — Сейчас? — До слухов. Не Минцзюэ кивнул сразу. — Правильно. Мэн Яо мягко сказал: — Это разумно. Но, возможно, сначала стоит дать раненым больше времени. Показания, данные в усталости и боли, могут быть оспорены. Лань Ванцзи посмотрел на него. Ничего не сказал. Просто посмотрел. Лань Сичэнь заметил. Он знал своего брата слишком хорошо, чтобы пропустить такую тишину. Ванцзи редко показывал неприязнь. Ещё реже — недоверие. И почти никогда — так открыто, даже без слов. Лань Сичэнь перевёл взгляд на Мэн Яо. Сердце, привыкшее видеть в нём мягкость, старательность и боль человека, которого слишком долго недооценивали, тут же попыталось найти объяснение. Он хотел помочь. Он сказал разумную вещь. Раненые действительно устали. Но Ванцзи смотрел так, будто эта разумная вещь была ножом, обёрнутым в чистую ткань. И Лань Сичэнь, не понимая угрозы, всё равно понял брата. Не полностью. Достаточно. — Брат Мэн, — сказал он мягко. — Именно чтобы раненым не пришлось повторять это много раз, лучше зафиксировать показания сейчас, в присутствии глав. Потом им дадут отдохнуть. Мэн Яо поднял глаза. Улыбнулся. Слишком тепло для отказа. — Конечно, эр-гэ. Не Минцзюэ нахмурился. — Тогда чего стоим? Хуайсан за его плечом тихо пискнул: — Дагэ, может, я… — Ты тоже пойдёшь. — Но я же ничего не видел! — Зато много слышишь. Хуайсан закрылся веером. — Это несправедливое обвинение. Лань Ванцзи, уже разворачиваясь обратно к комнате, остановился на мгновение. Хуайсан посмотрел на него поверх веера. И снова — на долю вдоха — их взгляды встретились. Хуайсан ещё не знал. Но будущий Хуайсан уже стоял где-то за его плечом. Лань Ванцзи ничего не сказал. Вернулся внутрь. И пока дверь открывалась, Уинин увидела за его плечом коридор, Лань Сичэня с бумагами, Не Минцзюэ, Хуайсана и Мэн Яо, стоящего чуть в стороне. Мэн Яо улыбался. Не им. Ситуации. Вежливо. Мягко. Как человек, который ещё не проиграл ни одного хода, даже если доска внезапно стала другой. Уинин встретила его взгляд. Он поклонился ей едва заметно. Она не ответила. Дверь закрылась. — Он там? — спросил Цзинь Лин. Лань Ванцзи кивнул. — Да. Цзинь Лин выдохнул сквозь зубы. — Он улыбается? — Да. — Ненавижу, когда он улыбается. Цзян Чэн резко спросил: — Что он сделал в будущем? В комнате снова стало опасно. Вэй Усянь медленно поднял взгляд. Уинин сказала: — Не сейчас. Цзян Чэн вспыхнул: — Опять? — Да. Потому что если сейчас это прозвучит вслух, вы войдёте в зал не с фактами о засаде, а с лицом человека, который уже выбрал виновного. И он это использует. Цзян Чэн стиснул зубы. Уинин добавила тише: — Сейчас он должен выглядеть полезным, а мы — справедливыми. Пусть он помогает. Пусть улыбается. Пусть несёт одежду, еду, готовит зал и делает вид, что стоит на стороне порядка. Чем больше он делает при свидетелях, тем меньше пространства у него останется, когда факты начнут мешать его версии. Вэй Усянь посмотрел на неё с неожиданным вниманием. — Ты говоришь как Хуайсан. Уинин поморщилась. — Оскорбительно, но, вероятно, заслуженно. Цзинь Лин пробормотал: — Глава Не был бы доволен. — Будущий глава Не, — поправил Чжэнь тихо. — К сожалению, — сказал Вэй Усянь. — Настоящий пока делает вид, что хочет спрятаться за веер и не участвовать. Лань Хэ спокойно заметил: — Он уже участвует. — Да, — сказала Уинин. — Просто ещё не знает, кем станет. За этой фразой снова встала тень зеркала. Но никто не стал трогать её вслух. Цзинь Цзысюань передал маленького Жуланя Яньли, затем поднялся. — Я иду в зал. Цзинь Лин тут же попытался приподняться. — Я— — Нет, — сказал Цзинь Цзысюань. — Ты не можешь просто— — Могу. Я твой отец. Слова вылетели резко. И сразу ударили обоих. Цзинь Цзысюань замер, будто понял только после того, как произнёс. Цзинь Лин тоже. Потом медленно лёг обратно. — Нечестно, — прошептал он. Цзинь Цзысюань сел рядом на край лежанки. — Да. Не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто согласился. — Но я всё равно пойду. И скажу то, что видел. Не вместо тебя. За тебя — пока ты не можешь. Цзинь Лин сжал губы. — Не смей умереть в зале. Цзинь Цзысюань моргнул. — Я не собирался. — Ты и утром не собирался. В комнате никто не улыбнулся. Цзинь Цзысюань медленно выдохнул. — Хорошо. Не умру. — Поклянись. — А-Лин… — тихо сказала Яньли. Но Цзинь Цзысюань уже понял. Он положил руку на здоровое плечо сына. — Клянусь, что не пойду умирать один, не стану играть в героя, не позволю никому увести разговор от фактов и вернусь сюда после показаний. Цзинь Лин смотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Хорошо. Цзян Чэн вдруг сказал: — Умеешь же нормально формулировать. Цзинь Цзысюань поднял голову. — Я не настолько бесполезен, как вы оба привыкли думать. Вэй Усянь мягко сказал: — Сегодня заметили. Цзинь Цзысюань посмотрел на него. В этих взглядах ещё было много старого: раздражения, неловкости, взаимных уколов, слишком разных характеров. Но теперь между ними лежала дорога Цюнци, кровь Цзинь Лина и правда, которую они оба решили не отдать слухам. Это ещё не было доверием. Но уже было чем-то, из чего доверие могло вырасти, если никто снова не умрёт по дороге. — Идём, — сказал Цзян Чэн. Вэнь Цин сразу: — Я остаюсь с ранеными и госпожой Цзян. Яньли подняла голову. — Я тоже должна дать показания? Уинин мягко сказала: — Не сейчас. Ваше имя уже использовали как часть приглашения. Если вы выйдете первой, они попытаются превратить это в семейную драму, а не в расследование засады. Яньли посмотрела на неё. — А если я хочу быть там? Уинин замолчала. Хорошо. Это был тот самый край, о котором она сама говорила Цзян Чэну. Не делать из Яньли пленницу будущего. Она чуть поклонилась. — Тогда вы имеете право быть там. Но не как доказательство чьей-то невиновности. Как хозяйка праздника, чьё приглашение использовали для засады. Цзян Чэн хотел возразить. Яньли посмотрела на него. Он закрыл рот. Вэй Усянь тихо сказал: — Шицзе… — Я не буду говорить о будущем, — сказала она. — Но о том, что я действительно отправляла приглашение А-Сяню, и что никто не имел права превращать его в ловушку, я скажу. Вэй Усянь снова выглядел так, будто его сейчас аккуратно разорвут на части. Лань Ванцзи сказал: — Правильно. Яньли благодарно кивнула ему. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзи так, будто тот только что сделал невозможное: поддержал Яньли и удержал его от паники одним словом. Цзинь Лин тихо сказал: — Она всегда была храбрее вас всех. Цзян Чэн резко: — Это я знаю. Яньли улыбнулась ему. — Тогда доверься мне. Цзян Чэн выглядел так, будто это требование было хуже любого боя. Но сказал: — Хорошо. Неловко. Грубо. Правда. В зал решили идти так: Цзинь Цзысюань впереди как хозяин и пострадавшая сторона. Рядом Яньли — не как слабая жена за спиной мужа, а как человек, чьё приглашение стало частью преступления. Следом Вэй Усянь и Лань Ванцзи. Потом Цзян Чэн. Уинин и Лань Хэ — с бумагами и схемой дороги. Чжэнь остаётся с Цзинь Лином, чтобы тот не встал из упрямства. Вэнь Цин остаётся врачом при раненых, но её медицинные записи передадут в зал, и если понадобится, её позовут. Цзинь Лин был недоволен. Но слишком устал, чтобы победить всех сразу. — Если они начнут врать, — сказал он, — позовите меня. Цзян Чэн сухо ответил: — Если они начнут врать, ты услышишь крики отсюда. Цзинь Лин посмотрел на него. И впервые за всё время почти спокойно сказал: — Да. Услышу. Цзян Чэн отвернулся первым. Вэй Усянь мягко улыбнулся. — Вот теперь я правда волнуюсь за зал. — И правильно, — сказал Цзян Чэн. Перед выходом Уинин задержалась на секунду. Снова посмотрела на золотые стены. На закрытую дверь. На отражение в чаше воды. В этом доме всё было слишком похоже на её прошлое, чтобы она могла позволить себе расслабиться. Но теперь рядом были люди, которые хотя бы начинали понимать: красивое место не становится безопасным оттого, что в нём подают чистую одежду и тёплую кашу. Лань Хэ остановился рядом. — Готова? Уинин посмотрела на него. — Нет. Он кивнул. — Я тоже. Она почти улыбнулась. — Хорошо. — Хорошо? — Значит, мы хотя бы честны. Дверь открылась. И Башня Кои снова встретила их золотом, взглядами и слухами, которые уже ждали, кто первым ошибётся.